Магнитные бури
нашего Отечества

Из книги воспоминаний спецпереселенцев
собранных Хибинским мемориалом

../l_tt (5K)

Воспоминания ФЁДОРОВОЙ (ДУДНИК) Зинаиды Осиповны


В начале марта в Хибинское общество «Мемориал» пришло письмо от Зинаиды Осиповны Федоровой, пенсионерки из города Апатиты. Зинаида Осиповна писала, что прочитала и «Кировском рабочем» корреспонденцию Т. Цветковой «И это тоже о нас...», и ей захотелось поделиться своими воспоминаниями. Перенесенные два инфаркта не позволили прийти на собрание общества «Мемориал» и поэтому члены общества навестили ее дома.
Мягкая, приветливая, деятельная, а главное — неравнодушная, внимательная и отзывчивая к каждому, с кем сталкивала жизнь, Зинаида Осиповна близко к сердцу приняла те события, которые происходят сейчас в нашей стране. Она очень хотела помочь воссоздать полную, честную историю Кольского края, успеть сказать добрые и правдивые слова о тех, кто исчез в неизвестности. Поэтому передала нам фрагменты из своих воспоминаний. Это было шестого апреля, а еще через несколько дней ее не стало.
«Никто не забыт, и ничто на забыто» — пусть эти слова будут светлой памятью Зинаиде Осиповне Федоровой!
Е. Ф. ТОРОПУШИНА

Правдивые слова о времени былом

АЗ.О. Федоова родом из села Махновка (ныне село Комсомольское Казатинского района Винницкой области). Реабилитированы 15.09.92 года Мурманским УВД.

Было это в конце 30-х —40-х годов. Мы жили в Кировеке, в Нагорном переулке. Набегавшись, светлой летней ночью не могла уснуть, Выходя, услышала четкие, резкие слова: «Именем закона —- откройте!» Увидела около комнаты 34 мужчин в гражданской одежде и других, в фуражках с малиновыми околышами. Остановилась, сразу услышала строгое: «Проходи, девочка». Прошла в комнату, разбудила родителей, сказала, что пришли к Куликовым.
В окно мы увидели, что между нашим домом и магазинчиком стоит крытая грузовая машина (мы знали, что ее называют «черный ворон»). По т ом услышали, как все выходят, я в окно увидели, что Куликова посадили в эту машину и увезли.

Семья Куликовых жила жизнью не совсем обычной дли нашего барака. Во-первых, у них не было матери и они мало общались с дугими, так как общение между соседями поддерживали женщина, дети. Дочери и сыну Куликова было за двадцать. Дочь, кажется, работала в парикмахерской, а сын учился (наверное в Горном техникуме).
Куликова мы считали интеллигентом, он носил галстук, работал где-то в конторе. Единственное общение мужчин в нашем бараке было: поздороваются, вместе покурят и послушают радио в коридоре.
Еще отмечу, что в то время люди очень мало пили, если кто из отцов выпивал, то матери старались, чтобы дети не видели пьяного отца. Водка в магазине была постоянно и довольно-таки дешевая.

Больше мы Куликова не видели, и родители не говорили об этом, такое было время. Куда девались взрослые дети Куликова — не помню, но в 1940 году у моей сестры родилась дочь, и ей с мужем дали комнату Куликова.

Зацепился в памяти другой случай. Дети этого микрорайона учились в 29-й железнодорожной школе (теперь она, кажется, 12-я). Был у нас преподаватель географии и Конституции, по национальности еврей - Гойхберг (Исаак или Исаакович). У него была очень хорошая дикция, говорил вдохновенно, слушать его было интересно.
Однажды на линейке директор школы Н. П. Рудин объявил, что наш преподаватель Гойхберг арестован как враг народа, и еще что-то говорил, а мы стояли удрученные и испуганные, но как дети скоро и этот случай забыли.

В доме и в школе абсолютное большинство было русских, но немало жило и других национальностей: украинцы, белорусы, поляки, немцы, татары, финны... В нашем бараке жили немцы Пааль (старший дома). Он достал занавес; прибив ролики, отделили часть коридора. Собирались люди, и мы, дети, «давали представление», маршировали с флажками, ставили басни Крылова, читали стихи.

Другая семья немца — Бич, они состояли в родстве с норвежской семьей Ланкинен (сестры). В семье Бич были дети Тереза и Яков (старше нас), а у Ланкинен — Мария и Петр (мать их звала Марнхен и Пэтэр). Мы с Машей и Петькой дружили; играли в «театре». В комнате у Ланкинен для всего было свое постоянное место. В еде они отличались умеренностью, но с разнообразием. Мне как гостье даже давали полкружочка лимона, наши родители такого не покупали (хотя карточная система уже была отменена, и мы не голодали; ели «полубелый» пшеничный хлеб).
Однажды мы узнали, что немцев выселяют (опять говорилось — вредители). Товарные вагоны стояли не на вокзале, а где-то около фабрики. Прощаясь с Машей и конопатым Петькой, мы плакали, так как это коснулось нашей юношеской жизни. Было лето, очевидно, 1940 года. В то же время была выслана семья нашего сокурсника из ФАШ фельдшерско-акушерской школы) Людвига Люблинского.
Я получила письмо от Маши с Алтайского края. Переписка по какой-то причине быстро прекратилась, может быть это исходило от Маши, может, от меня: новые подруги, студенчество, новые событий...
Очевидно, в то же время выслали и финнов, что жили в бараке № 2 тоже в Нагорном переулке, весь дом был заселен семьями этой национальности. Мы с ними почему-то не дружили, а дразнили и швыряли снежками (они нам отвечали тем же). Но все-таки они иногда катали нас на «финских» санках с длинными полозьями. Потом мы научились из толстого железного прута изгибать полозья наподобие «финских» и в зимнюю пору часто по несколько человек неслись на них по улице.

Все эти важные и тяжкие события в нашем детстве и юности были скоро проходящими, но по какой-то причине не стирались в памяти, а при гласности воспоминания как бы ожили. Иной раз сама удивляюсь — некоторые события, касающиеся меня, близких людей, начисто стерлись в памяти, а эти — живы.

Мой отец, Дудник, Иосиф Иосифович, родился в 1886 году в селе Махновка (ныне село Комсомольское Казатинского района Винницкой области), Примерно в 1930 году, когда мне было семь лет, был, арестован, осужден по ст. 58 и сослан в Медвежьегорск.

В начале 30-х годов на Украине был гопод. Люди, оставшись без хлеба, сразу обеднели — не стало одежды, обуви, распространились болезни.

Нам было еще труднее других, так как остались без отца, а нас у мамы было четверо. /Долгие годы я думала, что голод был из-за неурожайных лет. Только в период гласности узнала, что урожая были неплохие, но все забирали в заготовку.
Несмотря на то, что одни обрекали народ на голод и вымирание, другие, как могли, спасали детей. Нас собирали в школе в основном не для того, чтоб учиться, а чтобы чем-нибудь покормить.
Сторож школы заставляла нас очищать от гряэи ветхую, развалившуюся обувь, а тем, кто приходил босиком, давала под ноги сухую мешковину, чтоб немного согреть ноги (даже осенью по грязи и заморозкам некоторые дети ходили босиком). Босые оставались в школе и занимались какими-либо делами, обутые шли в поле собирать колоски зерновых, стручки и горошины бобовых. Даже такое дело, как сбор колосков, разрешалось только школам.

Много обязанностей было у учительницы: учить нас, ходить вместе с нами в поле, добывать еще что-нибудь из еды. Каждый день нас чем-нибудь кормили: супом-затирухой из порушенного на ручных жерновах зерна, гороховой похлебкой с двумя-тремя капельками жира, иногда давали кусочек (со спичечный коробок) тяжелого мокрого хлеба, а случалось, и маленькую конфету.

Дома у нас месяцами не было ни кусочка хлеба, картошка тоже была съедена, да еще нас обворовывали. Единственная еда — суп из лебеды, заправленный стаканом молока. Да, у нас была корова — первотелок, которая давала очень мало молока, так как у нее корма не было.
Мы приносили ей (за пазухой) пучки травы, сорванные на полях, сдирали с крыши солому, секли и запаривали. И берегли ее от воров днем и ночью. В общем, корова и школьная еда спасли нас, детей, от голода и смерти.
Мама со старшей дочерью работали в колхозе.

После лагерного (или тюремного) заключения отца выслали в 1933 году на поселение в Хибиногорск (с поражением в правах). Получив письмо от отца, мама, взяв меня (младшую), поехала с Украины на Север.

Отец работал на строительстве кинотеатра «Большевик», жил в подселения у семьи Сыченовых из пяти человек (12 кв. метров), с нами стало восемь человек. Вскоре мы с мамой уехали обратно, чтобы продать хату и совсем переселиться в Хибиногорск, где был отец, где. по карточкам давали хлёб. Сделали это в 1934 году мама и трое нас детей. Отцу дали комнату в новом бараке в Нагорном переулке. Отец стал работать на почте, мама дворником в домоуправлении.
Наших родителей очень уважали соседи, называли по имени-отчеству. Отец, хоть и крестьянин, владел столярным делом. В комнате у нас вся мебель была сделана его руками. По просьбе соседей он ремонтировал электроплитки, делал из бутылок стаканы, проволокой скреплял треснутые тарелки.

В нашем З4-комнатном двухэтажном бараке жили Сапожниковы, Чугуновы, Мищерековы, Сафроновы, Андрощенко, Дудник, Спасские, Шиловы, Растороповы, Крюковы, Павловы, Турбачевы, Боровских. Абсолютное большинство были спецпереселенцы. Несмотря на неравные социальные права, в бараке жили дружно, не было оскорблений, ссор из-за детских конфликтов. Коридор, общественные места содержали в чистоте, очень мало выпивали. Около барака были садик и клумба, а там же и участок земли, где любой, кто хотел, мог иметь грядку и выращивать картофель.

В июле 1941 года отец остался один. Семью эвакуировали в Архангельскую область, а меня, студентку III курса фельдшерско-акушерской школы, направили на строительство оборонительных сооружений за Кандалакшу (в качестве практики). Вернулись наши из эвакуации весной 1945 года.

Возвращаясь к вопросу, за что был осуждён мой отец, отмечаю, что я эту тему я с отцом не говорила (тем более, я, младшая). Но из разговоров мамы, позже родни, услышала, что отец пострадал «за язык». Возвращаясь поздно вечером, он увидел, как председатель сельсовета увозил на возу скарб (мебель и вещи), а ночью случился пожар, сгорела старая хата председателя и так как она была застрахована — получил страховку. Отец открыто заявил, что председатель сам ее поджег, чтоб получить страховку. Мама его предупреждала: «Ой, молчал бы ты!» Вскоре отца арестовали. Люди говорили, что этот человек — председатель - написал дорос. Надо сказать, что во время немецкой оккупации он работал на немцев, а при их бегстве 6 1943 году ими же был расстрелян.

В 1947 году отцу на две недели разрешили поехать в родное село, С какой радостью он — бывший крестьянин, хороший столяр, увлеченный пчеловод - через 17 лет ехал в родное село: навестил родню, увидел хату, которую строил в 1922 году (но уже перестроенную), увидел брата и у племянника домики - ульи с пчелами. Он как будто чувствовал приближение конца жизни. На следующий год его не стало. Похоронен на 16-м км, там же покоится прах мамы, умершей через три года.

ФЁДОРОВА Зинаида Осиповна.




Из книги воспоминаний спецпереселенцев:

Введение
С.А. Беляков
Л.Д. Зверев
Т.И. Хяннинен Аксель Келлинсалми П.Т.Шамарина
О.И. Бурова А.М. Бондарева З.А. Мейке
В.И. Федоров А.С. Гапова (Долгова) Л.Е. Титов
А.П.Тяжких З.О. Федорова (Дудник) Ю.И. Аверина (Мурукина)
Э.А. Аншиц М.М.Афанасьева (Иванова) М.И. Бабурина (Мошкова)
Л.Е. Гудовская (Зинченко) А.И.Ермоченко (Дорошенко) О.В. Ершова (Соколова)
И.Ф. Яковенко З.Я. Малыгина (Тимошина) Е.В. Махотько
З.В. Немчир (Голышева) У.С. Мельникова К. З. Мильчевская (Плотникова)

L3HOME       Хибинский мемориал        А.Г. Лермонтов      Кадеты
This page was created by Leonid Lazutin lll@srd.sinp.msu.ru
     1.1. 2010