|
Армейская общевойсковая жизнь закончилась внезапно – дорожно- строительные части передали
в НКВД вместе со всем командным составом, а солдат заменили заключенными. Никакого права
выбора не было, даже думать об этом было опасно.
Отец рассказывал, как они вывозили из затерянных в тайге лесопунктов больных и голодных
зэков, как срочно грели воду и отмывали их в импровизированных банях. Как приходил к нему
испуганный врач, жаловался, что из-за отсутствия лекарств и еды ему не предотвратить
больших потерь, и за это не оказаться самому в лагере…
Через какое-то время отца назначили командиром стройки, или дорожного стройотряда.
В какой-то мере это было для них благополучное время, жили в отдельном доме, вернее в
половине дома, в поселке все к ним относились хорошо, и не потому, что отец был начальник,
а скорее благодаря маме, которая всю жизнь свою дружила со всеми, опекала, согревала
своим теплом.
 С заключенными отец
встречался только на строительстве дороги, лагерем командовали другие.
В основном здесь сидели уголовники и бытовики, но конечно, были и политические.
- Так мы их не называли, - говорил отец, - сидели люди за неосторожные разговоры,
за анекдоты. Это все знали, что болтать опасно, понимал, глядя на таких заключенных, что
поступили с ним чересчур строго, но говорить об этом было нельзя. Была другая категория,
бывшие руководители, про таких говорили – «полетел», а за что, кто знает?
Некоторые просто по знакомству – например, из институтских однокашников полетели
некоторые студенты - родственники видных «троцкистов» и даже друзья этих студентов.
О том, что отец был арестован, у нас дома не говорили. Проговаривались во время застолья,
оттуда я и узнал,
услышал и про арест отца, и про других. Когда приезжали старые знакомые, начинались воспоминания
и тут часто звучало - этого взяли в тридцать седьмом, этого еще раньше ...
После смерти Сталина и доклада Хрущева говорить стали авободнее.
В 1989 я записал разговор с отцом, где распрашивал его об аресте и заключении. Это - на отдельной
странице. Здесь - осколки прошлых разговоров с мамой и отцом.
Дома, у них при аресте ничего подозрительного не нашли, забрали японские пластинки и патефон –
потом к букету добавили и шпионаж в пользу Японии. Хотя все тогда пластинки покупали свободно – японцы за какую-то
концессию, что ли, расплачивались товарами.
Отец знал или догадывался, кто его сдал. Или дал повод. Тогда у каждого начальнка бвл прикрепленный порученец. Классово надежный. У меня был балтийский матрос. Его главная задача была ездить всюду со мной и следить, чтобы не вредил и не высказывался. Он и ездил. Потом смотрю, он стал командовать. Увидел, как я отверткой проверяю глубины и качество дорожного полотна, и сам ткнет отверткой и высказывается.
Я его резко оборвал, при людях. Делай свое дело, а в мои дела не лезь. Вот он и настучал.
А после ареста и других заставляли вспоминать что-нибудь порочащее.
Был у меня бухгалтер,
по фамилии ** (я не не запомнил, ЛЛ), еврей, такой медлительный, занудливый. все бумажки
чтобы были в порядке. Я его не любил и часто ругался, нетерпелив был. Так вот он при допросе сказал:
- Я от Лазутина никаких высказываний не слышал, считаю его хорошим инженером и порядочным человеком.
Я как потом узнал об этом от Веры, переживал, что так в нем ошибался.
Когда отца забрали, все переменилось и у мамы начались черные дни.
 Заболела Лариса, врач не приходил, боялся, девочка умерла. Хоронить на кладбище не разрешили, сказали – дочери врага народа место в общей лагерной могиле.
- Я отнесла гробик к лагерным воротам, вышел заключенный, такой большой детина, сказал,
не бойся, мама, похороним твою дочку по человечески. И унес.
А еще когда гроб был дома, к маме пришли двое, из тех, что даже были раньше в их доме гостями, и сказали, чтобы убралась отсюда через 24 часа. И благодари свое брюхо, что не взяли тебя вместе с мужем. ( Это был я в этом брюхе).
И поехала мама через всю страну в Новороссийск, к родителям.
Я родился 12 октября 1938 года, и был назван именем отца, о котором ничего не было
известно, жив ли, нет. И фамилию Лазутин дала мне мама, хотя сама носила тогда еще
фамилию Ананич и с папой они состояли в гражданском браке, без регистрации.
Ей говорили, что это очень опасно, но она никого не слушала. Через два месяца мама оставила меня у бабушки Ана и дедушки Феде и уехала в Хабаровск.
Отец провел в следственном изоляторе полтора года. Ему предъявили обвинение по 38й статье, несколько пунктов, так называемый букет. В лучшем случае это обещало 25 лет лагерей, а скорее всего – расстрел.
Отец отказался признать вину и подписывать какие там для этого следует бумаги.
Рассказывал он об этоих днях неохотно, но кроме конвейера и избиений применял следователь такой прием: привязывал шпагат к половым органам, конец, переброшенный через петлю на потолке, был в руке у следователя. Дергая за шпагат, он спрашивал:
- Согласен подписать?
И получив отрицательный ответ, дергал снова, пока отец не терял сознания.
Мама рассказывала, как вскоре после освобождения шли вдвоем по улице и увидели на другой стороне этого следователя. Отец рванулся к нему, но мама повисла у него на шее, не пустила. Тот их тоже увидел и пустился бежать со всех ног.
– Я бы, конечно, его убил, - добавлял к рассказу папа, а она отвечала
– И снова бы сел. А его и без тебя расстреляли потом.
Папа рассказывал, что сидел с ними чекист, бывший начальник лагеря в Посьете. Был он очень силен,
настоящий богатырь, и обращался с зеками строго, если не сказать - сурово. Было так, что он схватил за шиворот
какого-то сильно провинившегося зека, подтащил к воротам, вышвырнул наружу и тут же пристрелил – за попытку к бегству.
Так вот его в тюрьме с допросов каждый раз приносили окровавленного, избитого до потери сознания. Его уговаривали
сокамерники, держись спокойней, не лезь на рожон, но он не только оскорблял следователей, а действительно пытался
схватить за горло. Кончилось тем, что после очередного допроса он умер.
Мама приехала в Хабаровск и пошла в тюрьму, просить о свидании и разрешении на передачу. Конечно, о свидании не могло быть и речи, и передачу следователь долго не разрешал, то говорил, что отец наказан, в карцере, плохо себя ведет.
Наконец разрешил, но с издевкой: приносите завтра не позже 9 утра. А уже под вечер, и магазины скоро закроются, и отоваривают почти везде только по карточкам, и очереди.
Мама безрезультатно бегала от магазина к магазину. В последнем, после отказа пошла к завмагу и не смогла говорить, разрыдалась.
Завмаг, пожилой еврей, успокоил ее и выслушал, а потом вызвал кладовщицу и протянул ей мамин список разрешенных к передаче продуктов, сказал
– Выдайте все по списку, деньги не берите.
И сказал, маме, когда та ушла
– Не благодарите, милая, может и моим там кто-нибудь поможет. И приходите еще, не стесняйтесь.
Люди оставались людьми даже в то страшное время. И приютил маму на это время в своей семье какой то чекист из высоких начальников, не побоялся, хотя многие знакомые отворачивались, не узнавали.
А вот узнал маму и бросился ее обнимать старый грек, выселенный из Новороссийска на Дальний Восток. Был он уличным сапожником в Новороссийске на Горке, и окрестные дети, и мама в том числе, его дразнили, какую то фигуру из пальцев сооружали, от которой он свирепел и гонялся за детьми, кидал в них сапожные щетки.
А здесь бросился обнимать, Ах, Верочка, как я рад тебя встретить!
Ну вот, мама носила редкие передачи, следователь медленно кромсал на мелкие куски хлеб, сыр, и все прочее, мало ли что, не подложила ли ты сюда что-нибудь недозволенное.
Наступило некоторое затишье, и как то ведя отца на допрос солдат сказал ему тихо
– Ежова сняли!
Отец в кабинете показал пальцем на все еще висящий портрет Ежова, сказал следователю:
- Сними со стены эту сволочь!
- И он бегал вокруг меня, - рассказывал папа, - шипел от злости, но ударить
побоялся, отослал в камеру небитым.
И в один прекрасный день в камеру пришла присланная из Москвы тройка в сопровождении
начальства. Начальник тюрьмы по очереди называл заключенных, говорил, по какой статье
обвиняются, приезжие задавали вопросы, беседовали вежливо, что то записывали и переходили
к следующему.
Затем начальник сказал
- Все,
– и все группа повернулась к выходу.
Тут отец сказал:
- А про меня почему забыли?
Руководитель тройки (старый питерский рабочий, говорили мне родители), повернулся и
спросил, в чем дело. Начальник тюрьмы стал что-то ему шептать на ухо, но то его прервал:
- Почему отправили, когда?
Оказалось, что узнав о предстоящем пересмотре дел приезжей комиссией, дело отца отправили
в Москву, в высшую тройку (Сталин, Молотов, Берия, так вроде бы), что почти автоматически
означало – расстрел.
Но старик приказал дело с поезда снять и вернуть обратно. Мама, конечно, знала, что
работает тройка, что многих уже выпустили. И ходила каждый день узнавать о судьбе мужа.
И однажды поздно вечером ее принял начальник тройки и сообщил, что ее муж, Лазутин
Леонид Григорьевич, признан невиновным, и что завтра утром его выпустят из тюрьмы.
- Почему утром? – спросила мама. - Если невиновен, отпустите сейчас.
- Сейчас поздно, может быть он уже спит, да и персонал отсутствует. Уж подождите до утра.
Не помню подробностей разговора, но мама настояла на своем.
И папу выпустили не дожидаясь утра. Ему вернули партбилет, восстановили в звании и сказали:
- про эти полтора года забыть, на распространяться, в анкетах об аресте не писать.
Ничего этого не было.
Где то я прочел, что со сменой Ежова на Берию было выпущено 34 тысячи человек.
Сработала страшная, если вникнуть, фраза Сталина в адрес Ежова:
- Слишком много невинных людей убил…
Вот так закончился дальневосточный период жизни моих родителей. | |
Хабаровск упоминался часто на поздней стадии, когда отец был под следствием.
В Посьете, поселке, названном в честь одного из офицеров-первопроходцев Дальнего Востока,
жили, повидимому, относительно долго. Бараки, где семейные площади отделялись простыней,
повешенной на веревке, какие-то корейские фанзы, лагерный поселок без имени,
просто- у нас в поселке… )
)
)
)
)
)
