РОДОВЫЕ КОРНИ

Мои родители
Л.Г. и В.Ф. Лазутины на Дальнем Востоке


Про дальневосточный период жизни моих родителей я знаю не так уж мало, в разговорах они часто вспоминали о нем, чаще что-нибудь смешное, забавное.
Трагические страницы открывались медленно и только в последние годы. К сожалению, основные вехи – адреса и даты – не задерживались в памяти и выстроить рассказ в какую-либо связную схему выстроить не смогу.

На Дальнем Востоке

tolik (22K)Хабаровск упоминался часто на поздней стадии, когда отец был под следствием. В Посьете, поселке, названном в честь одного из офицеров-первопроходцев Дальнего Востока, жили, повидимому, относительно долго. Бараки, где семейные площади отделялись простыней, повешенной на веревке, какие-то корейские фанзы, лагерный поселок без имени, просто- у нас в поселке…

Жизнь была тяжелой, без элементарных удобств, без врачей и лекарства. Первый сын, Толик, названный так в часть маминого брата, прожил недолго, два года. Сохранилось несколько его фотографий, снятых на Дальнем востоке и в Новороссийске, куда они один раз приезжали в отпуск.
Потом была Лариса, умерла совсем маленькой. Об этом дальше.
В воспоминаниях о детях мама вспоминала редко, таила в себе.
Неустроенность быта отступала на задний план перед молодостью и дружеской приязнью. Друзья, офицеры-дорожники, с которыми дружба продолжалась всю жизнь, «Володька и Муська» Рыбниковы – родители встретились с ними снова много позже, в Краснодаре и передали нам с Зефой, по наследству, дружбу с сыном, Юрой Рыбниковым и Алочкой, его женой. Теперь уже и Юры нет, и их сыновья, Игорь и Дима, не считают нас чужими….

Итак, отец был послан на Дальний Восток по «добровольному» призыву в порядке партийной дисциплины. Строил дороги в тайге, помню одно направление из бухты Посьет – на озеро Хасан.
Из рассказов остался в памяти о встрече с маршалом Блюхером.
Папа ехал по дороге вечером с шофером на своей эмке, увидели стоящую эмку, остановились. Молодой офицер – адбютант, водитель и Блюхер.
-Слушай, лейтенант, - сказал Блюхер,
- у меня машина сломалась, я возьму твою, пришлю утром обратно.
И уехали. Было довольно холодно, к тому же хотелось есть все больше и больше. А у маршала на заднем сиденье чемоданчик. Папин водитель предлагал глянуть, может там что съедобное. Но папа все сомневался, про крутой нрав Блюхера ходили истории. Потом все же решился, была не была, голод не тетка, и открыл чемоданчик. Там оказалась не только закуска, рассказывая о которой и через сорок лет отец жмурился от удовольствия, но и бутылка коньяка. Все это они уговорили, а утром без последствий вернулись домой.


Дедушка Федя и бабушка Аня,
тетя Рая, мама, папа, и два Толика


Дядя Толя и Толик


С первым внуком


Рыбниковы и Лазутины-старшие,черверть века спустя


В.И.Рыбников, Б.И. Крайнев, Л.Г. Лазутин, В. М. Вартанян


мама

Армейская общевойсковая жизнь закончилась внезапно – дорожно- строительные части передали в НКВД вместе со всем командным составом, а солдат заменили заключенными. Никакого права выбора не было, даже думать об этом было опасно.
Отец рассказывал, как они вывозили из затерянных в тайге лесопунктов больных и голодных зэков, как срочно грели воду и отмывали их в импровизированных банях. Как приходил к нему испуганный врач, жаловался, что из-за отсутствия лекарств и еды ему не предотвратить больших потерь, и за это не оказаться самому в лагере…

Через какое-то время отца назначили командиром стройки, или дорожного стройотряда.
В какой-то мере это было для них благополучное время, жили в отдельном доме, вернее в половине дома, в поселке все к ним относились хорошо, и не потому, что отец был начальник, а скорее благодаря маме, которая всю жизнь свою дружила со всеми, опекала, согревала своим теплом.
vfl-37 (38K)С заключенными отец встречался только на строительстве дороги, лагерем командовали другие.
В основном здесь сидели уголовники и бытовики, но конечно, были и политические.
- Так мы их не называли, - говорил отец, - сидели люди за неосторожные разговоры, за анекдоты. Это все знали, что болтать опасно, понимал, глядя на таких заключенных, что поступили с ним чересчур строго, но говорить об этом было нельзя. Была другая категория, бывшие руководители, про таких говорили – «полетел», а за что, кто знает?
Некоторые просто по знакомству – например, из институтских однокашников полетели некоторые студенты - родственники видных «троцкистов» и даже друзья этих студентов.


О том, что отец был арестован, у нас дома не говорили. Проговаривались во время застолья, оттуда я и узнал, услышал и про арест отца, и про других. Когда приезжали старые знакомые, начинались воспоминания и тут часто звучало - этого взяли в тридцать седьмом, этого еще раньше ...
После смерти Сталина и доклада Хрущева говорить стали авободнее.
В 1989 я записал разговор с отцом, где распрашивал его об аресте и заключении. Это - на отдельной странице. Здесь - осколки прошлых разговоров с мамой и отцом. lgl_n (8K)
Дома, у них при аресте ничего подозрительного не нашли, забрали японские пластинки и патефон – потом к букету добавили и шпионаж в пользу Японии. Хотя все тогда пластинки покупали свободно – японцы за какую-то концессию, что ли, расплачивались товарами.

Отец знал или догадывался, кто его сдал. Или дал повод. Тогда у каждого начальнка бвл прикрепленный порученец. Классово надежный. У меня был балтийский матрос. Его главная задача была ездить всюду со мной и следить, чтобы не вредил и не высказывался. Он и ездил. Потом смотрю, он стал командовать. Увидел, как я отверткой проверяю глубины и качество дорожного полотна, и сам ткнет отверткой и высказывается.
Я его резко оборвал, при людях. Делай свое дело, а в мои дела не лезь. Вот он и настучал.

А после ареста и других заставляли вспоминать что-нибудь порочащее.
Был у меня бухгалтер, по фамилии ** (я не не запомнил, ЛЛ), еврей, такой медлительный, занудливый. все бумажки чтобы были в порядке. Я его не любил и часто ругался, нетерпелив был. Так вот он при допросе сказал: - Я от Лазутина никаких высказываний не слышал, считаю его хорошим инженером и порядочным человеком. Я как потом узнал об этом от Веры, переживал, что так в нем ошибался.

Когда отца забрали, все переменилось и у мамы начались черные дни.
larisa (6K)Заболела Лариса, врач не приходил, боялся, девочка умерла. Хоронить на кладбище не разрешили, сказали – дочери врага народа место в общей лагерной могиле.
- Я отнесла гробик к лагерным воротам, вышел заключенный, такой большой детина, сказал, не бойся, мама, похороним твою дочку по человечески. И унес.

А еще когда гроб был дома, к маме пришли двое, из тех, что даже были раньше в их доме гостями, и сказали, чтобы убралась отсюда через 24 часа. И благодари свое брюхо, что не взяли тебя вместе с мужем. ( Это был я в этом брюхе).

И поехала мама через всю страну в Новороссийск, к родителям.
Я родился 12 октября 1938 года, и был назван именем отца, о котором ничего не было известно, жив ли, нет. И фамилию Лазутин дала мне мама, хотя сама носила тогда еще фамилию Ананич и с папой они состояли в гражданском браке, без регистрации.
Ей говорили, что это очень опасно, но она никого не слушала. Через два месяца мама оставила меня у бабушки Ана и дедушки Феде и уехала в Хабаровск.

Отец провел в следственном изоляторе полтора года. Ему предъявили обвинение по 38й статье, несколько пунктов, так называемый букет. В лучшем случае это обещало 25 лет лагерей, а скорее всего – расстрел.
Отец отказался признать вину и подписывать какие там для этого следует бумаги.

Рассказывал он об этоих днях неохотно, но кроме конвейера и избиений применял следователь такой прием: привязывал шпагат к половым органам, конец, переброшенный через петлю на потолке, был в руке у следователя. Дергая за шпагат, он спрашивал:
- Согласен подписать?
И получив отрицательный ответ, дергал снова, пока отец не терял сознания.

Мама рассказывала, как вскоре после освобождения шли вдвоем по улице и увидели на другой стороне этого следователя. Отец рванулся к нему, но мама повисла у него на шее, не пустила. Тот их тоже увидел и пустился бежать со всех ног.

– Я бы, конечно, его убил, - добавлял к рассказу папа, а она отвечала
– И снова бы сел. А его и без тебя расстреляли потом.

Папа рассказывал, что сидел с ними чекист, бывший начальник лагеря в Посьете. Был он очень силен, настоящий богатырь, и обращался с зеками строго, если не сказать - сурово. Было так, что он схватил за шиворот какого-то сильно провинившегося зека, подтащил к воротам, вышвырнул наружу и тут же пристрелил – за попытку к бегству.

Так вот его в тюрьме с допросов каждый раз приносили окровавленного, избитого до потери сознания. Его уговаривали сокамерники, держись спокойней, не лезь на рожон, но он не только оскорблял следователей, а действительно пытался схватить за горло. Кончилось тем, что после очередного допроса он умер.

Мама приехала в Хабаровск и пошла в тюрьму, просить о свидании и разрешении на передачу. Конечно, о свидании не могло быть и речи, и передачу следователь долго не разрешал, то говорил, что отец наказан, в карцере, плохо себя ведет.
Наконец разрешил, но с издевкой: приносите завтра не позже 9 утра. А уже под вечер, и магазины скоро закроются, и отоваривают почти везде только по карточкам, и очереди.
Мама безрезультатно бегала от магазина к магазину. В последнем, после отказа пошла к завмагу и не смогла говорить, разрыдалась.
Завмаг, пожилой еврей, успокоил ее и выслушал, а потом вызвал кладовщицу и протянул ей мамин список разрешенных к передаче продуктов, сказал
– Выдайте все по списку, деньги не берите.
И сказал, маме, когда та ушла
– Не благодарите, милая, может и моим там кто-нибудь поможет. И приходите еще, не стесняйтесь.

Люди оставались людьми даже в то страшное время. И приютил маму на это время в своей семье какой то чекист из высоких начальников, не побоялся, хотя многие знакомые отворачивались, не узнавали.
А вот узнал маму и бросился ее обнимать старый грек, выселенный из Новороссийска на Дальний Восток. Был он уличным сапожником в Новороссийске на Горке, и окрестные дети, и мама в том числе, его дразнили, какую то фигуру из пальцев сооружали, от которой он свирепел и гонялся за детьми, кидал в них сапожные щетки.
А здесь бросился обнимать, Ах, Верочка, как я рад тебя встретить!

Ну вот, мама носила редкие передачи, следователь медленно кромсал на мелкие куски хлеб, сыр, и все прочее, мало ли что, не подложила ли ты сюда что-нибудь недозволенное.

Наступило некоторое затишье, и как то ведя отца на допрос солдат сказал ему тихо
– Ежова сняли!

Отец в кабинете показал пальцем на все еще висящий портрет Ежова, сказал следователю:
- Сними со стены эту сволочь!

- И он бегал вокруг меня, - рассказывал папа, - шипел от злости, но ударить побоялся, отослал в камеру небитым.

И в один прекрасный день в камеру пришла присланная из Москвы тройка в сопровождении начальства. Начальник тюрьмы по очереди называл заключенных, говорил, по какой статье обвиняются, приезжие задавали вопросы, беседовали вежливо, что то записывали и переходили к следующему.
Затем начальник сказал
- Все,
– и все группа повернулась к выходу.
Тут отец сказал:
- А про меня почему забыли?

Руководитель тройки (старый питерский рабочий, говорили мне родители), повернулся и спросил, в чем дело. Начальник тюрьмы стал что-то ему шептать на ухо, но то его прервал:
- Почему отправили, когда?

Оказалось, что узнав о предстоящем пересмотре дел приезжей комиссией, дело отца отправили в Москву, в высшую тройку (Сталин, Молотов, Берия, так вроде бы), что почти автоматически означало – расстрел.
Но старик приказал дело с поезда снять и вернуть обратно. Мама, конечно, знала, что работает тройка, что многих уже выпустили. И ходила каждый день узнавать о судьбе мужа.

И однажды поздно вечером ее принял начальник тройки и сообщил, что ее муж, Лазутин Леонид Григорьевич, признан невиновным, и что завтра утром его выпустят из тюрьмы.
- Почему утром? – спросила мама. - Если невиновен, отпустите сейчас.
- Сейчас поздно, может быть он уже спит, да и персонал отсутствует. Уж подождите до утра.

Не помню подробностей разговора, но мама настояла на своем.
И папу выпустили не дожидаясь утра. Ему вернули партбилет, восстановили в звании и сказали:
- про эти полтора года забыть, на распространяться, в анкетах об аресте не писать. Ничего этого не было.

Где то я прочел, что со сменой Ежова на Берию было выпущено 34 тысячи человек.
Сработала страшная, если вникнуть, фраза Сталина в адрес Ежова:
- Слишком много невинных людей убил…

Вот так закончился дальневосточный период жизни моих родителей.


- L3HOME -       - Предки. Начало - - Прадед Красиков - Дед Г.В.Лазутин и бабушка Лиза
- Ф.В. Ананич - - Бабушка Аня - - Л.Г. Лазутин - - В.Ф.Лазутина (Ананич)-
- А.Ф. Ананич - - Зефа, дети и внуки - Лариса Лазутина - Салют Победы в Чебоксарах
- родовое древо: Лазутины - родовое древо: Ананичи - родовое древо: В. Тарасюк - родовое древо: Вартаняны
- В.М. ВартанянРазговор с отцом, 1989

Copyright (c) by Lazutin L.L.
Последнее обновление - 10.11.05
Для связи:
lll@srd.sinp.msu.ru