РОДОВЫЕ КОРНИ
	Федор Викторович АНАНИЧ 1882 - 1949 Мой дедушка Федор Викторович Ананич родился в 1882г. в Белоруссии, в маленькой деревне Минской губернии в бедной белорусской крестьянской семье. Была в нем и польская кровь, в каком колене - не знаю. Очень рано он начал работать, судя по трудовой книжке - с 13 лет. Он пришел совсем молодым в Новороссийск, тогда еще тоже молодой город. Работал на элеваторе, чернорабочим, потом дорос до мастера, товароведа, заведующего элеватором. Он мог на ощупь, вслепую, определить чуть ли не двадцать сортов пшеницы. Бабушка говорила, что он был очень уважаемым человеком на работе.

В первую мировую и затем в гражданскую дедушка воевал в казачих частях, был ветеринаром. У бабушки была большая пачка его открыток с фронта с картинками в осовном почему-то из "Камо грядеши" Сенкевича. Сейчас у меня осталось их немного, разобрали двоюродные сестры и братья. Обращался дедушка в этих открытках к моей маме и к своей первой дочке Раичке, которая не выжила, умерла маленькой, целовал ее маленькие пальчики... Вот одна такая открытка:

Дедушка Федя был с нами во время войны, но из чебоксарской жизни я помню только его тачку. Правда, о ней часто говорили мама и бабушка, по их словам тачка повредила сильно дедушкино сердце. А для меня она стала как ключ к его характеру - добрый, мягкий, может показаться даже безхарактерный в этой своей доброте, он на самом деле был человек гордый и твердый, когда касалось его личных принципов. В предверьи собственной старости я хорошо его понимаю.

Он завел тачку в 42 или 43м, когда вместе с потоком беженцев второго лета они уехали из Новороссийска сначала недалеко, в Пиленково, на границе с Грузией (называлось потом Лиселидзе, потом Веселое) к дяде Боре, а потом ко второму зятю и к первой дочери, моей маме, в Чебоксары. Дедушке не надо было работать, отец и мама работали и на еду хватало, но он завел тачку и возил вещи с вокзала приезжим. Такси не было и общественного транспорта судя по всему тоже не было в Чебоксарах, а город большой, раскидистый и с горками. Было ему тогда 48, чуть меньше, чем мне сейчас и не стало его в 49м, в 67 лет.
Сейчас, когда я сам дед, когда играю или разговариваю с внуками и вижу их внимательные глаза, думаю . как жалко, что в детской памяти так мало остается. И думаю о дедушке Феде, как бы мне было здорово поговорить с ним когда был подростком, да и позже, и сейчас...
Да, вот еще осталось в памяти:
- Шарлюм-барлюм!
Так он говорил нам с Раей, когда сердился, вернее, когда мы делали что-то не то. Голос был совсем не сердитый...

Я хорошо помню его в Каунасе, он уже болел, выходил редко, а потом и вовсе положили в больницу. Он там лежал вместе с моим учителем музыки, тоже был прекрасный человек, но совсем другой, нервный, дерганный, как-то уцелел в период немецкой оккупации когда почти всех евреев в Каунасе немцы расстреляли в Пятом форте не без помощи местных литовцев, ненависть к евреям там не скрывали и после войны. Да. разные они были с дедушкой люди, а подружились, все разговаривали. Дедушка читал потихоньку "Два капитана" Каверина и так и не дочитал в разговорах. Бабушка хранила эту книгу, от нее она перешла к маме, потом ко мне и сейчас она у Феди. Не потерял бы...

Бабушку позвали в больницу поздно вечером, может быть ночью. Родителей не было, кажется были на юге. Мы с Раей остались дома вдвоем, я стоял на лестничной площадке, ждал, когда она вернется, понимал, что с дедом плохо. Бабушка зашла в подъезд, посмотрела на меня снизу и села на ступеньку - не было сил подняться наверх. Я побежал к ней вниз и услышал:
- у Феди разрыв сердца.
Хоронили дедушку по христианскому обряду, я впервые тогда был в церкви. Настояла бабушка Аня. Странно, я никогда не видел, чтобы она молилась, не слышал от нее о боге, думал, что не верит. Но вот ведь и похороны дедушки и мое крещенье - видно вера была спрятана от постороннего глаза.
Сейчас могилы дедушки Феди нет - литовцы сравняли русское кладбище с землей еще в советское время.