L_TT (5K)

Страничка старого физтеха


Орехов Юрий Федорович




 

Получил письмо от Юры Орехова 2 августа 2012г.

Дорогой Леонид,спасибо за страницу и особенно за "Наши потери", в котором я с болью увидел и ребят из моей первой группы на физтехе (аэромех, гр.567 - Ковригин, Долгушин, Хацкевич и мой друг Толя Гордеев), и из второй (радиофизический, гр.776 - Олег Курбанов, Толя Русинов, Вовка Стрюков, Валька Царев), и тех, с кем был в одном отряде на целине - Леню Преснякова и Игоря Полуэктова, и, конечно, известных личностей вроде Градиента, Жерара или Зацеляпина.

Твоей, Леонид, замечательной странице я смогу, быть может, быть полезен парой моих рассказиков (всего их четыре десятка), непременная особенность которых - наличие иллюстраций и морали в конце, - нынешняя жизнь уж больно аморальна...

PS. А из замечательных лекций лекций Горелика мне запомнилось:

"а интерференцию можно наблюдать даже на собственных ресницах. Если они достаточно развиты, разумеется".

 


Содержание трех писем Юры я свел в один текст "О физтехе", и представляю ниже вместе с другими короткими рассказами Ю. Орехова.

О ФИЗТЕХЕ ЦЕЛИНА ПАСТУХ И ЕГО КНУТ КОЗИЙ ОСТРОВ
АВТОГРАФ ДИРАКА РАДИОПРИЕМНИКИ УРОКИ ФРАНЦУЗСКОГО ЖИЖИН
КРЫМСКИЕ ЗОРИ, МАРЖОЛЕНА И МУЭДЗИНЫ ЖИЗНЬ ПРОЙДЕТ, КАК ПРОШЛИ АЗОРСКИЕ ОСТРОВА ОТВЕТЧИК, ПЕРЕСТАНЬТЕ УЛЫБАТЬСЯ! МАСЛОВКА ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ И СОКОЛЬНИКИ ЛЕТНИМ
ВЕЛИКИЙ ЧЕЛОВЕК ЭЙ, ЧЬЯ ЭТО МОГИЛА? ДУХ И ЗВУКИ ВРЕМЕНИ ДУХ И ЗАПАХИ ВРЕМЕНИ
КОНДИТЕРЫ, СТИЛЯГИ И БАНДИТИЗМ В ШЕРЕМЕТЬЕВО СОЛОВЬИ, КОСОПУЗЫЕ И ВОДОХЛЁБЫ ШНИТКЕ, КЛИМОВ И ЭФРОС ПЕРЕВОДЧИК-ВОДОГРЕБЩИК, ПАРЕНЬ МОЛОДОЙ



 


О ФИЗТЕХЕ

Два слова о себе. Меня зовут Юра Орехов, и на физтех я пошел, ошибшись дверью, точнее, вслед за своей первой любовью, Светой Бурцевой. Дверью я ошибся совсем как Витя Голышев (1954, радиотехн. факультет), сын знаменитой переводчицы и сейчас президент Российской гильдии переводчиков.
В отличие от Голышева я продолжал (и продолжаю сейчас) упорствовать в своем заблуждении: был принят на работу в ИФП (Институт физических проблем им.Вавилова, а теперь П.Л.Капицы), где продолжаю получать зарплату до сегодняшнего дня, то есть уже больше полувека.

Несколько слов по списку выпускников 61 года.  
 В 1955 г. я поступал на аэромех вместе с Витей Златоустовым (12 по списку АМФ), моим одноклассником по 204-й школе. Мы попали в разные группы, он на 6ю специальность вместе с сыном знаменитого конструктора двигателей Люлько, я в 567ю группу.
Вознесенский, Хрущев, Хацкевич, Ступина, Зайцев, Садов, Толя Гордеев, Валя Перельштейн и Лева Юркевич - это моя группа, а последние трое - мои друзья. С Толей Гордеевым, Инной Ступиной и Зайцевым спустя 3 года мы ходили на уроки французского.

На физтехе было много талантливых людей, но №1, по-моему, это тихий, застенчивый и болезненный Юра Садов. К нам он попал после академического отпуска - кажется, туберкулез. Никаких высот впоследствии он наверняка не достиг, но для меня он №1. 

Базой пятой специальности был ЛИИ в Жуковском, и к концу года я понял, что аэродинамика - это сплошная эмпирика и что мне она не нравится. Поэтому, когда летом 56 года объявили об открытии специальности "физика и техника низких температур" с базой в Физпроблемах, я подал заявление и был переведен, несмотря на тройки, на которые я съехал.    Принимали сразу на три курса, мой был младшим. На старший, кстати, пошли Валерий Ожогин и Сева Гантмахер, сегодня академик.
Громаковский (9 по списку выпускников РФФ 61-го года), Русинов (50), Курбанов (19), Кирьянов (21), Хромых (53), Петинов (41), Рудашевский (51), Царев (54), одессит Игорь Устенко (ошибочно записан под №53 РТФ), переведшиеся из Ростовского университета Коля Мороз (55) и Вовка Стрюков (48), от имени которого был произведен глагол "стрюкать" - это всё 776 группа. Саша Андреев (ныне вице-президент РАН и директор ИФП), защищал диплом досрочно, с нами, уже сдав весь теорминимум Ландау.    С Жорой Алексаняном (№2 по списку ФХФ) какая-то ошибка. Он был моложе меня на два или три года и он был студентом Боровика. В подвале ИФП есть комната, которую делили Боровик и Шарвин.
Зимой 60/61 годов на шарвинской половине аспирант Сева Гантмахер занимался тем, что потом было названо "размерный эффект Гантмахера-Канера), а на боровиковской я, студент 6-го курса, доделывал на магнитных весах дипломную работу, и Жора Алексанян, студент 3-го или 4-го курса, на крутильных весах измерял пьезомагнетизм антиферромагнетиков. Жора распевал песенку "Боровик, Боровик, появился он на миг. Так лови же этот миг, пока не скрылся Боровик" и обсуждал исчезновение Лумумбы в Конго. Чомбе он называл, помнится, Чхомбе.
А летом Жору арестовали как участника группы, за деньги сдававшей экзамены за кавказцев. Говорили, что с физтеха он был исключен, что похоже на правду, так что быть выпускником физико-химического факультета 61-го года он не мог быть никак, даже если его потом восстановили. 

    Два слова о выпускнике 61-го года твоего родного РТФ Вите Голышеве. У меня с ним куча параллелей (один год рождения, одна преподавательница английского, один год выпуска, одна и та же не та дверь, встреча после выпуска). Но писать о нем рассказ меня побуждает вот что. На телевидении есть передача Татьяны Толстой и Дуни Смирновой "Школа злословия". Полтора года назад Толстая пригласила Голышева и для начала обильно воскурила ему фимиам. Она сказала: В России есть замечательная плеяда переводчиков, которую начинает Михаил Лозинский (из двух своих знаменитых дедушек, писателя Алексея Толстого и переводчика Михаила Лозинского она выбрала второго. Жуковский и Гнедич в плеяду вообще не попали), а заканчивает Витя Голышев. 
    Кроме фимиама у неё была заготовлена и свинья. Первым опубликованным (ещё в стаденческие годы) у Голышева был рассказ Сэлинджера "Хорошо ловится банана-рыбка". Название не имеет видимого отношения к тексту, и Толстая спросило Голышева, что такое "banana fish". Как и Голышев, она несколько лет преподавала в Америке и не поленилась узнать, что это такое. А это - развлечение нью-иоркской шпаны. Берется презерватив, наполняется мочой. Получается банан. Затем он перевязывается веревочкой у открытого конца (рыбка) и бросается на головы прохожих с 30-го или 40-го этажа.
Ничего этого Витя не знал, о чем спокойно и заявил. Сексуально озабоченная дура, Толстая не ведает, что первое, что человек узнает на физтехе, это что знать всё не только невозможно, но и не нужно. Хорошо, если знаешь, где можно узнать, в данном случае от Толстой.  

Вдохновленный этой передачей, я написал письмо Голышеву, приложил диск со своими рассказами и отправился на Большую Бронную, в Литературный институт, где Витя командует кафедрой художественного перевода (его зам, кстати, тоже выпускник РТФ).
Ни Вити, ни зама на месте не оказалось, я оставил послание секретарше, и на этом дело, казалось, заглохло. Однако через пару недель мне позвонил домой Витя, и мы протрепались часа два. Вот об этом у меня сейчас чешутся руки написать рассказик. Но в основном я занимаюсь усовершенствованием рассказов - добавляю послесловие или эпиграф. К "Целине", например, только что я нашел замечательный эпиграф из мемуаров современницы Екатерины II, Павла и Александра графини Головиной: "еда была так груба и дурна, что воткнутая вилка оставалась стоять". 

О только что прочтенной на сайте Саши Каплана «целинной поэме» о топоре и гусе.
Меня раздражает в ней не только попытка описания устройства топора, лебедки и даже коровника словами, для этого существуют чертежи и рисунки (см. приложение). Меня раздражают совершенно неверные рассуждения о табаке и трубке (я курильщик с полувековым стажем). Меня раздражает, что я не могу понять, кто эти просто Санька и Сашка-артист – это известный мне Саша Зацеляпин или не известный мне Саша Маркин. Меня раздражает попытка представить дело так, что все мы отчаянно нуждались в деньгах и все пили. Это ложь. Мы знали, что приехали только на два месяца и не за деньгами.   
  Но больше всего меня раздражают попытки плюнуть назад, на бывшую Родину. Вон она какая, немытая. Там гуси живут в землянках, сидят в лагерях, пьют одеколон и ругаются матом (кстати, не «попал во щи», а «попал в ощип»). А у нас гусей не едят, они пользуются всеми благами демократии и не боятся быть съеденными. Интересно, как выглядела бы сашина поэма, если бы на День благодарения в Америке ели не индейку, а гуся. Американские гуси бывают, конечно, всякими, но по моим наблюдениям те, кто приезжают сюда, приезжают за тем, чтобы им ЗДЕСЬ сказали, что они поступили правильно, уехав ТУДА.   
  Что меня впечатлило на сашином сайте, это статистика выезда физтехов из России. Вот уж действительно «по всей земле из Долгопрудной», как пелось в наше время.

Дорогой Леня,свои рассказики я посылаю тебе вовсе не в расчете, что ты их обязательно опубликуешь. Мой расчет, если в двух словах - кому повем печаль мою?
Дело в том, что когда ты напишешь книжку, перед тобой встает труднейшая (в смысле более трудная) задача - найти хоть одного читателя. Так что можешь считать, что я обращаюсь к тебе лично. В частности, с рассказиками, присобаченными к этому письму.

Одессит Игорь Устенко в нашей группе был примечательным человеком уже потому, что на экзаменах получал только пятерки. И для этого у него была своя безошибочная метода. Идя на экзамен, он знал, конечно, предмет, но для пятерки этого мало - дополнительный вопрос экзаменатора может оказаться неприятной неожиданностью, черт знает, что взбредет ему в голову. И Игорь в своем ответе старательно обходил какую-нибудь деталь, так что у экзаменатора складывалось впечатление, что у студента тут слабина. Он заглатывал червячка и дополнительно спрашивал именно то, на что рассчитывал Игорь. Игорь блестяще отвечал и получал свою пятерку.
Саша Зацеляпин был приятелем Игоря и косил под одессита (у Устенко акцент был почти незаметен). Вот единственный, кажется, мой разговор с ним. Саша: "Ты ж понимаешь. Ну так и в чем, Орехов, по-твоему, смиисл жиизни? - "Саша, смотря чьей". Дальнейших вопросов не последовало...


ЭТО ЦЕЛИНА

У студентов есть своя планета,
Это, это,
Это, это,
Это целина!

Это – одна из песен, которые радио ежедневно вколачивало нам в мозги. Сегодня с такой настойчивостью в мои мозги вколачивают разве что идею о том, что «прокладки О.В. (в английском О.В. – обозначение всего, что относится к гинекологии) без сахара, но с ксилитом и карболитом надежно защитят мою машину от кариеса».
orex2 (17K) orex3 (17K)

А это – бумажка, которую студентам вручали перед поездкой на целину, на уборку урожая. Зачем вручали? Ну, во-первых, чтобы ты, читатель, через 45 лет мог лучше представить себе, как всё это выглядело, а во-вторых… Во-вторых, на её обороте нанесены таинственные для тебя знаки:
«1к» – это «одна ковбойка», а вот «1п» – прости, читатель, я уже не помню. Это могли быть одни сатиновые шаровары (у молодежи тогда они были в моде), одни трусы, одна пара носков или одни вьетнамские кеды. Всё это было тогда в дефиците. На бездымный порох хлопка у государства всегда хватало, а вот на одежду для своих граждан…
Но для отъезжающих на уборку урожая студентов в специальном магазине эти ценные вещи всё-таки были, и чтобы шустрые студенты купили себе по одной ковбойке, а не по десять, на их комсомольских путёвках делалась соответствующая запись. На моей видны следы резинки, так что, возможно, я обманул родное государство и незаконно купил у него, скажем, ещё пару носков. Простите меня, партия и правительство, я больше не буду…

С физтеха на целину ехали два курса, полный эшелон товарных вагонов, и ехали не добровольно, как можно подумать, прочтя текст путёвки, а «в обязательном порядке». (Кстати, отвертеться было не трудно предъявив справку о болезни, например, Нкоторые воспользовались, другие и хотели бы, но неудобно перед товарищами. ЛЛ)
Ехали долго, через Челябинск, мимо места только что случившейся кыштымской ядерной катастрофы, ехали в Мендыгаринский район Кустанайской области (это северо-западный Казахстан).
Наш отряд, человек 20 студентов радиофизического факультета с базами в ФИАНе и Физпроблемах поселился в палатке в полевом стане среди знойной голой степи. Натаскали в палатку соломы, набили ею матрасы, выкупались в протекающей рядом речушке, и началась работа.
Сначала мы мотыгами чистили заросший травой ток, потом, когда пошло зерно, провеивали его и насыпали в бурты.

Первое время на ладонях у нас были кровавые мозоли, но потом они прошли. По дороге на работу и с работы почти всегда пели. Что пели? Пели «Будь проклята ты, целина»,
пели «От вин, от курева, житья культурного, пошто забрал, начальник, отпусти»,
пели «Мы идём по Уругваю» («ночь царапает глаза, и никто из нас не знает, скоро ль кончится гроза».
А вместо «только крики попугая нарушают тишину» пели «только крики Оганяна-попугая нас зовут на целину».
(Оганян – тогдашний парторг МФТИ).
Несколько человек работали помощниками комбайнера. Трактористы и комбайнеры – одно из самых ярких впечатлений целины.
Это были молоденькие ребята, не местные, как и мы. Они только что окончили сельские ПТУ, их послали, как и нас, к чёрту на кулички, но не на пару месяцев, а навсегда. Всё их имущество - телогрейка, сапоги и прочее – было получено ими в кредит, за него им предстояло расплатиться. В отличие от нас они жили в вагончиках. Вечером они приходили усталые, с головы до ног вымазанные машинным маслом, и не умываясь валились спать прямо в просаленных телогрейках.
В СССР всегда что-нибудь было в дефиците, и на их тракторах дефицитом были бензоотстойники, они по ночам воровали их с тракторов друг у друга.

Кормили нас отвратительной жирной бараниной с макаронами и восхитительной сметаной, в которой стояла не только ложка, но и нож. И ещё одно яркое впечатление – сливочное масло, приготовленное следующим способом. Под крышку цистерны молоковоза вставляется длинная деревянная палка, которая за время 20- километровой поездки молоковоза обрастает толстым слоем свежайшего масла с виде круглых жёлтых зёрнышек. Вкус этого масла незабываем!

Зима в Казахстане начинается в конце сентября сразу после жары. В одно прекрасное утро мы обнаружили, что вода в умывальнике замерзла, а бежать на речку купаться уже не хочется. Работа на току ещё была, но через пару недель нам предстояло уехать домой (уже в пассажирских вагонах!), а несчастным мальчишкам-трактористам – остаться зимовать.

Заработанных на целине денег мне вполне хватило, чтобы в Челябинске купить себе модный тогда китайский хлопчатобумажный зелёный плащ с капюшоном.



УРОКИ ФРАНЦУЗСКОГО (ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА)

Физтех, читатель, это что-то вроде дурдома по Высоцкому – «всё зависит в этом доме от желанья твоего. Хочешь – можешь стать Буденным, хочешь – лошадью его». Хочешь – можешь стать ученым, хочешь - …
Преподавание иностранных языков (в мои годы – только немецкого и английского) кончалось к четвертому курсу, но в начале этого года я увидел объявление о том, что на физтехе организуются уроки французского, и записался на них. Уроки должны были проходить в Москве, в здании какого-то техникума на проспекте Мира, напротив Грохольского переулка.

Преподавателем оказалась очень милая, очень пожилая и очень разговорчивая женщина, Ольга Николаевна Смеловская. Жила она неподалёку, на Алексеевской. Она была почасовиком, и тут самое время сказать об этой категории советских преподавателей. Если низкая зарплата обычных, «штатных» учителей и преподавателей в какой-то мере компенсировалась существованием оплачиваемых каникул, то почасовики, которым платили по самым низким ставкам, были лишены и этой привилегии.

Ольга Николаевна была, видимо, проинструктирована о том, что физтехи должны уметь переводить технические тексты, и в институтской библиотеке она подобрала для нас простенький текст по-французски. Для остального у неё был учебник Потоцкой и, самое главное, тетрадочка с планами уроков.
Нас, учеников, набралось человек шесть. Не забуду, как кто-нибудь из нас произносил le mur (стена) как «ле мур», и Ольга Николаевна мягко поправляла его: «лё мюю-юр, МУР – это учреждение на Петровке». А когда кто-то затруднялся с переводом, она так же мягко подсказывала: chipez, chipez (можно заглянуть в словарь).

orex4 (34K) С помощью заветной тетрадки Ольга Николаевна быстро расправлялась с текущим заданием и остальную часть урока рассказывала нам уже по-русски о своем детстве. А оно прошло в Александро-Мариинском институте благородных девиц на Пречистенке. Отреставрированное, это здание сейчас выглядит так:

С подружками Ольга Николаевна бегала на Остоженку – там располагался кадетский пажеский корпус, и «у кадетов были очень красивые мундирчики».
Представление о том, как была одета сама Ольга Николаевна, может дать старинный снимок, на котором показана институтская мастерская рукоделия. orex5 (42K) Такие шляпки Ольга Николаевна делала и, конечно же, носила и сама.
Вдумайся, читатель. В жизни человека были три революции, две мировые войны и одна гражданская, коллективизация и индустриализация, процессы над инженерами-вредителями и над военными, были учреждения на Петровке и на Лубянке.
Мир, в котором прошло её детство, с грохотом рухнул в небытие. В конце жизни она осталась одна в коммунальной квартире и оказалась вынуждена подрабатывать на жизнь. Но милосердная память сохранила ей прежде всего красивые мундирчики воспитанников пажеского корпуса.

Всё на свете кончается, кончились и мои уроки французского. Через несколько лет я случайно узнал, что Ольга Николаевна умерла. Умерла так тихо, что соседи по квартире узнали о её смерти только по запаху из её комнаты. Тихо упал в море кусок континента, и мы с тобой, читатель, стали беднее.



СОЛОВЬИ, КОСОПУЗЫЕ И ВОДОХЛЁБЫ

ded1 (26K)
В дореволюционной России жители каждой из губерний имели своё насмешливое прозвище: курские были «соловьями», рязанские – «косопузыми», то ли тамбовские, то ли брянские – «волками», орловские –«дубинниками», вятские были «ребята хватские, всемером на одного не боялись». Московские были «водохлёбами». И это правда: с кусочком сахара размером с полногтя мой дед один выпивал самовар емкостью 22 стакана! Сахар, правда, был не нынешний, прессованный, а плотный, колотый.
Средний американец представляет себе русского крестьянина примерно таким: в лаптях, с пейсами, с бутылкой водки в руке и с обязательной красной звездой на низком лбу.
Вопрос о разнице между тем, какими видим себя мы и какими видят нас другие, - очень интересный вопрос, но вот каким увидел моего деда фотоаппарат: на этом старом снимке (он сделан в году 32-м или 33-м, при- мерно за четыре года до моего рождения) дед с моей мамой и скорее всего уже после того, как он побывал в Шатуре.

Мой дед по матери, Егор Григорьевич Смирнов, был уроженцем деревни Ботово, Поповкинской, я думаю, волости Волоколамского уезда Московской губернии. Он был ровесником Сталина и пережил его на год. У него было восемь душ детей, четверо из них умерли еще в детстве, а из оставшихся четверых сын Михаил был убит под Ельней, где в 41-м были тяжелые бои ( см. дополнение в конце рассказа) , и после войны живы были только три его дочери. В 47-м, когда меня впервые привезли к деду, он делил избу с невесткой Настей, вдовой Михаила, и её двумя дочерьми, моими двоюродными сестрами. Тётя Маруся с сыном Сашей жили на другом конце Ботова, а тётя Дуня с дочерью Тоней – в деревне Юркино на высоком берегу Ламы рядом со знаменитым гончаровским Яропольцом.

ded2 (53K) До Юркино было ужасно далеко – 15 км, дальше, чем до Воло- коламска. В Ботово дед прожил не всю жизнь: во время столыпинских реформ крестьянин мог взять свой надел и устроиться на хуторе, что дед и сделал. Он был грамотен, выписывал агрономические журналы, и трудолюбив. В коллективизацию это вышло ему, конечно, боком – он загремел в лагерь, на шатурские торфоразработки.
Когда моя мама приехала к нему (она жила уже в Москве), она ужаснулась:
была поздняя осень, а он копал торф, стоя по колено в ледяной воде.

Когда человек подходит к концу своей жизни, он начинает интересоваться своими предками, и тут оказывается, что расспросить- то о них уже некого. Вот и я жалею о том, что не удосужился расспросить маму, как ей удалось вытащить своего отца из гибельного места. Может быть потому, что сталинская машина истребления народа в начале 30-х ещё давала сбои, но вот удалось. Мама тогда работала на мебельной фабрике в Москве, училась на рабфаке, была, наверно, комсомолкой, - может быть, это помогло?
Я не знаю даже, воевал ли дед в Первую мировую, - великий вождь народов, например, не воевал.

В 47-м году, когда я впервые увидел его, он был крепкий ещё, но сутулый старик 68 лет, молчаливый и лишь иногда что-то мычащий себе под нос. Я, 10-летний подросток, не удосужился спросить его, что звучит у него в ушах, «Во субботу, день ненастный», «Последний нонешний денечек» или «Меж высоких хлебов затерялося» на некрасовские стихи.
Когда мама привезла ему из Москвы винограда, он принялся есть его вилкой.

Пил ли дед водку? Конечно, пил по праздникам, но пьяным или даже навеселе я его ни разу не видел.

В селе Кашино электростанция была построена ещё по распоряжению Ленина (именно там зажглась первая «лампочка Ильича»), в Яропольце была небольшая гидростанция, а вот в Ботово электричества в 47-м году не было, и по вечерам дед водружал на нос очки и садился к керосиновой лампе читать «Волоколамский кляузник» - так он называл «Волоколамский колхозник». Ему было интересно, на каком месте район в области и колхоз в районе по сенокосу, жатве, вспашке зяби…

Бригадир, который вечером обходит все избы и говорит каждому, где ему работать завтра, к деду заглядывал редко. Дед шорничал:
на его половине избы стоял верстак, над которым висели незаконченные части конской сбруи, тонкие полоски кожи и просмоленная дратва. Нельзя не сказать, что и ремесло шорника было небезопасным: натри лошадь хомутом шею, запросто могли обвинить шорника во вредительстве.
Еще дед отлично отбивал косы, к нему ходили за этим и из соседнего Софьина (при работе коса тупится, в поле её правят бруском, но вечером её лучше отбить, то есть на наковальне аккуратными ударами молотка нагартовать режущую кромку).
В деревне считали, что живёт дед богато: по воскресеньям у него в супе было мясо (засоленная телятина). В начале лета у большинства остальных жителей Ботова в тарелке были щи из крапивы или щавеля, и хорошо, если забеленные молоком. Ты никогда не пробовал пустые щи из крапивы, читатель? Советую попробовать, не забудешь долго. К началу лета, когда к концу подходили хлеб и картошка, они были чуть ли не главной пищей крестьянина.

Стоит рассказать подробнее, из чего складывались доходы колхозника, и какие у него были расходы.
ded3 (62K) Бригадир, обходивший вечером все избы, назначал трудоспособных на имеющиеся работы: полоть, косить, вывозить навоз и многое другое, смотря по сезону. От работы можно было отказаться: сказаться больным или сослаться на другие дела. Но если человек шел на работу, он за день зарабатывал не деньги, нет, а какую-то часть трудодня – примерно от половины до полутора в зависимости от вида работы. Из «Волоколамского колхозника» я помню, что ударницей считалась женщина, за год заработавшая 500 трудодней.
Много это или мало, и сколько это рублей? Рублей это обычно было нисколько, а сколько зерна, картошки, других овощей – выяснялось после того, как колхоз «выполнял план поставок», то есть отдавал государству назначенное государством количество зерна, овощей, мяса и молока, а также рассчитывался с МТС (машинно-тракторной станцией) за сделанную ею работу и забирал что-то на свои, колхоза, нужды. На трудодень оставалось, скажем, по 125 г ржи, и если ты, читатель, не оказался ударником и заработал всего 200 трудодней, осенью ты получишь аж целых 25 кг зерна, ими ты и будешь кормить семью целый год. Никто, конечно, прожить на такие заработки не мог, люди питались с приусадебного участка (10-12 соток).
У тёти Дуни, например, треть её участка была засеяна рожью. Дед держал корову, поросенка, пару овец и десяток курей.
Государство не ленилось накладывать лапу на плоды и этого крестьянского труда. Делало оно это с помощью налогов: требовало сдать столько-то мяса, молока, яиц или их денежный эквивалент. У деда в сенях стоял огромный сундук, на дне которого лежали штук 100 яиц, предназначенных для сдачи в счёт налога. Кто потом ел эти не первой свежести яйца, можно только гадать.
Да, не забыть бы ещё ежегодную подписку на «заём восстановления и развития народного хозяйства». Для рабочих и служащих этот ежегодный побор равнялся месячной зарплате, для неработающих взрослых («иждивенцев») – сколько удастся выбить (выбиванием занимались работники домоуправлений), а вот для колхозников сколько и в какой форме – натурой или деньгами - не знаю, но не сомневаюсь, что брали и с них.
Живые деньги крестьянин мог получить только двумя способами: сдав «излишки» почти задаром в так называемую «промкооперацию» (которая к тому же предпочитала не платить деньгами, а обменивать сельскохозяйственные продукты на промышленные изделия, пользующиеся спросом на селе, - от спичек до топоров и вил), или самому ехать в город, чтобы продать эти «излишки» на колхозном рынке.
Дело это было совсем не простое: паспортов у колхозников не было, и в городе они могли появиться только со справкой от правления колхоза, подтверждающей, что Иван Петрович Сидоров приехал из колхоза «Путь к коммунизму», чтобы продать излишки своей картошки. Такую справку председатель колхоза мог дать, а мог и не дать, и заставить его дать её не мог никто. Из своей выручки крестьянин должен был заплатить за нанятый грузовик, за место на рынке, за халат, за весы и за многое другое. Если в городе не было родственников, то и за ночлег в «доме колхозника» при рынке.
У тёти Дуни такие родственники были, и я до сих пор помню свежий запах земли и открытых пространств, который она с собой привозила.
Не буду, однако, утверждать, что уделом колхозника был ежедневный голод. Летом лес был полон ягод, грибов и орехов, и я в жизни не ел ничего вкуснее прожаренных до костей маленьких, в детскую ладонь, карасиков, которых мы, мальчишки, насобирали в свои рубахи в траве, где они трепыхались после дождя, переполнившего сельский пруд.

Дед, как я уже сказал, пережил вождя всех народов на год. Отнялись ноги, когда-то стоявшие по колено в ледяной воде. Деда отвезли в районную больницу, помещавшуюся в бывшем монастыре на окраине Волоколамска, а дальше – обычная для советских больниц смерть: пролежни, ослабевшие от лежания лёгкие, сквозняк при проветривании палаты и воспаление лёгких со смертельным исходом. Ни трудов по языкознанию, ни размышлений об экономических проблемах социализма после себя он не оставил.


«Меж высоких хлебов затерялося 
Небогатое наше село. 
Горе горькое по свету шлялося 
И на нас невзначай набрело. 
А беда приключилась страшная,
Мы такой не видали вовек…».

Как ты, читатель, без сомнения помнишь, приключившаяся с некрасовским селом страшная беда была редкой и даже экзотической. Беда, приключившаяся со всеми российскими селами, была всеобщей и называлась «советская власть».
Возможно, что это была кара за сожженные когда-то барские усадьбы, но только вот что: в Ботово барская усадьба уцелела, и в ней помещалась сельская школа.


PS. Всю свою жизнь в бесчисленных анкетах я писал, что у меня нет родственников, попавших в немецкий плен или «оставшихся на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками». Пусть по неведению, но я обманывал наши «славные органы». Тут надо сказать, что главной целью заполнения упомянутых анкет, разработанных упомянутыми органами, было не выявление истины, а установление противоречий между разными анкетами, заполненными одним и тем же человеком… Сегодняшний Интернет – бесценный кладезь сведений для людей, у которых есть хоть капля любопытства. У меня такая капля, кажется, есть, и на сайте Министерства обороны я нашел запись о моем дяде Михаиле. Вот она:

Информация о военнопленном


ФамилияСмирнов
ИмяМихаил
ОтчествоЕгорович
Дата рождения08.11.1904
Место рожденияМосковская обл.
Лагерный номер150390
Воинское званиесолдат (рядовой)
Дата пленения07.10.1941
Место плененияЕльня
Лагерьшталаг IV B
СудьбаПогиб в плену
Дата смерти21.01.1942
Место захороненияТоргау
Название источника информацииЦАМО
Номер фонда источника информации58
Номер описи источника информации977520
Номер дела источника информации1460
Фамилия на латинице Smirnow

Он был не убит под Ельней, а попал в плен, где был жив еще три месяца. Через год после его смерти немцы уже сдавались в плен под Сталинградом, но ему была судьба умереть в немецком плену.
От чего он умер, от голода, от холода или в газовой камере, дотошные немцы не написали, но он прожил только три месяца.
А город Торгау, под которым находился его лагерь, это тот самый, где три с лишним года спустя произошла знаменитая «встреча на Эльбе».
Вот так, читатель, «кому память, кому слава, кому темная вода», как сказал поэт…



АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ЖИЖИН

Если ты, читатель, едешь в электричке с Савеловского вокзала, то за остановку до Долгопрудной тебя ждёт отвратительная вонь, на которую ты скорее всего обратишь внимание. Соседи по вагону скажут тебе, что это – станция Новодачная, а источник вони – Ниопик, Научно-исследовательский институт органических полупродуктов и красителей (НИИОПиК)…

Всю свою жизнь каждый советский человек, захотевший получить высшее образование, грыз какую-нибудь марксистскую науку, а иногда сразу несколько.
Основы марксизма-ленинизма, «Краткий курс истории ВКП(б)», «Капитал» Маркса, марксистскую философию и так далее, так далее, так далее. Армия преподавателей так называемых общественных наук неустанно заботилась о том, чтобы у вас было как можно меньше свободного времени.
Начиналось всё на первом курсе института, где в вас начинали заталкивать «Краткий курс», но на последнем курсе не кончалось: если вы в погоне за жизненными благами вступали в партию, для вас были обязательны занятия после работы в кружке марксизма-ленинизма.
Для механика, химика или физика один из экзаменов при поступлении в аспирантуру был по марксистской философии. Если вы в аспирантуру не шли, но занимали начальствующую должность, как, скажем, мой начальник Карстенс, вас всё равно раз в несколько лет посылали на лекции при райкоме партии. Словом, партийную науку вам заталкивали в рот до гробовой доски.
Нет, однако, худа без добра: когда после краха коммунизма в Россию, как мухи на мед, полетели посланцы всевозможных сект, они обнаружили, что у местных образованных людей стойкий иммунитет ко всяким проповедям.

orex1 (31K) Одна из глав партийного талмуда называлась «Три источника и три составные части марксизма». Простите меня, мои преподаватели марксизма, но сей шестикрылый серафим почти целиком улетучился из моей памяти: я помню только, что одним из источников была гегелева диалектика, и то благодаря Маяковскому – «мы диалектику учили не по Гегелю».

Но я точно помню, что продовольственных распределителей среди трех источников не было, а между тем эти распределители несомненно были одним из главных источников партийного энтузиазма и партийной верности: сытых времен в Советском Союзе не было, были только менее голодные и более голодные.

Александру Ивановичу в жизни повезло: он добрался до распределителя, отведав не очень много партийной жвачки, но почти сразу перейдя к её запихиванию, – он был парторгом, парторгом в институте. «Надысь у Саши в институте…», говорила иногда Дарья Васильевна, и в моем воображении возникал храм науки, в котором Александр Иванович был главным жрецом. Храм был с массивными колоннами, над которыми Александр Иванович с лавровым венком на челе стоял в колеснице и крепко держал в руке вожжи, управляя квадригой научных сотрудников.
Когда работе института была присуждена Сталинская премия, одним из её лауреатов стал Александр Иванович. Работу, конечно, делали научные сотрудники, но Александр Иванович обеспечил им партийное руководство. Это событие, разумеется, было пышно отмечено в нашей квартире: было много гостей, и Дарья Васильевна вся сияла от гордости за своего Сашу.

И Александр Иванович, и Дарья Васильевна были родом из села под Бронницами. Среднюю школу Александр Иванович не кончил, ему её заменила служба на флоте, куда брали только рослых молодых людей и где служили не 4 года, как в армии, а 5. Александр Иванович был не только рослым, «представительным», как иногда говорят, мужчиной, но и держал себя очень уверенно и с исключительным достоинством. Он мог, правда, на кухне громко избавиться от желудочных газов, но во-первых, делал это с тем же исключительным достоинством, а во-вторых, такова уж была послевоенная пища – картошка да капуста. В войну на фронте он не был, на таких ценных работников распространялась бронь.

Я, десятилетний заморыш, смотрел на Витькиного отца снизу вверх и с почтением. С почтением, правда, до одного случая. Как-то в выходной мы вдвоем с ним были на кухне. Не помню, что делал я, но он, поставив ногу на табурет, чистил зубным порошком свои летние белые матерчатые туфли – краснофлотцы, знаете ли, приучены к аккуратности. Чистил молча и вдруг запел: «Один американец…». Именно этой песенкой как раз тогда меня травили в школе.
Вскоре после присуждения Александру Ивановичу Сталинской премии Жижиным дали квартиру на Песчаной, возле Сокола, они уехали туда, но мир тесен, и Александр Иванович многократно напомнил мне о себе.
Я поступил на Физтех и шесть лет дважды в день проезжал мимо Новодачной и вонючего Ниопика.
Я забыл сказать тебе, читатель, что Александр Иванович был парторгом Ниопика. На Новодачной находятся, правда, только лаборатории и опытное производство Ниопика, а административный корпус с парткомом – в Москве где-то возле площади Маяковского, который, как я всё-таки не забыл упомянуть, диалектику учил не по Гегелю.

(На иллюстрации, читатель, отнюдь не паук не известного науке вида, а шестикрылый серафим. Первое, что приходит в голову при взгляде на него, - бедняжка, какое же у тебя плохое аэродинамическое качество, то есть отношение подъемной силы к лобовому сопротивлению.
Вторая мысль уже высказана А.Н. Туполевым: некрасивые самолеты плохо летают
И только третья – ведь это ты явился к гению нашей поэзии и вдохновил его на замечательные стихи…)



МАСЛОВКА ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ И СОКОЛЬНИКИ ЛЕТНИМ УТРОМ

Советская власть была жестока, лжива, неразумна, это говорят все. Не все говорят, что жестоки, лживы и неразумны были мы сами: ведь не инопланетяне установили эту власть на просторах России, она воцарилась и существовала 70 с лишним лет стараниями или с молчаливого согласия большинства её жителей, которые были либо жестоки, либо лживы, либо неразумны, либо обладали этими качествами в различных комбинациях (и продолжают обладать, кстати сказать!).

Была, однако, категория жителей, по отношению к которым советская власть (то есть мы сами) искренне старалась быть заботливой; это были дети.
В отличие от нынешнего бандитского капитализма (который, с горечью приходится признать, есть тоже дело наших рук) при социализме подросток мог придти в любой кружок, в любую спортивную секцию, которых было несметное множество, и сказать: я хочу у вас заниматься. И его обязательно принимали!

orex5 (23K)
Я пользовался этой привилегией очень широко и за школьные годы побывал, наверно, в дюжине таких кружков и секций, начиная от авиамодельного кружка в школе и кончая химико-технологическим кружком в Политехническом музее. Меня не приняли только один раз, когда я, очкарик, захотел научиться летать на планере.

В конце Новослободской, почти у её пересечения с Сущевским валом, раньше стояли два одинаковых красного кирпича здания бывшего Скорбященского монастыря, обрамлявших вход в парк, на другом конце которого находится 204-я школа.
Мотоциклетный кружок, в который я записался осенью 1950 года, помещался в левом здании, которое в 70-е годы таинственно исчезло за стенами нового здания, построенного вокруг него то ли для МВД, то ли для КГБ. Устройство мотоцикла и правила уличного движения мы изучали всю зиму.
Помню, как после школы я пошел за книжечкой этих правил на Нижнюю Масловку, в книжный магазин. Был тихий зимний вечер, ни пешеходов, ни машин, только уличные фонари и скрипящий под ногами снег. Сейчас на Нижней Масловке в любое время суток и года непрерывный поток машин…
Из десяти человек, начавших занятия осенью, к весне осталось только четверо самых упорных. Наградой за труды нам должна была быть практика, езда на настоящем мотоцикле.

orex6 (62K)

И действительно, в конце мая нам велели прийти в Сокольники, где на одной из лучевых просек нас будет ждать инструктор с мотоциклом. До сих пор у меня в памяти прохладное майское утро, солнце в молодой листве деревьев, острое ощущение свежести, первозданности мира и предвкушение счастья самому поехать на мотоцикле и какого-то далёкого счастья потом.
Если, читатель, ты не знаешь, что такое счастье, то я тебе скажу: счастье – это ожидание счастья. Как это странно и даже, может быть, кощунственно ни прозвучит, но сейчас мне кажется, что вместе со мной была счастлива вся послевоенная Россия. Голодная, холодная, вся усеянная лагерями, несвободная до самого последнего предела страна, победившая в страшной войне, жила в ожидании если не счастья, то чего-то лучшего. Нынешняя нищета «старых русских», которые одеты и питаются несравненно лучше всего тогдашнего народа, страшна не только на фоне нынешнего благополучия Европы, Америки и «новых русских», она страшна и безнадежностью.

Мотоцикл оказался «макакой» (М1А минского завода), а инструктор в ожидании нас лёжа загорал на скамейке. Это был мужчина небольшого роста, покрытый темно-коричневым, несмотря на время года, загаром. Фамилия инструктора была Абезьянинов, и позже я узнал, что это знаменитый мотогонщик. Ещё позже я узнал, что для мужчин низкий рост часто является мощным стимулом к достижению вершин в своём деле…
Показав нам, что делать, наш инструктор продолжил загорание на скамейке, а мы по очереди начали выпиливать по аллее сначала на первой, а потом на второй передаче.
Не знаю почему, но в конце последнего занятия из нас четверых он выбрал меня, чтобы на заднем сиденье прокатить по пустынной просеке со скоростью, от которой захватывало дух. Это была скорость 90 км/ч. Больше «макака» не давала.

А полетать мне всё-таки удалось, и даже не на планере, а на самолёте. Летом 58 года, на третьем курсе физтеха военная кафедра устроила нам сборы: мы жили в Долгопрудной в палатках рядом с общежитием физтеха, слушали лекции про военные премудрости, а потом по большому блату одного из профессоров нам дали по 10 часов полетов на аэродроме в Тайнинке на ЯК-18 с двойным управлением, причем дали всем студентам курса (и очкарикам!) без какого- либо медицинского отбора.
Это была рискованная затея. Кого-то из ребят в воздухе стошнило, кто-то при посадке со страху изо всех сил тянул на себя ручку, так что инструктору едва удалось пересилить его и не дать самолету задрать нос («кабрировать») и рухнуть на землю. За эти 10 часов предполагалось показать нам взлёт и посадку, естественно, вираж, бочку, боевой разворот и петлю Нестерова. Инструктор сначала показывал движения ручки и педалей при каждом из этих элементов, а потом давал выполнить их самому. Петля Нестерова – одно из самых ярких впечатлений моей жизни. После разгона ручка берется на себя, горизонт уходит вниз. и мотор ревёт, вытаскивая вас в верхнюю точку петли. Наконец перевёрнутый горизонт выплывает откуда-то сверху, и с километровой высоты вы видите залитый солнцем лес с отдельными деревьями и водохранилище с застывшими на нём крошечными корабликами. Если это боевой разворот, вы делаете полубочку, возвращая горизонт в нормальное положение, а если петля, то сбрасываете газ и даёте машине падать.
Наступает тишина, в которой слышен только нарастающий свист ветра. Земля прокручивается сверху вниз перед вашими глазами, и постепенно вас начинает вдавливать в кресло. Когда вы начинаете весить вдвое или втрое больше обычного, а горизонт наконец приплыл сверху, можно подавать ручку от себя и прибавлять газ. Петля позади.

Взлет, вираж, бочку, петлю и боевой разворот мне дали сделать самому, а посадку – нет. В полёте она самое главное и самое сложное. Совсем как с коммунистическими мечтами – взлететь в них легко, а вот без потерь спуститься на землю...

 

Также смотрите на сайте L3:

СТАРЫЙ ФИЗТЕХ
HOME L3
Агитбригада Белое дело. Кадеты
Целина Деревня Сомино
Памяти Сергея Илларионова Раскулаченные
Наша группа 260 полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
done: 4.08. 2012, last update: 3.09.12