pa1 (19K)
Магнитные бури нашего Отечества



КРЫМСКИЙ
КАДЕТСКИЙ
КОРПУС


  Из журнала "Кадетская перекличка" № 66-67 1999г.

В. СЛАДКОВСКИЙ

О КРЫМСКОМ КОРПУСЕ

Было то страшное время гражданской войны, когда кадеты бежали из родной семьи, из гибнущих корпусов. Они бежали в полную неизвестность, навстречу гибели и страданиям, на неравную борьбу во имя России, которую беззаветно любили. Белая армия отошла в Крым, туда же стекалась молодежь. Прибыли туда и остатки прорвавшихся на юг русских кадетских корпусов. Пробивались и кадеты-одиночки.
По инициативе генерала Врангеля в октябре 1920 года зародилась юная военная школа на последней пяди русской земли в дни беспощадной борьбы за нее. Это был Крымский кадетский корпус. В него вошли части Владикавказского и Полтавского корпусов. Но, главным образом, корпус пополнялся за счет бездомных малышей и подростков, прибывавших в Крым маленькими группами или поодиночке. Их привозили вшивых, больных, разутых и только что оправившихся от ран. Их мыли, стригли, переодевали в английские френчи, в штаны, доходившие почти до подбородка, но зато мальчишки становились чистыми и сухими...

Многие из прибывших в корпус при первом же удобном случае бежали на фронт. Были и такие, которых несколько раз силой возвращали в корпус, чтобы хоть выкупать и переодеть. Затем они снова исчезали, чтобы завершить свой короткий жизненный путь в братских могилах на безбрежных равнинах юга России. Вечная память этим неизвестным героям!

Во время революции кадеты первого поколения заслужили славу и почет как участники Белого движения и создания первого кадетского корпуса в Крыму. Девиз корпуса: «Один — за всех, все — за одного!» Тесная кадетская спайка и помощь друг другу помогали легче переносить жизненные невзгоды. В крымском кадетском корпусе никогда не было доносчиков.

Корпусной погон, алый с белым кантиком и знаменательными переплетающимися буквами «ККК» можно прочесть: «Крымский Кадетский Корпус» или «Великого князя Константина Константиновича Кадетский Корпус». Оттого так и мила крымским кадетам эта аббревиатура и дороги эти погоны.
Крымский корпус покинул пределы своей Родины 1 ноября 1920 года. Полуголодное карантинное стояние на рейде Константинополя затянулось. Ни одна страна не проявила ни малейшего интереса к судьбе русских юношей. И вот, наконец, пришло радостное известие о том, что королевич Александр примет кадет на территории своего Королевства сербов, хорватов и словенцев, а позже — Югославии.
В 1922 году Крымский кадетский корпус обосновался в Словении, в ветхих помещениях бывших бараков, где ранее размещались австрийские военнопленные. Было трудное время. Протекала крыша, прогнили стены. Одолевали насекомые. Отсутствовала мебель. Не было учебников. Классную доску заменяла выломанная дверь.
Учились, сидя на кроватях, у кого они были, или прямо на полу. Если погода располагала, уроки проводились на поляне или в лесу. Воспитателям приходилось туго. Надзор за кадетами был немыслим, жизнь протекала привольно, как в Запорожской Сечи. Несмотря на это, работа кипела, условия жизни улучшались, занятия шли своим чередом.

Директором корпуса в те трудные времена 1920-24 годов был генерал Римский-Корсаков, посвятивший всю свою жизнь русскому юношеству. Он любил кадет как собственных детей и считал, что его задачей является не только воспитание морально здоровой части вверенной ему молодежи, но и возвращение обществу и Родине тех, кого братоубийственная смута вывела из рамок общественных норм. Не нужно забывать, что среди кадет были Георгиевские кавалеры и имевшие другие боевые отличия. Генерал Римский-Корсаков не только противился исключению из корпуса своих кадет, но и принимал тех, которые считались нежелательными в других корпусах. Кадеты отвечали Директору любовью и старались не огорчать своего дедушку.

В 1924 году Крымский корпус переехал в Белую Церковь. Военное министерство Сербии предоставило корпусу два каменных трехэтажных здания. Условия корпусной жизни стали быстро улучшаться и приходить в норму. Начались серьезные учебные занятия. Теперь можно было относиться к кадетам строже и по уставу. В корпусе офицеры и воспитатели, а вне корпуса юнкера и офицеры юнкерского училища следили за поведением кадет и их внешним видом.

Крымский кадетский корпус просуществовал всего 10 лет. Десять лет жизни — очень маленький срок для развития учебного заведения. Притом, что корпусу приходилось существовать и формироваться в нечеловечески трудные годы русской истории.
Несмотря на это было создано поколение, способное бороться за духовные ценности своего народа. Крымский кадетский корпус поднял из пепла русской смуты образованное, культурное поколение молодежи, внесшей свой вклад в творчество русского дела за рубежом. Вот результаты культурного наследия Крымского корпуса: крупные инженеры, техники, архитекторы, врачи, педагоги, профессора, писатели, журналисты и другие деятели во всех областях культуры.

Говоря о корпусе, нельзя обойти молчанием традиции «Звериады». Без традиций в русской армии не было ни одной части, ни одного военно-учебного заведения. Традиции — это сложный неписаный кодекс внутренней жизни и взаимоотношений, который подготавливал кадет, а потом и юнкеров к ответственной службе в армии. Они пробуждали жертвенность по отношению к своим товарищам, учили поступаться личными интересами, дорожить именем своего корпуса, училища и полка, поддерживали дисциплину, развивали сообразительность, мужество и отвагу.
Первую «Звериаду», по преданию, написал наш великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов.
Зверями кадеты считали весь персонал кадетского корпуса. Вовсе не значит, что кадеты не уважали и не любили всех своих воспитателей и учителей.
Это был своеобразный священный ритуал внутренней кадетской жизни, который торжественно выполнялся один раз в году ночью. Начальство смотрело на это сквозь пальцы, т. к. само прошло такую же школу. Руководил всей церемонией генерал выпуска, избранный кадетами. На этом я закончу свой рассказ о Крымском кадетском корпусе.
Кадеты! Вам быть новыми строителями нашей Родины! Кадетские корпуса очень нужны России. В этом спасение России. Спасение России зависит от вас!



Из журнала "Кадетская перекличка" № 74 2003г.

Константин Синькевич

КРЫМСКИЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС
Мое пребывание в пятом классе корпуса пришлось на переломный возраст, когда мальчик становится юношей, «вьюношей», по выражению, отпущенному в мой адрес моей несостоявшейся тещей Глафирой Николаевной Длусской, супругой институтского доктора Л. С. Длусского. В этом возрасте мальчик, сам того не сознавая, терпит травмы, начинает плохо учиться, склонен к дерзким поступкам, неповиновению и т. д.
Это, видимо, произошло и у меня. Я никогда не отличался прилежностью, а тут стал учиться совсем плохо. Меня, конечно, подтягивали репетиторы, которых нанимала заботливая мать, тратя деньги на ленивого сынка. Если бы не репетиторы, то я бы остался на второй год по математике. Увы, на второй год я все ж остался, но не из-за математики и вообще даже не из-за неуспеваемости.

У меня в классе в то время был кадет Дурноусов, отъявленный хулиган. Ну, не уличный хулиган, а повеса местного, так сказать, значения. На уроках он был неспокойным, уроки отвечал нарочно невпопад и как попало, с теми преподавателями, с которыми можно было позволить себе вольности, он позволял таковые «на всю катушку». Курил, попивал тайком и удирал в город «в самодрал». В кадетской среде он являлся в эти годы некоторым исключением: большинство уже было «приведено в порядок», хулиганские поступки сведены на минимум, дисциплина восстановлена на 90%.

Возможно, что именно от него я перенял привычку курить. Еще в Киеве, помню, сидя в тени каштана, я и мои друзья растирали сухие каштановые листья, крутили цигарки и пытались курить. Ничего из такого куренья не получалось, потому что каштановые листья оказывались невероятно противными, раздражавшими небо и губы, а уж если вдохнуть хоть немного каштанового дыма... Те, кто это делал, валялись потом минут десять Я земле, заходясь в истошном кашле.
Но сербские папиросы, в частности самая дешевая в то время «Сава», была хоть и скверная, но значительно лучше каштана. С нее я и начал свою карьеру курильщика, которая потом так прицепилась ко мне, что оставить эту отвратительную привычку мне удалось лишь 44 года спустя, в возрасте 57 лет.

Оба брата Дурноусовы, Владимир и Леонид, учившийся в младшем классе, были переведены в Донской корпус в 1929-м году. и я больше о них ничего не слышал, о чем, правду сказать, особенно не жалею. Лично мне они не причинили никакого вреда, но при посредстве их, главным образом старшего, Владимира, я остался на второй год.

Целью всей жизни Володи было изводить преподавателей. В этом он достиг такого искусства и совершенства, что приводил в замешательство педагогов, а товарищи, часто против собственного желания, восхищались его находчивостью и изворотливостью, что, разумеется, подвигало его на новые деяния.
Среди нескольких преподавателей, бывших, так сказать, «изводоподверженными», на первом месте числился «Самовар». Преподаватель физики, бывший надворный советник Николай Яковлевич Писаревский, мужчина лет сорока, одним своим видом вызывал учеников на проделки. Свое прозвище «Самовар» он заслужил на все сто процентов. Полный, с красным лицом, пухлыми ручками и небольшим животиком, медлительный и спокойный, он являл собой почти комическую фигуру. Ему бы не физику преподавать, а создать себе блестящую карьеру в кинофильмах с Патом и Паташоном, знаменитыми французскими комиками «великого немого». Но он преподавал физику.

Его супруга, с которой он изредка прогуливался по аллее, была ему подстать: такая же полная и медлительная как муж, она обычно вела за ручку Коленьку, их сына, которому тогда было не больше пяти-шести лет. Был случай, когда на аллее семья поравнялась с группой кадет, возвращавшихся с прогулки. В этот момент сын Коля издал довольно сильный «неприличный звук».
Папааша заулыбался и, обернувшись к сыну, ласково вымолвил: «А Коля -пук!».
Сие краткое восклицание было услышано кадетами. Многие из них пор не знают, откуда у Писаревского, помимо «Самовара», вилось второе прозвище: «Коля-пук». Теперь секрет открыт.

Часто на уроках физики «Самовару» задавали всякие дурацкие вопросы, изощряясь в запутанности изложения, чтобы "самовар" не мог сразу разобрать, «научный» это вопрос или подвох. Потому что, стремясь избежать подвохов, он стал строго требовать, чтобы на уроках ему задавали только «научные» вопросы.
Но как истинный педагог, «Самовар» не мог запретить кадетам вообще задавать вопросы, а скорее приветствовал их, как проявление любознательности. Самым избитым «научным» вопросом был такой:
Летчик летит на аэроплане (тогда еще не говорили «самолет») со скоростью 200 километров в час. Модель аэроплана «Блерио 18». Дистанция полета 500 километров. фамилия летчика?

В таких случаях, если сразу нельзя было сообразить, что это подвох, Писаревский говорил: «Садитесь, я подумаю». Иногда же, подумав, заявлял: «Остроумие - суррогат ума». В вежливой форме это означало, что ты, брат, дурак.

Не помню уж по какому случаю, а вернее всего без случая, класс решил устроить Писаревскому «бенефис». Заранее распределили роли. Три или четыре пары должны были изображать всадников на конях, усевшись на спины товарищей. Другие выстроиться почетным караулом. Третьи изображать оркестр и играть встречный марш на гребешках.
В класс входит Писаревский. «Конный эскорт», гарцуя, подлетает к нему, и дежурный кадет, которым оказался Володя Дурноусов, с всадником на спине, которым оказался я, рапортует:
«Господин преподаватель! В пятом классе первом отделении кадет по списку тридцать два. В отпуску отпускные, в лазарете больные, налицо все остальные!» И, повернувшись к классу, крикнул: «Ура!»
К этому времени, чувствуя, что уже пора закрывать представление, «всадники» соскочили со своих «коней» и растворились за партами, но Дурноусов продолжал прыгать около «Самовара», приговаривая: «Ура! Ура! Ура!» Я изо всех сил пытался слезть с его спины, но он крепко держал мои ноги.

«Я вас заметил, Дурноусов! - сказал «Самовар». -- И вас, Синькевич, я тоже заметил. И вас, Елчанинов...»
Кажется, э были все, кого он «заметил». Освободившись, наконец, от Дурноусова и проклиная его упорство, я уселся на свое место.

В том году Государственная Комиссия, «Державка» на кадетском жаргоне, выпустила сообщение, по которому все второгодники обязаны вносить «школярину», то есть плату за «правоучение» - термин, родившийся в те годы и принятый в обиходе. Я получил переэкзаменовку по физике и, конечно, ее не выдержал. Надо повторить курс, оставшись на второй год. Но физику в пятом классе отменили! Стало ясно, что Педагогический совет, желая, с одной стороны, проучить хулигана (это меня!), а с другой - заполнить «квоту» на получение платы от второгодников, воспользовался случаем, тем более, что мама считалась «богатой» и пусть, мол, платит за своего недоросля...

Вот почему я остался на второй год в пятом классе. На этот раз, не в пример повторению первого класса, которого я почти не заметил, это событие нанесло мне травму, которую я не мог забыть всю жизнь. И только в самые последние годы я понял, что прежде всего во всех своих бедах надо винить себя самого.
Прежде я винил «Самовара», Педагогический совет, Дурноусова, «Державку»... Никто из них, разумеется, ни при чем. Вспоминая не раз слова матери о том, что «выгоднее» обвинить самого себя, чем других, потому что себе прощаешь легче, а другим простить труднее, я хоть и помнил эти слова, но не применял к себе. Теперь применил. Лучше поздно, чем никогда.

s16k (24K) Но расстаться с одноклассниками, с товарищами, с друзьями было очень тяжело. Долгое время я ходил чуть не на каждой переменке в шестой класс, чтобы повидаться со своими прежними друзьями, чтобы не отходить от них, чтобы дать им почувствовать, что я тут, с ними, хоть и в другом классе, и даже в другой роте...

Прошло несколько месяцев, пока я, наконец, успокоился, перестал бегать в первую роту, проглотил свой позор и унижение и обратил взоры на одноклассников, с которыми меня столкнула судьба. Все они, за редким исключением, оказались такими же хорошими, славными, какими были и мои «потерянные» одноклассники.
Больше всего я переживал разрыв со своим другом Шуркой Шереметевым. С ним я дружил больше, чем с другими братьями, и он отвечал мне взаимностью. Теперь «злой рок» разделил нас так, что дружба, хоть и оставалась в сердце, на практике исчезла. Мы редко встречались, а при встрече получалось, что нам не о чем говорить.

Шура учился и вел себя примерно и, перейдя в восьмой класс, стал вице-унтер-офицером. Я искренне порадовался за него. За несколько месяцев до окончания корпуса у него произошел приступ гнойного аппендицита. В то время не существовало скорого транспорта, а в Белой Церкви не было ни хирурга, ни операционной палаты. Его посадили в поезд и отправили в русский госпиталь в г. Панчево. По дороге он скончался.

Весь корпус хоронил товарища. А я хоронил друга своих юных лет. Для меня это была огромная потеря, несмотря на некоторое отчуждение последних лет.

Володя Соболевский, трагически погибший в Белграде в 1995 г. под колесами грузовика, произвел громадную работу для приведения в порядок кадетского кладбища в Белой Церкви. Из некоторых могил пришлось извлечь останки, чтобы захоронить под кадетским памятником, поставленным общими усилиями кадет, спроектированным кадетом-крымцем инженером Карповым и Соболевским. Среди останков были и останки Шуру Шереметова. Соболевский снял с него кадетский пояс с бляхой, отлично сохранившийся, и передал мне для передачи брату Николаю, а позже - в наш музей в Сан-Франциско. Это было сделано.

«Прощай, Крымский корпус!»
В пятом классе у меня уже не было репетитора. Я начинал «браться за ум» и учиться лучше, чем до тех пор, хотя алгебра продолжала оставаться некоторым камнем преткновения.
Началось лето 1929-го года. По городу поползли тревожные слухи о возможном закрытии корпуса. Никто не хотел этому верить, потому что закрытие означало затруднения для учащихся, а для персонала - страшную трагедию потери места. Но слухи оказались верными.

kkk3 (15K) Лето я провел как обычно: рыбная ловля, легкий флирт со знакомыми девушками, купанье в Нере, кино... Когда пришло время возвращаться в корпус, это уже был не любимый Крымский, а другой, Первый Русский Великого князя Константина Константиновича. И директор был другой, генерал-лейтенант Борис Викторович Адамович.
Некоторые воспитатели и преподаватели тоже оказались новыми.
Пришлось познакомиться с полковником Азарьевым, командиром Первой роты, с воспитателем полк. Филимоновым, полк. Прибыловичем, полк. Андрузским, ставшим офицером-воспитателем моего 6-го класса 1 отдления, и многими другими.

Настали иные порядки. В корпусе чувствовалось наступление новой эры. Генерал Адамович, видимо, полностью восприняв политику, о которой говорится в докладе проф. Динича: не удерживать в корпусе кадет, не желающих или не могущих учиться и вести себя как следует. Исключения из корпуса стали ежедневной угрозой, хотя я не помню, кого именно и когда исключили. А в старших ротах возник сильнейший взаимный антагонизм, подобно тому, какой в первые годы существования Крымского корпуса появился между полтавцами и владикавказцами. Здесь же неприязнь возникла между «пришельцами» сараевцами и крымцами, оставшимися в своем здании, но попавшими в «чужой» корпус.

Немалую роль сыграло отношение нового директора. Он явно предпочитал своих офицеров на воспитательских должностях тем крымским, которых он просто не знал. В пристрастии его трудно упрекнуть, но оно существовало, и сыграло свою отрицательную роль: все крымцы, начиная с младших кадет и кончая пожилыми полковниками, почувствовали себя обиженными, обойденными, без вины виноватыми...
В то время как в Крымском корпусе возникали довольно серьезные столкновения, переходившие в жестокие драки с применением дубинок и, хоть изредка, даже ножей, здесь наши драки, тоже возникшие раза два, не были столь суровыми и кончались без увечий или особых травм. Помню, как во время «первой драки» весной 1930 г. в дверях спальни столкнулись два силача: Костя Егупов Крымского корпуса и «Васька» Новиков - «сараевец». У Новикова было другое имя, которого я не помню, а прозвище - «Васька». Я не мог почему-то найти его имени ни в одной памятке.
Надавав друг другу тумаков, они вдруг обнялись и расцеловались! На этом драка и закончилась. Я лично, да и другие крымцы позже сдружились с «сараевцами», а моим лучшим Другом оказался «сараевец» Ростислав Савицкий, за ним Толя Соколов и другие. У этого Новикова я «жал стойку» на его вытянутой руке, оперев одну руку на его плечо, а другую на локоть. На известном снимке, где наша восьмерка гимнастов 11 и 12 выпуска стоит по ранжиру в стойке на брусьях, он виден Первым, вторым был Володя Русанов, за ним Тищенко Саша 10 вып., Джурич, Жолткевич и Леушин 11 вып. И наша четверка 12 вып. Новиков и Русанов впереди, Синькевич (предпоследний) и Лычев (последний).

Рядом с моей кроватью, стоявшей у окна, находилась кровать "сараевца" Толи Соколова, с которым мы быстро подружились.
До сих пор вспоминаю Толю с хорошим чувством. Не знаю, что с ним сталось. Но тогда мы дружили настолько, что когда начались приготовления к первому столкновению между двумя сторонами, мы с Толей условились друг друга не бить, если дело дойдет до всеобщей потасовки, а дубинки, которые мы вместе готовили и спрятали под матрацы, решили держать в руках, но «в дело» не пускать.

Несмотря на все, драма потери своего любимого корпуса большинства своих воспитателей, преподавателей и самого директора корпуса оказалась чрезвычайно травматической. Все крымцы ощущали потерю своих товарищей, переведенных в Донской корпус, а оставшиеся чувствовали на себе тяжелую руку директора Адамовича. Непонятно, откуда у Адамовича возникла такая неприязнь к Крымскому корпусу? Возможно, что у него было какое-то переживание в жизни, какой-то случай, повлиявший на его взгляды. Мы этого не знаем. Неприязнь сквозила в каждом случае, при каждом столкновении или недоразумении.
Совершенно не считаясь с присутствующими кадетами, генерал «разносил» офицеров как «своего» корпуса, так, особенно, и Крымского, как провинившихся шалунов. Про кадет и говорить нечего. Чувствуя такое несправедливое отношение, кадеты-крымцы не раз ходили в кабинет к директору, пытаясь объясниться, доказать свою «лояльность», требуя взамен ровного, непредвзятого отношения.
Странно было наблюдать эти «визиты» к Адамовичу, напоминавшие какую-то «демократию в действии», а не военное учебное заведение. Адамович, разумеется, ни в чем не уступал, но одно лишь существование таких «торгов» чрезвычайно умаляло его авторитет в глазах крымцев. Вместе с тем нельзя было не заметить наличие «любимчиков», к которым он особо благоволил и выделял из общей массы. Это были исключительно «свои», «сараевцы».

Адамовичем был одобрен и жетон корпуса, принятый еще I время нахождения корпуса в Сараево, где в центре значка помещались погоны тех корпусов, из которых он был составлен в 1920-м году. Это Одесский, Киевский и Полоцкий корпуса с добавлением отдельных кадет других корпусов. На жетоне, таким образом, красовались три погончика этих корпусов. По слиянии Русского и Крымского, никто не подумал о создании нового жетона для нового корпуса. Вместо этого был принят старый жетон, не имевший к крымцам никакого отношения, равно как и все традиции и счет выпусков. Таким образом, даже память о крымском корпусе оказалась стерта, перестала существовать. Некоторые крымцы плакали.

kkk3 (15K) Вместе с тем, генерал Адамович являл собой внушительную фигуру - всегда при сабле с георгиевским темляком, безукоизненно одетый в свой защитный мундир с орденами, с неизменными шпорами на ботинках со штиблетами, или крагами, он повсюду шагал, излучая авторитет и внушая уважение.
Никогда не ходил в город пешком, а заказывал извозчика. Обычно брал с собой кого-нибудь из кадет в качестве «адъютанта». Это были визиты к начальнице Института Н. В. Духониной или к городскому голове. Мы не могли не заметить, с каким почтением Адамовича встречали в учреждениях и как те же извозчики «ломали шапки» перед ним.

По прошествии пары лет, когда наиболее ретивые крымцы, окончив курс, покинули корпус, атмосфера разрядилась, и все вздохнули свободнее: никому не нравилась эта напряженная обстановка. Даже сам Адамович как будто стал более приветливым и доступным.
Тогда же был приобретен великолепный граммофон марки «His Masters Voice», с пластинками Шаляпина, Собинова, хора Жарова и других знаменитостей русской оперы, театра и пения. Граммофоном заведовали два кадета, мой одноклассник Вишневский и еще кто-то. По вечерам мы довольно часто собирались в большом зале и слушали концерты. Тогда же начались хоровые состязания между классами.

Гимнастику преподавал полковник П. Барышев вместо уволенного преподавателя Крымского корпуса полковника Колосовского. Сын Барышева Борис был вице-фельдфебелем и учился в моем классе. Мы его искренне жалели, так как нелегко было ему слушать наши «отзывы» о его папаше, редко бывавшие благоприятными.
Папа был человеком строгих правил. На все просьбы у него был стандартный ответ: «Кадеты - нет!». За это качество мы прозвали его «дубом». Оно же отчасти стоило ему жизни. По рассказам, при занятии Белой Церкви титовскими бандитами он был расстрелян, отказавшись отдать ключи от кадетского музея, которым заведовал. Тогда пострадали многие офицеры и преподатели корпуса, уклонившиеся от эвакуации, вероятно, понадеявшись на благоразумие и снисхождение новых властей. Ужасы, которые многим пришлось пережить перед расстрелом или заключением в лагерь, описаны в «Седьмой кадетской памятке» стр.428, выпущенной в Нью-Йорке в 1997 г.

«Жизнь - Родине, честь - никому»

Это был один из многих девизов, написанных на стенах корпуса. С самых ранних лет воспитатели объясняли кадетам, что все мы тут находимся временно, что народ прогонит безбожную кровавую власть, поднявшую руку на самого помазанника Божия, и мы вернемся в Россию. Такие преподаватели, как П. Савченко полковник Цареградский, директор генерал Римский-Корсаков, а за ним генерал Промтов и многие другие, пользовались каждым случаем напомнить кадетам девиз, завещанный генералом Врангелем кадетам, прибывшим из Крыма в дружественную Сербию:
«Здесь, на чужбине, каждый из нас должен помнить, что он представляет собой нашу Родину, и высоко держать русскую честь».
Они читали доклады, не пропуская ни одного важного дня, чтобы лишний раз подчеркнуть ответственность, которую мы несем на себе, и нашу преданность и любовь к утерянной Родине.

Особенно трогательным был Новый год, когда весь Крымский корпус выстраивался с оркестром накануне праздника в коридоре первой роты. Ровно в полночь к строю выходил директор корпуса, поздравлял кадет с новым годом и предлагал вспомнить Россию.
В ответ на это оркестр исполнял русский гимн «Боже, царя храни». Это был единственный раз в году, когда в корпусе исполнялся русский национальный гимн. У многих кадет, застывших в строю, по щекам текли слезы...

Не меньше, чем воспитанию патриотических чувств и любви к Родине, уделялось внимание и духовному воспитанию. Хотя на уроках Закона Божия кадеты не всегда вели себя благочестиво, все же, стоя в церкви или прислуживая в алтаре, они приучались к самосозерцанию, углублению в себя, размышлению. Особенно ярко это чувствовалось в дни Великого поста, когда кадеты говели, каждая рота в отведенные для нее дни.
Говение заключалось в постной пище, отсутствии всяких легкомысленных развлечений, не говоря про музыку, танцы и тому подобное, и подготовке к исповеди. Корпусной батюшка пояснял в классе значение и смысл исповеди и великого таинства причастия. Огромное большинства кадет всякого возраста относились к ритуалу набожно и с уважением. Все мы верили просто, не задаваясь вопросами, не подвергая сомнению или критике отдельные моменты церковной службы.
Позже, уже будучи отцом семейства, мне пришлось прочитать критику Льва Толстого церковных обрядов («Христианство и Церковь». Избранные мысли Л. Н. Толстого по вопросам веры, религии, Бога, христианства, Церкви. А. И. Чернов, Нью-Йорк, 1960).
Я поразился его наивным рассуждениям и скудоумным выводам- Видимо, на всякого мудреца довольно простоты. Иными словами, даже очень умные люди иногда делают или говорят глупости. Описывая ритуал Евхаристии, или приготовления священником тела и крови Христовой для принятия верующими, писатель возмущается:
«Священник, помахав платочком над чашей с вином и кусочками просфорки, говорит, что это тело и кровь Бога», («...если нарезать известным способом и при произнесении известных слов кусочки хлеба и положить в вино, то в кусочки эти входит Бог. . .»), и в другом месте: «. . .превращаются в тело и кровь Бога». Никогда и нигде Церковь не пользуется словом «превращает», а говорит «претворяет», что не одно и то же. Освящая при помощи «ритуала» просфору и вино, священник молится о том, чтобы Господь как бы вошел в них, незримо претворив хлеб и вино в Тело и Кровь Христову.
Ритуал, процедура создавались отцами Церкви постепенно, по мере того, как нарождалась потребность. Всякий ритуал имеет свое глубокое значение, а нужен он потому, что не каждый человек в состоянии привести себя в молитвенное настроение, отрешиться от земных забот без посредства ритуала. Каждый жест священника имеет какое-то значение, передает символику данного действия и потому имеет определенный смысл.
kkk6 (16K) Здесь церковь приходит верующим на помощь. Я до сих пор не забыть тех чудных, светлых минут, когда после исповеди мы ходили по коридору как «ангелочки», стараясь не согрешить "словом или делом" до следующего дня, когда состоится сннятие Св. Тайн. Толстой, вероятно, никогда не переживал этих прекрасных минут, оставляющих светлую память в душе на гое время...
Что касается «роскошных одеяний», которые тоже осуждает Толстой, то они тоже появились в церкви постепенно, когда прекратились гонения на христиан, а миряне и духовенство пришли к заключению, что перед лицом Божиим необходимо предстоять в лучших одеждах, убрав их дорогими украшениями, веря, что «Богу необходимо отдать все лучшее».

Вот почему иконы, утварь в наших храмах делались из или золота, вот почему святые иконы украшались драгоценными камнями, равно как и ризы духовенства в праздничные дни. Неужели Толстому это не было понятно? Неужели он считал это ненужной мишурой? Почему даже статуи древних украшались драгоценностями? Ведь это то же желание божеству самое драгоценное. Но в то время как язычники это в надежде получить от идола какую-то выгоду, христиане в большинстве приносили подарки храму для спасения души, не рассчитывая на сиюминутное благодеяние, хотя иные, конечно, прибегали с верой в избавление от земных тягот.

Помимо возвышенного чувства внутренней чистоты, которое испытывает искренний исповедующийся, вся атмосфера церкви, предметы, иконы, одеяния духовенства и, особенно, ни с чем не сравнимое русское православное церковное пение способствуют созданию чувства близости к Великому Неведомому, Которое владеет твоей душой и всем миром. Толстой, вероятно, никогда не испытывал этого чувства, иначе он не мог бы говорить о ненужности всего, что нас встречает при входе в храм и что в нем происходит. Если следовать толстовской логике, надо посчитать творцов непревзойденной русской церковной музыки оболтусами или обманщиками, тратившими свой талант и время на ненужное создание звуков, чтобы задурить головы легковерных людей.
Сюда надо отнести не только Шарля Гуно и Франца Шуберта, написавших каждый свою гениальную AVE Maria, но и наших церковных композиторов, начиная с Александра Гречанинова, Александра Кастальского, Павла Чеснокова, протоиерея Турчанинова и завершая Сергеем Рахманиновым с его «Всенощным бдением». А «Мадонна» Рафаэля, а «Тайная вечеря» Да Винчи, а «Пиета» Микельанджело...
Кстати, говоря о «Тайной Вечери» Леонардо да Винчи необходимо отметить, что в его передаче этого события имеется немало погрешностей. Во-первых, он посадил всех присутствующих за стол, но в то время люди еще не научились сидеть за столом, они «возлежали». Возможно, что Да Винчи вынужден был усадить их за стол, иначе не смог бы разместить всех полотне. Другой погрешностью является расположение апостолов сидящими «лицом к публике», оставив незанятой всю переднюю часть стола. Создается впечатление, будто они позировали художнику, ведь иначе ему пришлось бы изображать лишь их спины или неестественно вывернуть шеи, чтобы показать хоть часть лица. Но это так, замечание в целях исторической истины. Яообше же шедевр остается шедевром.

Обманщики, по Толстому, и все духовенство, начиная с наших древних святителей и мучеников за Христа и кончая такими роллами Православия, как св. о. Иоанн Кронштадтский, епископ Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник и множество других. Большевики в своем безумии с восторгом приняли идеи Толстого, применив их на практике по-своему, предав множество представителей духовенства на смерть и муки. Конечно, можно рассуждать и спорить о преимуществах и недостатках церковного искусства, зодчества и церковных обрядов до седьмого пота. Однако люди с древнейших времен стремились к познанию высших сил, а с появлением буддизма, конфуцианства, а позже христианства, магометанства и других великих религий эти стремления приобрели определенную форму. Почему же умнейшие люди всех веков верили в необходимость ритуала, вкладывали в него глубокий смысл, таланты, труд, а вот Толстой решил, что все это глупости и обман! Непостижимо!
Каждому человеку ближе всего его семья, его родители, братья, сестры и прочая родня. Расширяя понятие - приходишь к своей школе, своей организации, клубу, учреждению; в военной семье - к своему полку, а кадеты - к своему корпусу. В нас воспитывали именно это чувство любви к корпусу, к русской армии, к России, к ее славным воинам, писателям, поэтам, художникам и композиторам.
А на первом месте - к русским государям, еками собиравшим землю русскую в одну великую и могучую державу. Патриотическими лозунгами и девизами были украшевсе стены наших помещений. Весь день, едва открыв утром глаза и лишь сомкнув их на ночь, мы находились под влиянием этих призывов, запомнившихся навсегда.
Знаменитое стихотво рение К. Р. «Наш полк» все кадеты без зазубривания знали наизусть как "Отче Наш", а другое его стихотворение, «Кадету» Хоть мальчик ты, но сердцем сознавая...»), записывали на странице своих альбомов или дневников. Каждый, перечиая его в сотый раз, чувствовал, что оно относится к нему личто оно написано для всех, но и для каждого в отдельности.
Так постепенно, но неуклонно вырабатывалась в кадетских душах любовь к Родине, для некоторых из них уже становившейся далекой и неосязаемой, но именно поэтому бесконечно близкой сердце и дорогой, заветной мечтой. Каждый из наших славных офицеров-воспитателей внес свою долю труда, любви и отеческой ласки в дело воспитания кадет. Не за деньги и не за выгоду отдавали они нам все свое время как на службе, так и вне ее. Они делали это, будучи связаны с нами одной судьбой, одним горем лишения Родины, в надежде внушить нам ту же преданность Отечеству, ту же любовь к матери-России, которая заставила их не бросить нас на произвол судьбы, а пойти с нами в изгнание, в неизвестное будущее, на тяжкую беженскую долю.
И в этом они преуспели! Все кадеты по гроб жизни несут в своих сердцах чувство глубочайшей благодарности, любви и уважениях этим лучшим представителям российского воинства, передавшим всем нам те идеалы, которыми они сами жили и за которые готовы были отдать жизни, если понадобится. Кадеты приняли эти идеалы и доказали свою верность им, каждый по мере своих сил и возможностей. Одни погибли на полях сражений, другие воспитывали своих детей в любви к России, но все входили в Объединение для взаимной связи, для помощи оказавшимся в беде товарищам, а в последнее время - при первой возможности - для передачи этих же идеалов подрастающему поколению в России.

За всю историю существования кадетских корпусов за рубежом, а позже за время существования кадетских объединений, ни один кадет не запятнал свое имя каким-либо бесчестным поступком.
Из кадетских рядов вышли три виднейших архиерея Русской Православной Церкви за рубежом, равно как и священники, регенты церковных и светских хоров, церковные старосты и общественные деятели. Воистину, мы можем гордиться своим наследием!

Не менее достойно проявили себя кадеты и на светском поприще. Трудно даже начать перечислять поименно кадет, ставших не только инженерами, профессорами и даже учеными, или просто достигших жизненных успехов и сделавшихся ценными членами своих общин, объединений, союзов и церковных приходов.
Среди покойных ныне кадет все же хочется отметить писателя Михаила Каратеева, художника Сергея Латышева-Байкалова, балетмейстеров и танцовщиков Михаила Панаева и Анатолия Жуковского, архитектора Валентина Глинина, инженера Николая Козякина, доктора инженера Владимира Бодиско, профессора Павла Пагануцци и других.

Просмотрев написанное, прихожу к заключению, что труд превращается в классическое русское «Детство, Отрочество, Юность», хотя я такой целью не задавался. Весь замысел моего труда - рассказать своим детям и внукам о той части моей жизни, которая им совершенно неизвестна, а заодно, поделившись своими мыслями, рассказать о тех событиях, интересных людях и удивительных случаях, происшедших на моем жизненном пути. Если рассказ примет форму приключенческого романа, тем лучше. Это сделает его привлекательным для чтения, тем более, что жизнь всякого человека есть своего рода приключение, надо лишь достаточно толково изложить пережитое, чтобы оно стало интересным не только для пишущего, но и для читающего. Если мне это удастся - буду счастлив и с увлечением примусь за перевод на английский. Надеюсь, что успею...



Из журнала "Кадетская перекличка" № 76 2005г.

К.Ф. Синькевич

ПРОГУЛКИ, ПЕСНИ, ПОХОДЫ
Глава из книги «Вне Родины», изд. «Воскресенье», Москва - Рыбинск, 2004.

Я начинал входить в тот возраст, когда у мальчика меняется голос, появляются первые половые признаки вроде пушка над верхней губой и бесконечных чирьев, или фурункулов, которые нам в амбулатории смазывали мазью и закрывали куском марли, заставляя потом принимать «фурункулин», средство, составленное на основе дрожжей, крайне невкусное.

У большинства перемены происходили почти безболезненно.
Мы с удивлением наблюдали, как из хора уходили наши потрясающие дисканты, вроде Бориса Гридина, обладавшего поразительно чистым голосом. Он начал хрипеть и оказался не в состоянии вообще петь в хоре.

Кстати, о хоре. В начале 20-х годов преподавателем пения был капитан Комаревский, приносивший с собой в класс скрипку и слегка ударявший нас смычком по голове за невнимание или шумное поведение. Через год он покинул нас, и пение стал преподавать «Мешок» - подполковник Александр Николаевич Пограничный. У него действительно была несколько мешковатая фигура - кадеты часто давали безошибочные прозвища как «зверям»Гтак и собственным товарищам.

kkk7 (16K) С семьей Пограничных у нас установились самые сердечные отношения. Супруга подполковника Любовь Яковлевна была подругой моей матери. Обе учились в одной гимназии в Киеве и, встретившись неожиданно в Белой Церкви после долгих лет разлуки и беженской жизни, бросились друг другу в объятия.
У Пограничных было четверо детей. Старшая дочь Галина, за ней Александр - одноклассник нашего Шуры, второй сын Дмитрий, на год моложе, а младший Анатолий. Был еще Пограничный Юрий, кончивший корпус в 1928 году, являвшийся двоюродным братом троих старших.

В большом нижнем зале, который тогда лишь начали приводить в его великолепный вид, он построил класс и, вызывая по очереди кадет, брал на рояле «ля» и заставлял кадета протянуть эту ноту. Это был его метод определения, кто со слухом, а кто без слуха.
Я попал в список «бесслухих», а Пограничный долго удивлялся: почему у отца Феодора, обладающего таким хорошим слухом, сын оказался без слуха?
Видимо, потому, дорогой Александр Николаевич, что таланты иногда проявляются поздно, а также потому, что вы не умели «открыть» способности. Позже, слушая, как я на гитаре исполнял хроматическую гамму аккордов в «Старинном вальсе», он только ахал и охал: «И как же я не заметил такого таланта?!»

Полковнику П. я благодарен за то, что он меня и всех нас приучил к пению чудных украинских песен. Проведший всю свою жизнь на Украине, он полюбил малороссийские песни и старался передать нам все, что знал. Мы пели хором «Солнце нызенько», «Стоить гора высокая», «Ой, нэ ходы, Грицю», «Три вербочки», замечательные украинские рождественские колядки и др.

А. Н. Пограничный, имевший много других качеств, был заядлым рыболовом, хотя не очень удачливым. Приходя домой грязным и усталым из очередного похода на Дунай или Яругу, он сдавал супруге пару рыбешек, и она потом рассказывала: «А мой бвдный опять ничего не поймал». Это было его домашним прозвищем, неизвестным более широкому кругу лиц.
Уже будучи студентом, я с ним пару раз встретился на Яруге. Он по-прежнему ходил туда пешком, а я уже был полностью «моторизован», разъезжая повсюду на велосипеде.

С Пограничными из России выехала их знакомая миловидная Ефимья Федоровна, известная тогда среди друзей как Фимочка, ставшая матерью члена Объединения, преподавателя русского языка в военной школе языков в Монтерее, Святослава Миоковича. Его отец, славный кадет третьего выпуска Крымского кадетского корпуса Сергей Миокович, скончался в Югославии в 90-х годах.

В эти годы я был 13 или 14 лет и учился в 3-м или 4-м классе.
В теплые осенние дни, в субботу или воскресенье, нас отправляли походным порядком на Дунай с ночевкой. Это были незабываемые прогулки! Кто-то из воспитателей занимался хозяйственной частью, нанимали телегу с возницей, укладывали сотню одеял, сотню котелков, провиант - картошку, сало, хлеб и чеснок с луком, и выходили рано из корпуса, чтобы добраться до берега реки засветло. Ходьбы было всего около двух часов - 12 километров - но у нас поход занимал не менее трех часов.
Задержка объяснялась необходимостью делать привалы, когда тем, кто умудрился растереть себе ноги, делали перевязку, поили холодным чаем всех «умиравших от жажды», а тех малышей, кто не мог идти, усаживали на подводу.
Таким порядком мы уже за полдень добирались до берега Дуная у села Паланка. У берега стоял небольшой «гай» - лесок с тенистыми деревьями, - где мы и располагались на ночь. Вечером раскладывали костры, в то время как заядлые рыболовы сидели с удочками на крутом берегу, либо готовили ночные, «донные», приспособления.

Поджарив над костром кусочек сала, надетый на палочку, закусив хлебом с луком или, еще лучше, чесноком и запив горячим чаем, мы укладывались спать. Устроившись на «постель» из сухих веток и травы, завернувшись в одеяло, лежали некоторое время неподвижно, глядя на яркие звезды, отгоняя назойливых комаров и делясь впечатлениями дня. Единственным спасением от комаров было закрыться одеялом с головой или устроиться поближе к костру с той стороны, куда шел дым. Не всем нравился выбор между комарами и дымом. Несмотря ни на что, какой-нибудь особенно голодный комар выбирал мгновение, когда ветерок относил дым чуть-чуть в сторону, и немедленно впивался в шею или в затылок. С другой стороны, даже тем, кто заворачивался в одеяло, не удавалось полностью избежать атаки: комар обязательно преодолевал все препятствия и кусал в крошечный, оставшийся незащищенным, краешек уха. Тогда мы еще не знали, что кусают только самки, которым кровь необходима для производства потомства.
Вряд ли, однако, наше отношение к ним изменилось бы, если бы мы это знали. Мы бы продолжали с остервенением хлопать себя по укушенному месту, нередко с кровью размазывая труп паразита по телу. Но усталость и молодость брали свое, и мы крепко засыпали до утра. Не спал лишь один дежурный, в чьи обязанности входило также поддержание огня в костре, горевшем всю ночь для отгона комаров, а также просто для создания уюта.

Дрова были с вечера собраны всем лагерем. А сухих дров, принесенных волнами могучей реки и выброшенных далеко на песчаный берег, было предостаточно не только в леске, но и на берегу Дуная.
Перед нами текли быстрые струи, становившиеся в этом месте особенно бурными, так как на их пути лежал островок. Хорошие пловцы, которые переплывали на него днем, бродили по нему, как аборигены в тропических джунглях. Островок оставался необитаемым и не посещаемым никем, кроме них, потому что был слишком мал, чтобы разводить на нем хозяйство, и достаточно неприступен, чтобы добираться до него лишь для прогулки. Будучи расположенным в сотне метров от берега, он играл роль воронки, куда устремлялась вода, и течение в суженном проходе сильно увеличивалось.
Поэтому для того, чтобы достигнуть островка, необходимо было подняться на полкилометра вверх по течению и лишь тогда бросаться в воду, иначе течением проносило пловца мимо острова. Для кадет остров представлял неодолимую приманку именно этой своей неприступностью.

Я, конечно, умея к этому времени уже отлично плавать, доплыл до островка, но чуть было не расстался с жизнью. Островок был покрыт густым лесом. С другого конца, вниз по течению, находилась довольно длинная коса из намытого течением песка и мелкой гальки.
Босиком, в одних трусах я направился погулять по косе. Песок под ногами был довольно твердый, и я смело шагал по нему, но когда достиг края воды, почувствовал, что ноги быстро уходят вглубь. У меня хватило присутствия духа не испытывать судьбу и не ждать, пока ступни коснутся твердого грунта, а рвануться что было сил из затягивавшего меня песка обратно на твердую почву; бросившись для этого ничком, я схватился руками за более твердые края сыпучей ямы и выбрался наружу.
Возможно, подо мной был лишь неглубокий слой песка, но я этого до конца не выяснил. Меня спасло то, что опасная зона, покрытая водой, находилась у самой воды и не затягивала так сильно, как затягивает лесное болото или сыпучий песок пустыни. Словом, мне удалось выбраться, но признаюсь, что я натерпелся страха.
О своем приключении я сообщил товарищам, и меня за это поблагодарили.
Никто не решился проверять правдивость моего рассказа.

Другим запомнившимся мне походом была экскурсия с ночевкой всей нашей роты на речку Яругу. «Яруга» по-сербски означает ров, или овраг. И действительно, это была не речка, а скорее длинная извилистая балка, наполненная водой и выходившая мелким широким устьем к Дунаю.
Длина оврага, вероятно, не превышала трех четвертей километра. Весь овраг зарос с обеих сторон деревьями и кустарником, а в своем начале становился все мельче, превращаясь в болотце и заканчиваясь лужком. Вероятно, овраг образовался природным путем после обвала рыхлого слоя земли, как всякий овраг, а весенние разливы и паводки доканчивали дело.

Рыбы в Яруге было много. Как-то мы пришли сюда поздней осенью, когда воды в овраге оставалось совсем немного, а рыба сидела в многочисленных углублениях с чистой, ничем не загрязненной водой.
Все эти места в то далекое время были девственны в буквальном смысле слова. Нигде нельзя было увидеть ни банки, ни бутылки, ни картонки, ни прочих признаков «цивилизации». Посещения Яруги сотней кадет, конечно, «исправляли» это ненормальное положение, но мы сорили «чистым» мусором, то есть остатками еды, обрывками бумаги и другим вполне невинным материалом, который через год полностью поглощался природой.

В ямах на этот раз не было никакой иной рыбы, кроме щук.
Картина ясна: щуки, попавшие сюда при охоте за добычей, оказались летом заперты в водоемах и, сожрав всю другую рыбу, сидели голодные и, наверное, злые. Такой рыбной ловли никому из нас не приходилось наблюдать никогда в жизни, ни до, ни после. Голодные щуки мгновенно бросались на любую приманку, и наиболее удачливые рыболовы вытаскивали их десятками. Мне думается, что мы полностью опустошили все водоемы. Это было какое-то побоище: на куканах, в сетках, в сумках - всюду лежали щуки всяких размеров, начиная с крупных, до двух килограммов весом, и кончая мелкими, всего, может быть, весом в восьмушку фунта.
Для малышей это был улов. Это был год 1925.

(От редакции: Константин Синькевич - кадет Крымского Кадетского Корпуса и Первого Русского Великого Князя Константина Константиновича Кадетского Корпуса.
Окончил 12-ый выпуск этого последнего Корпуса. Был редактором Бюллетеня Сан-Францисского Кадетского Объединения).


Полковник Н. А. Чудинов

КРЫМСКИЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС

Крымский кадетский корпус, сформированный в Ореанде (в Ялте - Крыму) летом 1920 года из осколков Владикавказского и Петровско-Полтавского кадетских корпусов, как во время пребывания своего в Крыму, так затем и при эвакуации, широко открыл свои двери не только всем кадетам бывших Российских корпусов, но и всей русской учащейся молодежи, влившейся в Белую Армию.
Вследствие этого, по прибытии на территорию Королевства СХС, в Стернищенский лагерь, Крымский корпус, оказавшийся чрезвычайно громоздким по численности (временами число кадет превышало 600), оказался чрезвычайно пестрым по своему составу. Рядом с детьми, только что достигшими школьного возраста, только что выпавшими из родительского гнезда, фигурировали юноши, сложившиеся под непосредственным воздействием кошмарных условий современной действительности, фигурировала молодежь, с головою окунувшаяся в ту грязь тыла, которая в конце концов захлестнула все белое движение.
Об оздоровлении корпуса хирургическим путем не могло быть и речи, т.к. пристроить куда-либо удаленных из корпуса оказывалось невозможным, наполнять же сербские тюрьмы русскими юношами-неудачниками было, конечно, крайне нежелательно. Педагогическому персоналу корпуса предстояла работа исключительной трудности, усугублявшейся еще и самою обстановкою жизни в Стернищенском лагере, где, благодаря местным условиям, постоянный надзор за кадетами был почти немыслим, как была немыслима и сколько-нибудь правильная постановка учебного дела.
Наиболее характерными и типичными проступками этого периода жизни корпуса, помимо общей распущенности и грубости, было крайне нечистоплотное отношение к чужой, и в особенности казенной собственности. Случаи так называемого загона казенных вещей были явлением самым заурядным, и проступки подобного рода в сознании кадетской массы трактовались не как явления позорные, а скорее как лихость и молодчество.

При подобном положении вещей, при крайней бедности воспитательского воздействия (благодаря условиям расквартирования, не было возможности осуществлять даже и наказаний), борьба со все более и более нараставшим злом могла вестись лишь в совершенно иной плоскости, и педагогическому персоналу приходилось думать не столько о предупреждении и пресечении проступков, сколько о развитии в кадетской массе благородных чувств высшего порядка, которые могли бы снять с кадетской души ту накипь, которою она обросла в период лихолетья.
Чувствами такого порядка, по мнению педагогического персонала, были те устои, на которых держалась и крепла Русская земля, те устои, которые и раньше клались в основу всего кадетского воспитания, и которые формулирвались тремя словами: Бог, Царь и Родина.

Разумеется, трудно быть судьей в собственном деле, но тем не менее, оглядываясь на пройденный тернистый путь, педагогический персонал Крымского корпуса может с чувством нравственного удовлетворения констатировать, что избранное им направление было направлением вполне правильным, что умело поддержанный идеализм кадетской души помог ей очиститься от «многия скверны», и что, конечно, среди всего русского беженства не найти молодежи, столь беззаветно и глубоко патриотической, как Крымские кадеты...

Это настроение кадет сплотило их массу в одно монолитное целое, это настроение создало в их среде истинное товарищество, это настроение, сделавшее их, правда, несколько нетерпимыми, совершенно устраняет развитие в их среде того политиканства и партийности, от которых так страдает наше русское беженство.

С течением времени, поведение кадет в Стернищенском лагере стало заметно улучшаться, повысилась их учебная трудоспособность, главным же достижением педагогической деятельности явилось то обстоятельство, что проступки кадет, считавшиеся ранее лихостью и молодечеством, стали получать должную оценку и в самой кадетской среде.

В 1922 году корпус был водворен в г. Белая Церковь. Первоначально расквартирование его на новом месте было чрезвычайно неудовлетворительно, и кадетам, перенесшим много всяких материальных лишений и невзгод в Стернищенском лагере, пришлось немало пострадать и в Белой Церкви.

Крайняя скученность, отсутствие самой примитивной мебели кишащие клопами полы и стены, холод и невозможность отопить помещение без зимних рам, отсутствие помещений для церкви и столовой, все это делало жизнь кадетскую крайне неприглядной и тяжелой...

Новым фактором в жизни корпуса явилось непосредственное соседство Николаевского Кавалерийского училища. Это соседство, не отразившись на идеологии кадет (оба учебные заведения по настроению своему были совершенно тождественны), тем не менее, оказало некоторое, и притом отрицательное, влияние на кадетские нравы, то влияние, которое всегда оказывает близость почти уже взрослых молодых людей к зеленой молодежи.

«Цук», потребление спиртных напитков, посещение притонов и тому подобные проступки, наблюдавшиеся в жизни корпуса в период пребывания его в Белой Церкви, если не происхождением, то, во всяком случаем, своим развитием во многом обязаны соседству с Кавалерийским училищем. Однако, наряду с этим отрицательным влиянием, близость училища дала корпусу и известные плюсы, выработав в кадетах известную подтянутость, воинскую лихость и щеголеватость. Совместная жизнь корпуса с училищем продолжалась, впрочем, весьма недолго, т.к., через несколько месяцев по прибытии корпуса в Белую Церковь, Николаевское училище было расформировано.

С течением дальнейшего времени и с улучшением кадетского быта, заметно стало улучшаться и общее поведение кадетской массы. Случаи загона стали спорадическими, и о том беззастенчивом отношении к казенному имуществу, которое было господствующим в Стернищенском лагере, в Белой Церкви не могло быть и речи.
Главным и наичаще повторяемым проступком кадет в Белой Церкви являются их самовольные отлучки, борьба с которыми представляется несколько затруднительной, благодаря условиям расквартирования (отсутствие отдельного места для прогулок, возможность удирания через окна 1-го этажа), хотя и эти проступки становятся более редкими.
Работоспособность кадет тоже начала заметно повышаться, появился интерес к учебному делу, а две первых же матуры дали прекраснейшие результаты и вызвали салестные отзывы присутствовавших на матурных испытаниях сербских профессоров.

Крымские кадеты в настоящее время представляются в своей общей массе молодыми людьми очень отзывчивыми, чуткими и сердечными, они очень любят свое родное гнездо и дорожат его доброй славой, они проникнуты воинским духом и, поступая по окончании корпуса в университеты Королевства, однако, только и мечтают о той минуте, когда по приказу Главнокомандующего станут в строй и посвятят все свои силы и свою молодую жизнь святому делу освобождения Родины от красной нечисти.

1925 год, Королевство СХС, г. Белая Церковь

(От Редакции: Полковник Николай Александрович Чудинов родился в г. Сухуме 1 марта 1871 года.
В течение ряда лет был воспи- тателем в Тифлисском, затем во Владикавказском кадетском корпусе:
В Изгнании - воспитатель в Крымском кадетском корпусе, в Первом Русском Великого Князя Константина Константиновича кадетском корпусе.
Скончался 27 октября 1942 года в Югославии.
Отрывки из воспоминаний Н. А. Чудинова воспроизводятся по авторской рукописи.).


Рассказы кадет-крымцев разбросаны по многим страницам сайта. Преже всего это Воспоминания Александра Григорьевича Лермонтова, с которых начался весь мой сайт, затем - воспоминания Андрея Александровича Бертельса-Меньшого, рассказ А.И. Федюшкина о эвакуации корпуса из Крыма, наконец, страницы, посвященные директору ККК генералу Владимиру Валерьяновичу Римскому-Корсакову.
На многих других страницах вкраплены рассказы о жизни Крымского корпуса в Крыму и Белой Церкви, которые и при желании непросто было бы собрать все вместе.
 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
updated: 24.01. 2006, 2/06/06