Юра Курочкин весь в работе (несмотря на свой пред-почтенный возраст), ну никак не может выбрать время чтобы звписать свои воспоминания. Но обещает уже давно. А ведь в жерналистской работе с физтеховских времен. И вот чтобы подтолкнуть его, открываю персональную страницу Ю.Курочкина фотографиями с осенней 2006г. встречи агитбригадиц и агитбригадов.

09.11.010. А вот и начало (надеюсь!) Юриных воспоминаний. Называется "Слово из песни" Читайте.

Слово из песни

Мои друзья по агитбригаде МФТИ давно подбивают меня написать о том, как в наши времена сочинялись песни на физтехе. Оказалось, что это трудная тема. Как сочинялись? Да так же, как вообще сочиняются стихи или музыка – по настроению, по вдохновению, просто потому, что располагает общая атмосфера. Можно было бы, кончено, отделаться модными на сегодня словами о том, что «мне как будто диктовали сверху» или еще какой-нибудь лабудой, но я не люблю морочить людям голову. А начинаешь вспоминать, как все было, – и понимаешь, что дело было совсем в другой стране, с другим укладом и даже с другими людьми. Расскажу только об одном маленьком эпизоде той жизни, но все равно начать придется с большой предыстории.

На физтех я поступил в 1958 году. Прошло всего 13 лет после окончания войны, еще мало было телевизоров и мало телеканалов, еще не было плееров и транзисторных приемников. Зато люди пели. Невозможно было себе представить празднование дня рождения или какой-либо иной сбор гостей, где обошлось бы без песен.
На праздничные демонстрации ходили с удовольствием, к колоннам демонстрантов присоединялись энтузиасты с улицы – всех пускали, и веселье кипело – песни, пляски, гармонисты, аккордеонисты, гитаристы, самодеятельные оркестры…
Пели народные песни, военные, советские. А во дворах и во время школьных вылазок за город из уст в уста передавался городской фольклор – в основном песни, привезенные освободившимися из лагерей политическими и уголовниками или солдатами, вернувшимися с войны. В подмосковных пригородных поездах просили милостыню инвалиды – без рук, без ног, слепые – и все пели. Пели, конечно, не «широка страна моя родная», а что-нибудь печальное и жалостливое, или озорное - чего не услышишь по радио.

В походах нам тоже хотелось петь свои особенные песни. Пели в основном самодеятельные туристские – «Глобус», «Котелок», «Пятую точку» - и «литературные» - «Жил некогда в Ясной Поляне», «Ходит Гамлет с пистолетом» и прочее.
Особенно любили в то время «Бригантину» - за ее энергетику, за отрицание будничности, за манящие слова о море, о флибустьерах и авантюристах, за то, что она учила презирать грошевый уют и жить так, чтобы и в радости и в горе была с тобой бригантина с поднятыми белыми парусами. Понятно, что песни эти тогда не публиковались, но зато почти у каждого мальчишки или девчонки была тетрадочка, куда аккуратно переписывали слова.

В подворотнях и на толкучках можно было иногда приобрести «пластинки на костях» - кустарно записанные на старых рентгенограммах аналоги грампластинок. Воспроизводились они с шипением и треском, были очень недолговечны, но все-таки можно было несколько раз прослушать песни Петра Лещенко или еще какую-нибудь экзотику.
Правда, товар этот был «без гарантии»: придя домой, можно было вместо Лещенко обнаружить на пластинке просто шипение, а то и многоэтажные матюги. Магнитофоны в конце 50-х уже появились, но это были в основном стационарные катушечные махины весом около пуда, с сетевым питанием, и для записи народного творчества они были непригодны.

На физтех я пришел с любовью к песням, с нехитрым багажом из нескольких десятков самодеятельных песен и, конечно, с мечтами о студенческой жизни и о приключениях и путешествиях, которые, конечно же, ждали нас впереди. И тут мне очень повезло: когда на первом занятии по физкультуре нас распределяли по специализациям, я выбрал «спортивный туризм» и попал под крыло к замечательнейшему человеку, мастеру спорта по альпинизму Виктору Павловичу Егорову.
С первого же занятия мы надели рюкзаки (в каждый рюкзак был положен кирпич, завернутый в спальный мешок) и пошли тренироваться на улицу, раздетые до пояса – бегом, шагом, «гусиным шагом»… и пошло-поехало. Уже через несколько недель мы отправились в первый «звездный» поход по Подмосковью: группы стартовали из разных пунктов и встречались в заданной точке. Старт – в пятницу вечером, встреча – ночью, и это все специально для того, чтобы не у кого было спрашивать дорогу и чтобы шли мы только по карте и компасу (какие тогда были карты – страшно вспомнить).
Как нарочно, в пятницу погода холодная и дождливая. Спрашиваю у Егорова, что лучше надеть на ноги.
- Надевайте кеды.
- Может, лучше сапоги, чтобы не промокнуть?
- Лучше кеды. Промокните, продрогнете - быстрее привыкнете.
В этом весь Егоров – знаменитый даже среди лучших альпинистов Союза своей закалкой и спартанскими привычками.
Идем, мокнем. Никаких современных изысков тогда не было – брезентовые штормовки, брюки, кеды, абалаковские рюкзаки. Ведет нас кто-то из старшекурсников. Мокрые ноги тонут в осенней грязи проселка, но темп такой, что не мерзнем. Маршрут – примерно 15 км по незнакомой местности. Блуждаем, сбиваемся, ищем ориентиры… Наконец – мы у цели, уже слышны в лесной чаще голоса, мелькает пламя костра. Это наши кипятят чай и, конечно, поют. И поют любимую – «Бригантину», а потом туристкие и альпинистские – про Кавказ и Тянь-Шань, про ледники и ледорубы, про погибших товарищей, про лавины и камнепады…

Очень хотелось собрать и размножить тексты этих песен, и я быстро обнаружил, что у меня в этом деле есть единомышленники. Старшекурсник Лев Исаев с ведома комитета комсомола занимался составлением сборника студенческих песен и охотно подключил меня к этой работе. У меня сохранился пожелтевший лист бумаги - газета «За науку» №6 от 29 ноября 1958 г. (она начала печататься с осени 1958 года) с крохотной моей заметочкой о том, что готовится сборник студенческих песен Физтеха и уже собрано 70 песен.
Чуть выше был напечатан текст песни «Поземка», а еще выше на той же странице – заметка В.П.Егорова «О туризме спортивном».

О нашей студенческой жизни надеюсь когда-нибудь написать подробнее, а пока скажу только, что как и следовало ожидать, лето после первого курса я провел в основном в альплагере и в походах на Кавказе. И, конечно, записывал услышанные песни. А когда песен накопилось уже довольно много, мы их перепечатали и отправились со Львом Исаевым (а может быть, и еще с кем-то из комсомольского комитета) получать визу от партийного начальства – к Петру Ильичу Рябчуну, преподавателю истории КПСС, которому партком доверил познакомиться с нашим сборником и решить, стоит ли его печатать. И первое, что он сделал – сказал, что «Бригантину» печатать в сборнике никак нельзя, потому что флибустьеры и авантюристы представляют чуждую идеологию. Все попытки переубедить его ни к чему не привели, товарищ Рябчун славен был своей тупой «идейностью» - из уст в уста передавали студенты его замечательные высказывания:
«Советский студент не имеет права болеть!», «Даже если я попаду под трамвай, я все равно буду кричать: Да здравствует коммунизм!».
Такого не переубедишь, и чтобы не погубить идею сборника, мы отложили листок с «Бригантиной» в сторону, прекрасно понимая, что переписать от руки одну песню никому не составит труда. Отстаивать приходилось и другие тексты. Читая физтеховскую «Дубинушку», Петр Ильич возмутился:
«Вы что тут пишите! Историк, филолог – дубина? И вы хотите, чтобы я разрешил это печатать? – «Мы сейчас исправим, - догадался кто-то из нас.
– Если вместо “а историк, филолог – дубина” напишем “но и всех мы других уважаем”, тогда можно будет напечатать?»
Наш проверяющий не уловил тонкой издевки и не обратил внимания на полное несоответствие поправки контексту. С таким исправлением текст и пошел в печать. Мы-то знали, что из песни слова не выкинешь и в напечатанный текст будут от руки вписана нужная строчка.
К сожалению, полностью тот сборник у меня не сохранился – удалось сберечь только несколько выцветших листочков, отпечатанных на ротапринте, среди которых нет этого замечательного изуродованного текста.

Прошел примерно год после этой беседы с Рябчуном, но я ее не забывал. В прессе шла бурная дискуссия о том, будет ли нужна сирень человеку будущего. И тогда появились у меня строчки:

Ветер весны зовет комнатный мир покинуть,
Манит в края мечты каждый погожий день.
Хоть запрещает Рябчун песню про Бригантину,
Хоть идиоты кричат, что не нужна сирень.

Мой друг Гена Новиков, ухитрявшийся совмещать учебу на физхиме с виртуозной игрой на баяне в агитбригаде института и писавший партии музыкальных произведений для всех инструментов физтеховского оркестра, сочинил музыку - и родилась песня.
Спустя несколько десятков лет мы неожиданно для себя услышали ее на юбилее физтеха – правда, в третьей строчке вместо слов про Рябчуна ребята спели «Хоть запрещают нам петь песню про бригантину».
Ничего удивительного: Рябчуна на физтехе уже давно не было, никому эта фамилия не была знакома, вот и выкинули новые физтехи слово из песни. Я не в обиде. Собственно, у меня и не было намерения увековечить Рябчуна - бог с ним, пусть забудут о нем ребята. Лишь бы не забыли «Бригантину»!

Юрий Курочкин

---

Назад на осеннюю встречу