L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

ВОЙНА


см. на этой странице
  Владимир Бодиско - И воистину светло и свято     Павел Рагануцци - Как мы воевали в сорок первом  
И.Попов - Маленький Алказар - Гучья Гора.

 
 
И воистину светло и свято ...
Владимир Бодиско
Из журнала "Кадетская перекличка" № 28, 1981г.
И воистину светло и свято 
Дело величавое войны.
(Н. Гумилев)

У испанских народов есть типичная поговорка: «Смотрю на бой быков, сидя за барьером». Так говорят о себе лица, пассивно следящие за интересующими их событиями. Именно такими зрителями в отношении метаморфоз русской эмиграции оказались мы, кого судьба забросила в маленькие страны, отдаленные от столиц, где «витии», где «словесная война». Источник нашей информации — газеты, а приходят они с огромным опозданием, если доходят вообще. В силу этих обстоятельств, три очень интересные статьи Андрея Седых о трех эмиграциях или волнах, помещенные в редактируемой им газете, прочел я лишь теперь. В основном согласился, кое о чем хотелось бы поспорить, но время ушло, источников информации нет, а выступать голословно мешает та самая опытность, которая приходит к нам вместо мудрости, по словам Анны Ахматовой.

Однако, в той же газете вот уже несколько лет появляются заметки об организации в Соединенных Штатах союза ветеранов последней войны, сражавшихся в советской армии, а это новое образование в среде русской эмиграции настолько необычно, настолько идет в разрез с существовавшей до сих пор идеологией, что откликнуться на него необходимо.
На первый взгляд, все в порядке. Союз ветеранов Соединенных Штатов существует, сколько знаю, со времен войны Севера и Юга. В нем состоят в добровольном порядке все те кто боролись за эту страну. Вступали в союз и многие русские, попавшие в Штаты после первой войны, повинуясь чувству военного призвания, желая послужить новой родине и базируясь на общности идеологии. Правовое обоснование для вступления бывших советских воинов в союз ветеранов совершенно несомненно, т. к. сражались они против общего врага, тем самым косвенно защищая интересы Соединенных Штатов. Понятен и чисто практический интерес новых американских ветеранов состоять членами союза, ибо таковые пользуются известными существенными привилегиями.

Другое дело идеологическая подкладка. Белая Армия пела:
«Смело мы в бой пойдем за Русь Святую»... Но эту песню пели и ее противники, с тою лишь разницей, что они шли смело в бой не за Русь Святую, а за «власть советов». Так было в дни гражданской войны. Власть советов победила, боровшиеся за Русь святую ушли в изгнание, унеся с собою желание продолжать борьбу за те же идеалы, передав позднее это стремление своим детям.
Те что боролись на другой стороне сначала чувствовали себя победителями, но скоро поняли, что обещанного им рая нет и не будет. Так шло время между двумя войнами. Молодежь эмиграции постепенно вростала в окружающую среду, принимала подданство, отбывала воинскую повинность, в большей или меньшей степени заражалась идеями, господствовавшими в умах их сверстников, обретала новый патриотизм. Лишь в славянских странах, где сохранились русские учебные заведения, этот процесс был замедлен, молодежь продолжала считать себя русской, хоть и была полностью лояльной в отношении приютивших ее стран.

Когда грянула вторая мировая война, вся русская молодежь заграницей честно встала в строй соответствующих армий, полностью и безупречно выполнила долг солдата, во многих случаях показывая пример соратникам из коренного населения своих стран. Так было в Польше, Франции, Югославии, Германии, позднее в Соединенных Штатах.

В 1941 году Германия оккупировала почти всю западную Европу и начала войну с Советским Союзом. Для эмиграции пришло время самоопределяться. Те кто полностью вжились в интересы своих стран поступали соответственно:
продолжали сидеть в лагерях для военнопленных в Германии, а если были на свободе и не желали быть пассивными, вступали в ряды тех, кто по их понятиям лучшим образом служил своей стране. Были русские в польской армии генерала Андерса, в отрядах французского сопротивления «маки», в анти-германских соединениях генерала Дражи Михайловича в Югославии, в лояльных в отношении Германии отрядах генерала Недича и депутата Льотича, в хорватских «домобранах» Павелича и даже в коммунистических партизанах Тито.
Никто из них о России не думал, все они служили своим новым родинам.

Иным оказалось положение той части эмиграции, которая считала себя безоговорочно русской. Осенью 1941-го года в Сербии началось формирование Русского Корпуса с основной Целью освобождения России от советской власти. Корпус, естественно, формировался под эгидой и при помощи немецкого командования и вступавшие в него люди полагали, что их идеи и стремления разделяются вершителями судеб Германии.
О Русском Корпусе написано много. Во время войны, сколько знаю, эмигрантская печать в свободной Америке и в занятых немцами странах Европы о нем не упоминала. После войны вся левая часть эмиграции обрушила на Корпус лавину обвинений: изменники, предатели, пособники палачей, антисемиты. В порядке самозащиты бывшие чины Корпуса использовали все возможности, чтобы напомнить о чистоте своих идей, жертвенности, патриотичности, героизме. Потом страсти утихли, споры стали более редкими и спокойными и наконец замолкли окончательно.
Однако заключение вынесено не было и вместо ясной картины истории Корпуса, для будущего исследователя останется лишь то что ныне именуется живописью: беспорядочная смесь мрачно-черных и непорочно-белых штрихов.

Мне, бывшему корпуснику, давно уже хочется высказать свой взгляд на прошлое, вспомнить самому и напомнить другим те мысли и идеи, которыми жили мы в дни войны, нашу реакцию на постоянные зигзаги гитлеровской политики в отношении России, на события происходившие в Югославии, где нам пришлось служить вопреки желанию сражаться за родину. Раньше выступать по этому вопросу на страницах «Переклички» или «Наших Вестей» мне не хотелось. Были еще живы многие активные участники тех событий, привыкшие смотреть на вещи только со своей колокольни, очень чувствительные к словам малейшей критики. Теперь их уже нет, а люди моего поколения, бывшие молодыми в дни войны, сейчас достаточно умудрены годами и опытом, чтобы говорить о прошлом объективно. Другая причина, побуждающая меня к высказыванию своих мыслей — это коренное изменение в составе русского зарубежья, замена господствовавшего раньше российского национального самосознания неким хаотическим нагромождением идеи, где много разговоров о самостийности, пробивается дух марксизмо-ленинизма, а былой русский патриотизм уступает место патриотизму советскому.

Русская политическая эмиграция в нашем лице кончает свое существование и уходит в историю. Родившись в дни исхода Белых воинов, она активно боролась за свои идеалы словом и делом. В этой борьбе гибли и вожди в лице генералов Кутепова и Миллера, и рядовые соратники из рядов воинского союза, как Захарченко-Шульц и другие, а позднее и из Национального Союза Нового Поколения, самоотверженно отдававшие жизнь за спасение родины.
Русский Корпус был последней попыткой «смело в бой идти за Русь святую» и вопреки всем наветам его воины «сумели честь отстоять», а многие и «умереть со славой».

Трудно говорить об идеологических основах, развитии и истории Русского Корпуса, не напомнив о положении русской эмиграции ко времени его основания, трудно, т. к. многие события в жизни Корпуса были прямым последствием этого положения. Первая эмиграция в массе своей, а на Балканах особенно, была эмиграцией военной, чьим стержнем и объединяющим началом был Обще Воинский Союз (РОВС), руководимый высшими начальниками Белой Армии.

Пока живы были генералы Врангель, Кутепов и Миллер, РОВС вел активную борьбу с коммунизмом и участники союза чувствовали себя к ней причастными. Но ГПУ-НКВД знало, что делало и после похищения последнего из белых вождей РОВС начал замирать, из боевой превращаться в историческую организацию, о которой белградский юмористический журнал «Бух» писал, что ее лозунг отныне «пуля дура, членский взнос молодец».
Несколько раньше произошло и другое событие, взволновавшее эмиграцию: Великий Князь Кирилл Владимирович объявил себя Императором Всероссийским. Реакция меньшинства была позитивной в силу несомненного права Великого Князя возглавить династию на основании первородства, из желания восстановить законоположения, нарушенные революцией. Создалось движение «легитимистов», был основан «Корпус Императорской Армии и Флота» из отколовшихся чинов РОВС-а. Привлекательным было и начавшееся движение в чинах, присвоение придворных званий и даже титулов для морганатических супруг некоторых членов императорской фамилии. Сын Великого Князя, носивший до этого времени титул Князя, будучи правнуком, а не внуком Императора, как того требовал закон, превратился в Великого Князя и Императорское Высочество.

Одновременно реакция подавляющего большинства эмиграции была резко отрицательной, хотя монархические настроения еще доминировали в ее среде. Было ясно, что Великий Князь обязан был принять на себя бремя власти непосредственно после отречения от престола Императора Николая Второго за себя и за сына, и после отказа Вел. Князя Михаила Александровича от своих прав. Многолетние уклонения законного наследника престола от провозглашения себя императором невозвратимо нарушило законы Империи и с этой точки зрения манифест Великого Князя пришел слишком поздно. Но рядом с этим, манифест пришел и слишком рано, т. к. на территории Империи все еще существовал Советский Союз и условий для восстановления монархии не предвиделось. Эту точку зрения повидимому разделял и сын Великого Князя, который после кончины отца ограничился принятием на себя звания Главы Династии, но не Императора, к вящему смущению убежденных «легитимистов», уже присягнувших новому Царю.

Медленное угасание РОВС-а побудило многих его членов искать новых путей для борьбы. Герой Белого Дела, прославленный дроздовец Генерал Туркул возглавил новую воинскую организацию, названную (если не ошибаюсь) «Союзом Участников Войны», которая отрицала вне- политичность военнослужащих и ставила себе целью продолжение деятельности белых вождей. Главным руководителем этой организации в Югославии стал корнет Л. В. Сердаковский, чьи воспоминания печатаются частично в «Перекличке».

Для полноты картины необходимо вспомнить и о «штабс-капитанском» движении И. Л. Солоневича. После выхода в свет его очень талантливой книги «Россия в концлагере», несомненной предшественнице «Архипелага ГУЛАГ», этот первый беглец из советского застенка сумел завоевать симпатии и авторитет у «молчаливого большинства» военной эмиграции. Не сойдясь во взглядах с большинством генералов, Солоневич назвал их «осколками былых поражений» и призвал, рядовых офицеров к некоторому роду политической самодеятельности, во имя «народной монархии», но без указания организационного начала и путей предстоящей борьбы. По этой» причине, повидимому, «штабс- капитанское» движение оказалось мертворожденным, а «молчаливое большинство» продолжало жить идеей, отлично выраженной забытым, увы, поэтом


А главной трагедией эмиграции было то, что «властное — иди», услышать было уже не от кого.

Таково было положение у старшего и среднего поколени русских изгоев. Младшее же поколение, к которому принадлежали и мы, удовлетвориться ожиданием у моря погоды, не могло в силу молодости и динамичности. Более спокойные давали выход накопившейся энергии в патриотических, но относительно аполитичных организациях, какими были «Сокол», «Витязи», «Разведчики», курсы военной подготовки, руководимые в Белграде полковником Гордеевым-Зарецким. Более энергичные вступали в настоящие политические партии.

Крайне правые создали союз «Младороссов», руководимый пресловутым Казем Беком, тем самым, что после войны оказался советским гражданином и даже письменно охаивал себя и своих единомышленников в московских газетах. Впрочем, этого можно было ожидать, т. к. основным лозунгом его союза было «Царь и Советы». Если в Париже Младороссы играли какую-то роль, то на Балканах вся их организация состояла из десятка-двух потомков некогда славных фамилий.

Подчиняясь духу времени, Родзаевский в Маньчжурии и Вонсяцкий в Америке пытались создать партии русских фашистов. Первый, при помощи японцев, имел какой-то местный успех, но оба начинания кончились плачевно и следов по себе не оставили.

Самым мощным, активным и идеологически направленным начинанием оказался «Национальный Союз Нового Поколения». Без чьей-либо помощи, подвергаясь критике со всех сторон, маленькая группа патриотов сплотила вокруг себя самую деятельную часть молодежи, сумела возжечь в их сердцах огонь жертвенной любви к России, желание души свои отдать за други своя. Еще до войны «нацъмальчики» пользовались любой возможностью для проникновения и активной работы на родине, во время войны почти полностью пробрались на оккупированные территории, где будили в русских людях желание возродить Россию без немцев и без коммунистов, а после войны словом и делом продолжают свою жертвенную деятельность.
Давно перестав быть «новым поколением», члены Союза, пережив повидимому ряд внутренних потрясений, переименовали свою организацию в «Национально Трудовой Союз», которым руководят теперь новые люди в большинстве из рядов второй, послевоенной «волны». Полностью понимая необходимость конспирации, не могу не сожалеть о том, что НТС до сих пор не сообщил всему миру имена тех, кто нашел в себе силы и желание жизнью пожертвовать для спасения родины.

Так жила эмиграция до начала войны. В бытовом отношении положение ее в Югославии все более стабилизировалось. Белые воины, худо ли — хорошо ли, устроились чиновниками или служащими, нижние чины работали на фабриках и постройках, большинство обзавелось семьями, продолжали существовать кадетский корпус, девичий институт, гимназия, молодежь оканчивала университеты и начинала делать профессиональную карьеру, в армии несколько русских имело уже чин полковника.
Все это давалось не легко. В печати и по радио начались уже открытые выступления против «русов», которые кормились, де, за счет бедного населения, занимали места и положения предназначенные для коренных югославян. Роль России в спасении Сербии и создании Югославии замалчивалась и забывалась, а русские все больше и больше чувствовали себя нежелательными иностранцами или людьми низшего класса. Но при всем том жизнь налаживалась, у большинства накоплялся моральный или материальный капитал, в виде недвижимости, права на пенсию, общественного положения. К началу войны у русских исчезло уже чувство бездомности, им было уже что терять.

Война началась в 1939 году. К этому времени симпатии русских были в большинстве на стороне Германии, в которой видели они единственного бескомпромиссного противника коммунизма. В то время Гитлер еще не открыл своего звериного лица, а преследование левых казалось нужным и логичным. Нищая Германия превращалась в сильнейшую европейскую державу. Ушатом холодной воды оказался договор Молотова с Риббентропом, безнаказанное нападение советов на Финляндию, анексия Прибалтики. Вера в Германию пошатнулась и когда Югославия отвергла пакт о ненападении и тем самым вызвала бомбардировку Белграда и военные действия на всех своих границах, русские честно выполнили свой долг, защищая приютившую их страну, для многих ставшую второй родиной.

Это было в апреле 1941 года, а через несколько месяцев Гитлер начал войну против Советского Союза, знаменитый «блитц-криг», с продвижением на десятки километров, котлами, сотнями тысяч пленных. Надежды возгорелись вновь. Рыцарская Германия вступила на прямой путь борьбы с коммунизмом и близким казался час возрождения национальной России, тем более, что и сам народ воевать не хотел, сдаваясь в плен целыми дивизиями, если не армиями. Мысль о том, что гитлеровская Германия воюет не за свержение коммунизма, а за немецкие колонии на плодородных русских землях и в голову не приходила, настолько высоко было доверие к немцам. Русская эмиграция твердо верила, что настал час для ее активного участия в происходящем, для возрождения борьбы за Русь Святую.

Первым событием в этом направлении было появление в Белграде некоего полковника Симипского, который начал вербовку добровольцев для участия в некой весьма секретной акции. О том, что, как и где должны были делать добровольцы — не сообщалось, но доверие к Германии и желание включиться в борьбу за Россию было настолько высоко, что на призыв откликнулись десятки, а возможно и сотни молодых людей. Каюсь, на эту удочку старалась попасть и наша сплоченная группа соколов из Земуна и спаслась она лишь тем, что прибыла слишком поздно. Сколько знаю, молодежь эту, после короткой подготовки, предполагалось забрасывать за линию фронта, для пропаганды среди населения и воинских частей. Несколько моих добрых друзей, счастливо вернувшихся из этой авантюры, повидимому настолько связаны запретом разглашать пережитое, что до сих пор не говорят об этом хотя и перешагнули за седьмой десяток. Жаль; их воспоминания могли бы еще лучше осветить беспринципность отношения немцев к их русским союзникам, лишний раз показать патриотический пыл молодежи, согласной идти на любой риск в деле служения своим идеалам.

По приходе немцев в Белград, сменилось и возглавление русской эмиграции. Неожиданно во главе ее оказался генерал Скородумов. Нельзя сказать, что был он лицом неизвестным, скорее наоборот, т. к. говорить о себе он заставлял, часто и много. Молодым офицером участвовал он в боях первой войны, заслужил крест Святого Георгия, был ранен, потерял руку и попал в плен к немцам. Несколько раз пытался бежать, но вернулся в Россию уже после революции. Для уравнения со сверстниками был произведен в чин полковника, а потом и генерала, хотя возможно и не по приказу Главнокомандующего, а по указу Императора Кирилла, к сторонникам которого примкнул одним из первых.
В горячих спорах с другими генералами о прошлом, о причинах революции и о деятельности Белых в дни гражданской войны, горячо отстаивал свою точку зрения, вплоть до вызова на дуэль. Провел огромный труд по сбору средств и сооружению на белградском кладбище великолепного памятника русским воинам, куда перенесены были останки солдат, павших на солоникском фронте.
Будучи личностью весьма полемической, генерал сумел высоко держать свою голову во всех эмигрантских передрягах, сохранить незапятнанной честь русского офицера.

Первым мероприятием генерала было восстановление барельефа императорского герба над входом в скромное здание русского посольства. Затем началась регистрация русских эмигрантов, проживавших ка территории Сербии и наконец грянул гром: был издан приказ о призыве на службу в Русском Корпусе всех эмигрантов, годных к строевой службе. В приказе была запомнившаяся фраза, которую цитирую по памяти:
«По выполнению долга перед приютившей нас страной, я приведу вас на родину».
На первую часть фразы внимания было обращено мало, зато вторая прозвучала как долгожданное «властное — иди» и хоть в тех условиях о мобилизации не могло быть и речи, сотни русских людей добровольно оставили насиженные места, службу и семьи, чтобы встать на тернистый путь борьбы за свободную Россию.

Нужно подчеркнуть и очень знаменательный факт, что никто из добровольцев не задавал вопросов о вознаграждении за службу или о помощи своим семьям. Первые роты Корпуса с полным правом маршировали под песнь, родившуюся в дни гражданской войны: «Не плачьте матери, отцы, крепитесь жены, дети, — для блага родины своей забудем все на свете».

Фактической основательницей будущего Корпуса была молодежь. Повидимому подготовка была проведена заранее, т. к. с первого же дня записи добровольцев в топчидерских казармах находился взвод молодых людей, под командой полковника Гордеева-Зарецкого, впоследствии превратившийся в 1-го юнкерскую роту. На должности унтер-офицеров состояло несколько наших товарищей — кадет, окончивших до этого курсы военной подготовки и носивших уже погоны подпоручиков, что дало повод называть их в шутку производством Митрополита Анастасия. «Кирилловнами» они не были, а другого авторитета, кроме Владыки Митрополита, в эмиграции не существовало.
Первая юнкерская рота состояла в большинстве из белградских гимназистов, а вторая, организовавшаяся несколько позже, из бывших кадет, к тому времени студентов или инженеров, техников, топографов, преподавателей. Еще позднее была сформирована и третья рота из совсем зеленой молодежи, шести-семи-восьмиклассников гимназии или кадетского корпуса. За свойственную этому возрасту игривость, третью роту прозвали «индейской». Так был создан юнкерский батальон, который немедленно приступил к занятиям.
Одновременно сформировались два кавалерийских эскадрона, несколько пехотных рот и одна артиллерийская, состоявшие в подавляющем большинстве из офицеров. В казачьих же частях основным контингентом были чины унтер-офицерского или рядового звания, откликнувшиеся столь многочисленно, что первая сотня очень скоро развернулась в батальон. Гвардейский дивизион, в полном составе работавший на сахарном заводе в городке Белый Монастырь, прибыл в строю под командою своих офицеров, при шашках и с хором трубачей. В те первые дни энтузиазма и надежд было хоть отбавляй.

Однако очень скоро стало ясно, что будущее Корпуса далеко не обеспечено. Основатель, генерал Скородумов, оказался не у дел и командование принял его начальник штаба, генерал майор Б. А. Штейфон. Впоследствии выяснилось, что согласие на формирование было дано не военным немецким командованием, а главным уполномоченным Германии по вопросам промышленности и снабжения на территории Сербии, Нейхаузеном, который отводил Корпусу лишь роль охранников для рудников, индустрии, путей сообщения. Согласие же военного командования было получено, вопреки недоброжелательству партийных кругов, полковником Кевишем, офицером германской императорской армии, понимавшем, что победить Россию без поддержки русских — нельзя. При этом положении генерал Скородумов, открыто заявивший, что Корпус формируется для борьбы словом и делом на территории России, оказался личностью неприемлемой и ему пришлось уйти, а формировавшиеся части получили название «Шуц-кор»-а, т. е. Охранного Корпуса.

Неблагополучно было и в рядах Корпуса. Как генерал Скородумов, так и генерал Штейфон состояли в «Корпусе Императорской Армии и Флота» и на этом основании вели подбор сотрудников из числа своих единомышленников, уделяя больше внимания политической принадлежности, чем личным качествам каждого из них. В силу этой причины штаб Корпуса оказался неработоспособным, многие командные должности попали в руки несоответствующих людей, а среди оставшихся за бортом, действительно способных и достойных офицеров, стоявших в строю рядовыми, возникал обоснованный ропот.
Знаю случай одного «легитимиста» артиллерийского полковника, спокойно сидевшего дома пока не сформировалась, предназначенная ему, одиннадцатая рота, в то время как много старейших полковников и два-три генерала несли караульную службу с винтовкой на плече.

Большую роль сыграло и определение жалований в зависимости от занимаемых должностей, как и ассигнование пособий для семей. Это побудило многих глубоких стариков и даже инвалидов, вступить с Корпус, отнюдь не из моральных, а чисто из меркантильных соображений. Я не осуждаю командование, таких людей принимавшее. Наоборот, мне кажется, что это большая заслуга Корпуса, который помог пережить лихолетие многим честным и заслуженным офицерам.
Плохо было лишь то, что на основании своего прошлого и чинов добивались они командных должностей, препятствуя продвижению достойных и превращая свои подразделения в нечто подобное инвалидным командам.

Немцы определили стройную иерархию в создаваемых частях.
Командир Корпуса соответствовал чину генерала, начальник штаба — полковника, как и командиры полков. Начальники отделов штаба и командиры батальонов — майора, командиры рот — капитана, командиры взводов — поручика и подпоручика.
Определено было и количество фельдфебелей, унтер-офицеров и даже ефрейторов. Каждой должности соответствовало установленное жалованье. Беда была лишь в том, что в составе Корпуса, от Командира и до рядового, большинство было русскими офицерами, желавшими носить соответствующие погоны. Был найден компромиссный выход:
погоны соответствовали русским чинам, а занимаемые должности обозначались на петлицах воротника. Отлично помню культурнейшего и милейшего генерала майора генерального штаба Малеванова с унтер- офицерским галуном на воротнике и генеральскими зигзагами на плечах.

Молчаливое признание русских чинов побуждало многих стараться продвинуться вверх по этой лестнице. По «легитимной» линии производств быть не могло в силу отрезанности Корпуса от местопребывани Главы Династии, т. ч. производства по русской линии было только у казаков, ибо три атамана, Донской, Кубанский и Терский, проживали в Белграде. По окончании ускоренного курса юнкерского училища, произведены были в подпоручики и все юнкера, приказом генерала Штейфона. Помню как косились на меня мои сверстники. Служил я в ветеринарном отделе и его начальник доктор В. В. Истомин приказал мне одеть капитанские погоны, базируясь на том, что все окончившие университеты автоматически получали чин «губернского секретаря», соответствовавший капитану. Хаос в чинах и званиях окончился лишь с включением Корпуса в состав немецкой армии.

Особенно тяжело отразилась борьба за командные места на молодежи. Всем было ясно, что новые г.г. подпоручики осуждены нести службу рядовых вплоть до того дня, когда последний из старых офицеров уйдет в запас в силу дряхлости иди состояния здоровья. К тому же молодежь уже по опыту знала, как трудно находиться под командой стариков в боевой обстановке, где командир должен быть во главе своего подразделения, вести за собой подчиненных, не отставать от них. По этим причинам началась утечка молодежи главным образом в немецкую вспомогательную полицию, где организовались русские отряды, впоследствии переобразованные в полк «Варяг».

Месяца через два после основания Корпуса, Первый полк, под командой доблестного генерала Зборовского, отбыл в район Шабца-Лозницы, а второй, окончив формирование, в район рудника Бор. Началось «выполнение долга перед приютившей нас страной», а надежды на действия в России — померкли. К тому времени прибыло уже пополнение из оккупированной Венгрией области (Нового Сада), а позднее и из Болгарии, послужившие основным контингентом для образования Третьего полка. Под несомненным влиянием немцев, был переформирован и штаб Корпуса. Наиболее дряхлые или непримиримо «легитимные» лица были уволены в пенсию, а на их места назначены способные и достойные офицеры. Пережив неурядицы первых месяцев, Корпус медленно, но верно, становился настоящей воинской частью.
Начали просачиваться к нам и вести из Германии. Говорилось о бедственном положении русских военнопленных, об эксцессах немецких войск в оккупированных областях, о том что русских патриотов начали преследовать и в самой Германии. Фронт стабилизировался под Москвой, советские войска начали упорно и успешно сопротивляться. Эти вести пошатнули общее доверие к Германии. Становилось ясно, что Гитлер борется не за освобождение России, а за какие-то свои сокровенные цели.
Пришлось призадуматься о своей роли в происходящем. Не берусь говорить от лица всех, но та группа друзей и знакомых, с которой приходилось повседневно общаться, пришла к общему выводу: да, с немцами нам не совсем по дороге; враг у нас один, а цели разные, как и методы применяемые к их достижению; повидимому настанет час, когда из союзников немцы превратятся во врагов, но и в этом случае бороться с ними изнутри будет легче чем извне, особенно если мы, уйдя из Корпуса, превратимся снова в инертную эмигрантскую массу.
К этим соображениям прибавился еще один фактор огромного значения: части Корпуса уже вели бои с коммунистическими партизанами, неся потери и нанося их врагу. Честь и достоинство белого воина не допускали и мысли о возможности прекратить борьбу.

Нужно сказать несколько слов и о том, как понимали мы свое положение в отношении Югославии. Существует мнение, что действия Корпуса были выявлением черной неблагодарности в отношении этой страны, боровшейся за свою свободу. Теперь, по прошествии сорока лет от тех событий, когда Югославия возродилась и худо ли, хорошо ли, избегает щупальцев советского спрута, такое мнение кажется обоснованным. Тито похоронили с помпой и весь мир признал в нем героя и мудрого политика, полностью забыв о том, как добрался он до власти, сколько слез и крови пролито народом по его вине.
Один Михаиле Михайлов постарался напомнить об истинной роли Тито в событиях сороковых годов, но голос его потонул во всеобщих дифирамбах. А о настоящих патриотах, «жизнью запечатлевших содеянный ими подвиг», как в свое время писали о посмертно награжденных орденами, Генералах Михайловиче, Недиче и «народном посланнике» Льотиче забыто окончательно и бесповоротно.

Югославяне с правом гордятся своей борьбой против немцев за свободу и независимость, но лишь очень немногие из них вспоминают о том, что первым вступил на этот путь не Тито, а генерал, тогда еще полковник, Драголюб (Дража) Михайлович, возродивший историческое движение «четников» под историческим же девизом «За Кралья и Отаджбину».
Он был признан Королем, произведен в генералы, назначен военным министром правительства в изгнании и получал помощь оружием от англичан. О Тито же, который тоже начал партизанское движение, в те дни и слышно не было. К Драже Михаиловичу шли патриоты, к Тито коммунисты. Дража призывал к борьбе, Тито принуждал. Одним из эффективных способов дл этого было убийство немцев в селах и местечках, на которое карательные отряды отвечали массовыми расстрелами жителей. Народ бросал дома и семьи и шел в леса, к партизанам.
По вступлении советов в войну, начался нажим на английское правительство, в целях прекращения помощи Драже и передаче ее Тито. В угоду союзникам, Черчиль заставил Короля- мальчика отвергнуть Дражу и признать Тито, а коммунисты начали распространять слухи о том, что Дража стал союзником немцев.
На самом же деле в Югославии началась малая гражданская война, где правые сражались против левых, а оба против оккупаторов.
В этой сложной ситуации положение Русского Корпуса было очень трудным. Обманутые в своих надеждах на прямую борьбу за Россию, принужденные принимать участие в местных событиях, чины Корпуса душою были с Дражей, но выявлять этой симпатии не могли.
Фактически и «четники» были союзниками в борьбе с коммунизмом, но громко говорить об этом было нельзя. Важно другое, Корпус никогда не участвовал в боях против «четников», а две-три короткие схватки явились следствием нападений на транспорты оружия, столь необходимого им для продолжения борьбы, ввиду отказа в помощи со стороны англичан.

Экономический и политический хаос наступивший в Сербии, безвластие на местах и невозможность навести порядок своими силами, заставили немцев искать выход из положения в сотрудничестве самих сербов. Им было предложено сидевшему в плену генералу Недичу возглавить сербское правительство. Фамилия Недичей была известной и популярной среди населения. Все три брата, Милан, Милутин и Милорад, были кадровыми офицерами, соратниками Короля Александра по Первой войне, из которой Милорад вышел инвалидом.
Старшие продолжали служить в армии и имели уже чин армейского (полного) генерала, а младший, отставной полковник, многие годы был градоначальником Белграда и председателем союза инвалидов. Генерал Милан Недич, принимая предложение немцев, отлично сознавал, что идет на жертву, поступаясь личными интересами для помощи своему исстрадавшемуся народу. Генерал не ждал и не искал славы, ни благодарности. Всякий беспристрастный наблюдатель должен признать, что деятельность генерала оказалась очень благотворной. Он сумел обуздать несоразмерные аппетиты немцев в отношении поставок, в меру возможности наладить снабжение населения самым необходимым, восстановить минимальный порядок в самоуправлении на местах.
Сербия усилиями генерала снова становилась государством со своими законами и правопорядком. Деятельным сотрудником генерала был депутат Льотич, а оба они и словом и делом показывали, что работают не для немцев, а вопреки им.

Единственными противниками генерала Недича были коммунисты. Установление минимального порядка в стране выбивало почву из под их ног. Они знали, что чем хуже населению, тем лучше для достижения их целей и старались противодействовать словом и делом. Для наведения порядка генерал Недич принужден был организовать воинские части, сначала с чисто полицейскими заданиями, которые вскоре принуждены были вступить в открытый бой с партизанами. Отряды самозащиты с политическим оттенком организовал и Льотич. С этими людьми Корпусу было вполне по пути и хоть взаимодействие никогда не осуществлялось, по причине принадлежности Корпуса к германской армии, отношения установились вполне корректные.

Резюмируя все сказанное, необходимо прийти к заключению, что чины Корпуса отнюдь не платили неблагодарностью сербскому народу, а наоборот стремились защитить его от нового порабощения — красным дьяволом. Корпус шел в ногу с сербскими националистами, борясь разными путями с общим врагом. Правоту же его действий доказал сам Тито, устроив настоящую кровавую баню по своем прибытии в Белград, выдав советам многих из тех русских, которые поверили в эволюцию советской власти и остались в Югославии. Среди них были и старики, как генералы Ткачев и Литвинов, полковники Дрейлинг и Марьюшкин, о котором вспоминает в «ГУЛАГЕ» Солженицын, и многие, многие другие. Была и относительная молодежь, а среди нее наши братья — кадеты Свищев, Жуков, — весь синодик не перечислишь.
Победи Германия, Сербию ожидала та же судьба, что и Россию, т. е. необходимость продолжать сопротивление немцам. Победи союзники и не будь сильны коммунисты, Югославия возродилась бы на началах конца первой войны и в этом случае, возможно, признала бы помощь Корпуса в борьбе с красным спрутом.

Не раз приходилось слышать и мнение о том, что Корпус стремился к борьбе со своим русским народом. На мой взгляд, это чистая демагогия. Народ не личность, а весьма неопределенное понятие. К русскому народу сегодня в равной мере принадлежит и Сахаров, и Брежнев. Первый ведет отважную борьбу со вторым и со всей его кликой. Однако, нам и в голову не приходит говорить о том, что академик Сахаров борется с народом, который Брежнев возглавляет и среди которого имеет бесчисленных приспешников. Наоборот, мы считаем что все действия Сахарова направлены на благо многонациональной России.

Корпус был законным наследником, плоть от плоти, Белой Армии, чьи идеи воспринял и гордо пронес до конца своего существования. Только советские историки считают что Белая Армия сражалась против народа, весь же здравомыслящий мир давно признал что борьба шла против его поработителей.
Чтобы окончить с этим затянувшимся разбором идеологических вопросов, необходимо ответить и на обвинение Корпуса в антисемитизме. Со всей ответственностью могу заявить, что обвинение это голословно и повидимому перенесено с больной немецкой головы, на здоровую русскую. Не скажу, что мы симпатизировали еврейскому народу в целом. Многие из нас прочли «Международное Еврейство» Форда, «Протоколы Сионских Мудрецов» Нилуса или «Что нам в них не нравится» Родионова. Мы не могли забыть и роль евреев в русской революции, начиная от Троцкого-Бронштейна и кончая Кагановичем.
Но всякий из нас имел друзей — евреев, преклонялся перед гением Эйнштейна или талантами Рубинштейна, Левитана, Алданова-Ландау.
Приказ евреям носить желтые звезды в нас вызвал отвращение, а создание еврейского лагеря в павильонах бывшей выставки — негодование. Если можно было понять преследование отдельных лиц, в чем-либо замешанных, то заключение целых семейств, со стариками, женщинами и детьми, включительно, являлось бессмысленной и бесцельной жестокостью. О том же, что эти люди были осуждены на смерть и что вывозили их не на новое поселение, а на расстрел, мы тогда не знали. Об «окончательном решении еврейского вопроса» лично я услышал только в конце сорок четвертого года. Русский Корпус в преследовании евреев не принимал никакого участия, а наоборот помог нескольким из них скрыть свое происхождение. В еврейском вопросе руки у нас безупречно чисты.

Но вернемся к судьбам Корпуса. Первые два года его существования прошли относительно спокойно, главным образом в несении гарнизонной и охранной службы. Бывали походы для предотвращения деятельности партизан, в районах реки Дрины, ставшей границей между Сербией и Хорватией, и в Хомолье, было несколько нападений на охрану объектов на железнодорожной линии Кральево-Косовская Митровица.
При одном из них геройски погиб весь маленький гарнизон бункера, предпочевший смерть — сдаче. Три полка Корпуса несли службу, вполне соответствовавшую среднему возрасту своих чинов и только молодежь чувствовала себя обездоленной. Все же немцы поняли, что «Шуцкор», созданный вопреки их политике, представляют собою огромную ценность. Корпус был зачислен в состав немецкой армии и переодет в ее форму. Исчезла неразбириха в чинах и должностях, повысились требования к командному составу. Большую, хоть и незаметную роль сыграл в этих изменениях офицер для связи с немецкими представителями капитан Б. А. Залесский и созданное им «дружеское объединение». Положительным была и замена немецкого уполномоченного по делам Корпуса майора Лихтенэккера, личности более политической чем военной, кадровым офицером, полковником Шредером, хорошо говорившим по русски. Полковник Шредер вплоть до своей кончины, последовавшей в прошлом году, поддерживал связь с бывшими «корпусниками».

Надежды на пополнение Корпуса и на его более активную роль в происходивших событиях возникли по прибытии роты советских военнопленных, которые до этого несли охранную службу под командой немцев где-то на востоке. Временное командование этой ротой принял капитан Залесский, разделивший ее на четыре взвода, которыми командовали молодые офицеры из состава «дружеского объединения». Целью пребывания роты в Белграде было ознакомление с ее убеждениями, установление общей идеологии, столь необходимой в воинских частях. По началу работа шла очень успешно. Исчезло недоверие, лекции превратились в беседы, где слушатели уже задавали вопросы и спорили. Наростало взаимное доверие, а командиры уже знали кто чего стоит, на кого можно положиться, за кем нужно остро присматривать.
К сожалению период этот был очень коротким, новоприбывших разбили на две роты, назначили строевых начальников и отправили во Второй полк. Увы, новое начальство очень плохо разбиралось в психологии этой молодежи, попавшей в совершенно новую для них среду, и вместо старания сделать из нее единомышленников, приложило все усилия для превращения ее в образцовых подчиненных типа «Слушаюсь» и «Рад стараться». А с другой стороны линии огня неслись призывы к переходу в стан борцов за привычный социализм, заверения в том, что родина все простит и забудет.
Трудно было сомневаться в том, кто выиграет в этой борьбе за души. Почти все бывшие красноармейцы перешли к партизанам, но при этом не было ни одной попытки захватить и увести с собою командиров. Повидимому не все семена уважения и сочувствия к белым, посеянные в их душах, заглохли. Было обидно, что Корпус не выдержал первого экзамена на право пополняться за счет военнопленных, было горько за эту, в сущности хорошую, молодежь, которую на родине ожидали лишь СМЕРШ и ГУЛАГ.

Осенью 1943 года открылась и вторая возможность для пополнения Корпуса: немецким командованием было получено согласие румынского правительства на призыв добровольцев из состава русского населения анексированных Румынией областей. Первую группу вербовщиков возглавил снова капитан Залесский. Запись шла настолько успешно, что Корпус к концу своего существования имел уже пять полков и, не будь Румыния занята советскими войсками, продолжал бы разворачиваться. Несомненно, в отклике добровольцев на призыв большую роль играло их тяжелое положение в Румынии, где оказались они нежелательными иностранцами, но и стремление бороться за свободную Россию было огромным фактором.
Наплыв добровольцев полностью изменил облик Корпуса. Сначала были пополнены три основных полка, потом было приступлено к формированию двух последующих. Во всех частях появилась молодежь призывного возраста и типа, т. е. не такая воспитанная и культурная, какими были юнкерские роты. Необходимо было ее превращать в солдат, в сознательных борцов за Россию. «Учить приказом» не приходилось, нужно было «учить показом», а для этого командный состав пожилого возраста не годился. Снова начались перетасовки, а главное открылись курсы по подготовке офицерского состава согласно требованием немецких уставов. Наконец-то молодежь получила возможность осуществить свою надежду стать офицерами, не только в теории, но и на практике. К чести старшего поколения нужно сказать, что курсы эти, весьма напряженные и требовавшие большой физической выносливости, окончили многие обер и штаб-офицеры, включая даже одного генерала. В результате Корпус стал настоящей воинской боевой частью, где пожилые люди командовали полками и батальонами, люди среднего возраста — ротами, а на взводах стояла относительная молодежь.

Увы, этот период был уже «началом конца». Немецкая армия в России не отступала, а откатывалась, титовские партизаны набирали силу, а с нею и смелость. Прежние периодические стычки стали каждодневным событием. Очень характерно то, что новое пополнение в этих боевых действиях показало себя с лучшей стороны, а о переходе на сторону врага и речи не было. Молодые офицеры справлялись со своими обязанностями безупречно.
Плохо было и на идеологическом фронте. Всем было ясно, что Германия войну проиграла, что надежд на освобождение России нет. Последней искрой в наступившей тьме светился генерал Власов и его Русская Освободительная Армия. Белые воины получили подтверждение в том, что они не одни, что и среди русских, живших «за чертополохом», есть люди разделявшие их стремления, чаяния и надежды. Хотелось верить, что еще не все окончательно потеряно, что появление русских частей, громко говорящих о своем желании создать свободную Россию, без немцев и коммунистов, еще может найти отклик в сердцах воинов советской армии. Корпус стремился к слиянию с РОА, большинство мечтало нашить на левый рукав щиток с Андреевским флагом и этими буквами.

Резко изменилось и отношение к немцам. От былого уважения не осталось и следа. Уже все знали, что война проиграна в результате невероятного нагромождения глупости и преступлений, допущенных Гитлером и его кликой, в отношении всего культурного мира в целом и в отношении России и ее народов, в частности. Гитлер сам себе подготовил неизбежную позорно-бесславную кончину. Но если мы сегодня настаиваем на необходимости не отожествлять имени России с коммунизмом, на том же основании и с тем же правом чины Корпуса делали разницу между Германией и национал-социализмом.
Гитлер, Геббельс, Химмлер, Геринг и иже с ними заслужили осуждения и презрения, но Гансы и Фрицы, пронесшие на своих плечах всю тяжесть войны во имя иллюзорной цели величия их народа и родины, были достойны уважения. Не потому ли Гитлер так бесчеловечно и безрассудно преследовал евреев, что украл у них вековое заблуждение касательно «избранного народа»?
Нет, предать своих соратников и антикоммунистических союзников, немецких солдат, Русский Корпус не мог, как в силу общих моральных соображений, так и в силу унаследованных им традиций чести и достоинства русских офицеров.
«Похабный» Брест-Литовский мир могли заключать представители красной армии. Белым воинам сама мысль об измене казалась кощунством.
После занятия Румынии и выхода советских войск на Дунай, начался крестный путь Русского Корпуса. Многие части были отрезаны в создавшемся «слоеном пироге», а красная армия пленных не брала, особенно если в ее руки попадали русские. Наступала же она во всеоружии, с танками, катюшами, богатой артиллерией. Не поверни советы на север, для захвата Венгрии и движения на Австрию, из чинов Корпуса спаслись бы единицы. Воевать же с партизанами, которым поручено было очистить от присутствия немцев всю остальную территорию, было значительно легче, хотя к тому времени Тито уже проводил мобилизацию в занятых им районах, а снабжение шло широко и открыто через адриатические порты.
Частям германской армии, расположенным в Греции, грозила возможность быть отрезанными и главное командование приказало начать отступление через Югославию. Обеспечить же проход этих разрозненных и деморализованных частей должны были войска, находившиеся в Сербии и среди них Русский Корпус. Путь был, очень далекий: через южную Сербию, Шумадию, Боснию, Хорватию, Словению, где всюду уже действовали партизаны, окрыленные надеждой на скорую победу. Первыми в неравной борьбе пали части Второго и Четвертого полков, отступавшие из района Пожаревца на Белград и отрезанные советскими войсками под Авалой. Первый полк вел тяжелые бои в районе Мачвы-Лозницы, а остальные части обеспечивали отход греческой армии от Чачка и через всю Боснию.
В тяжелых боях у Бусовачи и Гучьей Горы, как и при взятии Травника, Корпус нес тяжелые потери и показал, много примеров доблести.
Особенно в этом отличалась молодежь, постепенно занимавшая командные посты на смену старшему поколению, которому просто не под силу было нести тяжести этого боевого отступления. Впрочем, старшие, по мере своих физических возможностей, всегда были примером для младших.
Доказательством тому гибель на своем посту двух из пяти командиров полков; смертельно раненого генерала майора Зборовского и павшего в бою полковника Гескет, как и многих других господ офицеров императорской и добровольческой армий.
Но и младшее поколение не отставало в жертвенности от своих отцов. Не могу удержаться, чтобы не вспомнить о геройском поступке кадета Александра Редькина, подложившего под голову ручную гранату, чтобы не задерживать отступления своего отделения, когда был он тяжело ранен. Хочется отдать долг и памяти личных друзей, кадет Ивана Волкова и Юрия Бекханова, гимназистов Владимира Алексеева, Андрея Ветра, совсем мальчика Коли Назимова и многих, многих других. Младшее поколение Корпуса не даром пело слова добровольческой песни: «И как один прольем кровь молодую».
В тяжелых боях вплоть до югославо-австрийской границы прошел Корпус свой крестный путь, но даже и там на привалах звучала единственная, родившаяся в Корпусе песня: «Русь зовет! Идем, родная, лишь немного погоди», ибо до последнего момента чины Корпуса считали свои действия борьбой за Россию.

Хочется отметить и еще один незаурядный поступок. Генерал Скородумов остро ощущал свою ответственность в судьбах людей им в Корпус привлеченных. Военные годы он скромно прожил в Белграде на маленькую пенсию и о нем слышно не было. Когда же был отдан приказ об оставлении Белграда и о движении на юг для соединения со всеми частями Корпуса, генерал явился в Штаб, одел форму солдата и прошел все отступление в составе одной из штабных рот.

Потом было горькое сидение в лагерях австрийского Тироля, опасение быть выданными советам, по примеру казаков, разъезд по всем странам свободного мира, заботы об устроении своей жизни в новой обстановке. Но и по сей день бывшие «корпусники» поддерживают связь друг с другом, используют любую возможность, чтобы собравшись отдать дань героическому прошлому, вспомнить слова поэта: «Поныне живет в наших душах сознанье, что мы перед родиной нашей чисты».

В начале шестидесятых годов одному моему другу «корпуснику» представилась возможность защитить докторскую диссертацию в его «альма матер» — Белградском Университете. Для этого необходимо было получить разрешение от очень высокого, и очень партийного учреждения титовской Югославии. О том, что он служил в Корпусе, ему пришлось написать в анкете еще для получения югославянской визы, т. ч. когда его спросили, что он делал во время войны, он об этом сказал прямо. Последовал вопрос:
«А что вы об этом теперь думаете»? Он ответил приблизительно следующее: зная как окончилась война, зная, что вопреки нашим чаяниям, советские солдаты сражались за их Союз, а не старались свергнуть эту власть, сейчас я свое участие в Корпусе считаю ошибкой. Но если бы вернулся 41-й год со всем тогдашним положением и я был бы осведомлен о положении в России так, как тогда, я поступил бы точно также. Не является ли косвенным признанием чистоты наших устремлений со стороны противника тот факт, что разрешение на защиту диссертации было дано?

Помимо объединения чинов Корпуса, послевоенная эмиграция имела в своих рядах и других борцов против коммунизма — бывших воинов РОА, создавших свои организации и в просторечии именовавшихся «власовцами». В идеологическом отношении между двумя союзами не было никакой разницы. Больше того, в конце сорок четвертого года командир Корпуса генерал Штейфон лично беседовал с генералом Власовым и безоговорочно вступил в его подчинение. Между «корпусниками» и «власовцами» возможно и были разногласия, но главным образом этического порядка. Первым несомненно было предпочтительнее говорить об освобождении России в целом, а не ее народов в особицу, как это молчаливо допускалось «Комитетом Освобождения Народов России», созданным генералом Власовым еще в Праге. Но в основном вся военная часть русской эмиграции была идейно единой, антикоммунистической и антисоветской.

Иным стало положение по прибытии в эмиграцию «третьей волны», что и побудило меня к написанию этой статьи. Появился Союз Ветеранов Войны (если не ошибаюсь в названии), который ничего не говорит об освобождении России или ее народов, а всю свою заслугу видит в сопротивлении гитлеровской Германии, с одной стороны, и в защите советской родины с другой.
Вот что пишет об этом в книге «Утоли моя печали» бывший убежденный коммунист, а ныне столь же убежденный противник советской власти Лев Копелев:
«Февраль 1945 года. Мы все знали: победа близка. Город окружен. Близка и главная, всеобщая победа. Задыхаясь от радости, орал: за наших детей, за наших любимых, за Родину, за Сталина — огонь!»
Это напечатано здесь, заграницей. Если же просмотреть любую советскую книгу о конце войны, всюду увидим, что клич: «За Родину, за Сталина» был всеобщим, что эти два столь разных понятия сливались воедино и что советские воины сражались не просто за родину, а за Союз Советских Социалистических Республик, т. е. все за ту же «власть советов», со всеми истекающими последствиями.
Так было в 1945-ом году. А в 1971-ом, бывший сталинский лауреат, автор отличной книги «В окопах Сталинграда», где воспеты подвиги советской армии, а теперь эмигрант, В. Некрасов, в своей беседе с журналистом, напечатанной в «Новом Русском Слове», высказывает совсем иные мысли:
«Но вернемся назад, к вопросу об ответственности за все, что произошло. Есть у нас некоторое оправдание — это война. Все мы, принявшие участие в войне, считаем, что как-то своей кровью, у кого — больше, у кого — меньше, опасностью, которой подвергались, героизмом, который кто-то проявил, как-то смыли своей кровью все- таки позор 30-тых годов. И это тогда вселило в нас, в меня, во всяком случае, некую веру... Я же в партию вступил, как говорится, с чистым сердцем и открытой душой, считая, что что-то уж смыли, дальше уж врать невозможно, уничтожили самое страшное, что есть на свете — Гитлера, что мы несем на своих знаменах правду, свободу и т. д. Ничего этого, оказалось, мы не несли. Мы оказались не освободителями, а покорителями. Недавно я писал о том, как меня встречали в Польше. Я кончил войну в Польше, пролил кровь в Люблине. И вспоминаю, как меня обнимали, целовали, поили польским «бимбером», самогоном, — я был освободителем. А сейчас я вижу, что я был оккупантом. И Красная Армия, к которой я не могу не иметь, по понятным причинам, какой-то симпатии, любви, превратилась в армию покорительницу, армию-оккупанта. Раньше говорили — немецко- фашистский оккупант, теперь русско-коммунистический оккупант. И это страшно. И вот то, что нам давало какую-то светлую нотку в жизни, создавало ощущение выполненного долга, мы защитили, мол, родину свою от врага, сейчас все это становится чем-то другим. Мы не защитили, мы покорили. Поэтому ответственность наша становится еще более сложной. Да, мы воевали не за Сталина, а за родину, за отцов, матерей, за свои хаты и дома, но в конце концов выяснилось, что мы утвердили этот пагубный, чудовищный строй!»

Всего один шаг остается сделать писателю, чтобы признать несомненный факт, что советская армия не только обеспечила Сталину возможность поработить пол-Европы, но и на многие годы заклепала ярмо на шее своего народа.
Бесконечно жаль, что мысли Некрасова еще не проникли в умы его бывших соратников из «третьей волны», объединенных в союзе ветеранов. Увы, все что они пишут и высказывают, ни на йоту не отличается от официальной советской пропаганды. Все то же захлебывание своими успехами, квасной псевдо- патриотизм, забвение о роли союзников, бахвальство, почти площадная ругань по адресу противника. Эти люди невидимому до сих пор не поняли, что победа над «ублюдками», «головорезами» или «бандитами» ничего не стоит по сравнению с победой над организованной, дисциплинированной и самоотверженной армией, какой был немецкий «Вермахт» на фронте. То же, что делалось в тылу, творилось руками настоящих ублюдков и бандитов, тем самым спасавшихся от фронта.
Но такие отбросы человечества существуют у всех народов и не ими ли полны знаменитые «органы»? Несомненно случаи мародерства и насилия были и среди фронтовых частей. Набившие оскомину «матка- курка, яйки», не выдуманы досужими журналистами. Но ведь на это советские бойцы ответили столь же знаменитым «давай часы», а относительно насилий Лев Копелев больше чем достаточно рассказал в своем «Хранить Вечно».

Да не будут приняты эти мои слова, как желание осудить советскую армию и оправдать немецкую. Я хочу только сказать, что как подвиги, так и преступления совершались с обеих сторон, напомнить слова Спасителя, что первым бросить камень в грешника имеет право лишь тот, кто сам без греха.

Я полностью и безоговорочно признаю и уважаю тяготы, лишения, страдания и жертвы, понесенные всеми солдатами советской армии, самоотверженность и героизм избранных. Мне близки и понятны их лозунги: за наших отцов, детей, семьи, за нашу родину. Но когда очередь доходит до Сталина, я понимать их перестаю. И мне кажется, что ветеранам пора четко отмежеваться от этого лозунга, пересмотреть свои взгляды на прошлое, следуя примеру писателя Некрасова. Им сделать это сравнительно легко, т. к. сражались они за этот лозунг не добровольно, а по принуждению, будучи призванными в армию. В этом их отличие от «корпусников» и «власовцев», которых никто не заставлял браться за оружие для борьбы за идеал свободной России. В свое время, говоря о гражданской войне, другой писатель, М. Осоргин, высказал следующую мысль:
«Были герои и тут, и там; чистые сердца тоже, и жертвы, и подвиги, и ожесточение, и высокая, всекнижная человечность, и животное зверство, и страх, и разочарование, и сила, и слабость, и тупое отчаяние.
Было бы слишком просто и для живых людей, и для истории если бы правда была лишь одна и билась лишь с кривдой: но были, и бились между собою, две правды и две чести, — и поле битв усеяли трупами лучших и честнейших».


Эту идею, в применении к событиям последней войны, разделяет сейчас большинство представителей двух первых «волн» эмиграции. Не пришло ли время призадуматься над ней и «третьей»?

Владимир Бодиско.


 
КАК МЫ ВОЕВАЛИ В СОРОК ПЕРВОМ
Из воспоминаний югославянского офицера запаса
Павел Пагануцци
Из журнала "Кадетская перекличка" № 31, 1982г.
Сабля моя димиския. 
Сабля моя крвопия, 
Люта гуя, желя моя, 
Да идемо усред боя. 
Старая сербская солдатская песня.
1. ВОЕННАЯ СЛУЖБА

Летит неумолимое время, и чем становишься старше, тем быстрее оно ускоряет свой бег. Тускнеют и отходят на задний план значительные события прошлой жизни. Однако, как писал Куприн, в прошедшем подчас мы живем острее и глубже, чем в настоящем. И действительно некоторые события из моей жизни врезались у меня в память острее других. И одним из таких эпизодов являлась молниеносная война маленького королевства Югославии против гигантов сил оси и их сателитов.
В этой короткой, необыкновенной по своему характеру войне, волей судьбы, мне пришлось принять участие, попав в самую кашу.

Югославянским гражданином стал я в начале тридцатых годов. Мои родители, как и большинство других национально сознательных русских людей из врангелевской эмиграции, сидели долго на чемоданах, надеясь на скорое возвращение на родину, и никак не хотели менять своего русского гражданства.
По правде сказать военная служба в югоармии 1) меня вовсе не прельщала. Сербская военная доктрина и традиции, доминирующие в югоармии во многом отличались от наших русских. Сербы скептически относились к бесшабашной удали традиционной для русских, к атакам неприятельских позиций во весь рост, пренебрегая смертью 2): «Иди мудро — не гини лудо», гласит сербская военная поговорка 3) (Иди мудро не погибай глупо).
Покрыв себя лаврами славы в Первую мировую войну, и считая себя непревзойденными стратегами, сербы довольно пренебрежительно относились к своим русским собратьям по оружию. И эта самоуверенность зиждившаяся на былой славе, убаюкивала югославянское военное руководство находившееся в руках сербского генералитета. Пробуждение из сна былой славы в горькую действительность было трагическим и неотвратимым, в апреле 41 года, ровно 40 лет назад.

Таким образом я решил как можно скорее отбыть свой номер — т. е. отслужить «войску» и после этого, легкомысленно веря в вечный мир, навсегда забыть о военной службе. Но пословица говорит: человек предполагает, а Бог располагает. И результат моего преждевременного отбытия воинской повинности получился совсем иным.

Итак, одним тусклым октябрьским утром, среди сотен других молодых людей я высадился на дебаркадере небольшого вокзала городка Билече. Главная часть Школы резервных пехотных офицеров со своим штабом в 16-ти ротном составе находилась в лагере занимаемом прежде Донским Кадетским Корпусом. Остальные роты Школы были размещены также в бывших помещениях Донского Корпуса в Горажде.

Начальником Школы или Училища был при мне генерал-лейтенант Божидар Тоскич, личность весьма колоритная, и о нем, как о верном друге старой России следует сказать и помянуть добрым словом. Во время войны находился ген. Тоскич в России, и за операцию в Добрудже получил Георгиевский крестик, нося на всех своих кителях георгиевскую ленточку. Страстный поклонник Суворова, атлет и силач, осматривая юнкерские винтовки, поднимал ген. Тоскич их за дуло одной рукой. Каждое утро летом и зимой отправлялся он в сопровождении денщика купаться на Требишницу, известную своей ледяной водой даже летом. Любил ген. Тоскич слушать русские песни, особенно военные, и цитировать о Суворове:

На морозе обливался,
Спал на сене под дождем,
И с артелью заливался
Перелетным соловьем.

Прошло 45 с лишним лет как я покинул Школу Резервных Офицеров, но до сих пор с теплым чувством вспоминаю я этого сурового воина, брата-серба, преданного друга нашей родины.

В командном составе Школы было двое русских: пехотный поручик Сергей Цикаловский (Крымского корп.), взводный как раз у меня и Омич-Интендант Ларин. Из русских юнкеров, кроме меня, было трое: Вася Чепурковский и Владимир Парагис (Донск. Корп. 4) и Борис Месняев, брат гвардейца Месняева ст. Жили мы между собой дружно и иногда все вместе встречались в гостеприимном доме Сережи Цикаловского, женатого на симпатичной сербке.

В те дни дисциплина в Югоармии еще не ослабла, была строгой, жизнь юнкеров суровой, а питание довольно скудным 5). Тем не менее большинство из нас легко вынесло все испытания суровой военной службы и незаметно пронеслись 9 месяцев военной учебы и полевой службы. Все мы русские весьма успешно прошли выпускные экзамены, и в практическом применении военного обучения не отстали от своих собратьев — югославян. На всеобщих состязаниях Офицерской Школы по стрельбе Вася Чепурковский и я получили медали. Это, единственное отличие, полученное мною на военной службе — медаль «Добром стрелцу» храню я бережно до сих пор.

Летом следующего года всех юнкеров закончивших Школу в чине капрала произвели в старшие унтер офицеры и вызвали на двухмесячный лагерный сбор в разные полки страны. На мою долю выпал Дебар, на самой Албанской границе — далекое захолустье, городишко про который сербы говорили:
«Тамо вук пошту носи, а лия подне звони»!!! (Там волк почту разносит, а лисица полдень отзванивает).
И Дебар был действительно гибельным и диким местом, с серными открытыми источниками и малярийными болотами. Под конец моего срока ко мне вернулась в жестокой форме эта страшная болезнь, полученная мною в детстве на Кавказе (Батум).

Кончился лагерный сбор, наступила осень, последовал указ в «Службеним Новинама» о производстве в офицеры запаса, традиционное фотографирование в золотых погонах для железнодорожной «легитимации», и я решил, что покончил с военной службой навсегда. Но судьба решила за меня иначе.

II. ОБЛАКА СГУЩАЮТСЯ.
Под конец тридцатых годов облака на Западе начали сгущаться, а Восток как будто бы замер в ожидании схватки западных гигантов, в надежде добить изнемогшего победителя. Гитлер придвинул вплотную свои границы к северо-западной части Югославии; Мусолини захватил Албанию и начал войну прбтив Греции; Венгрия была готова к реваншу; болгары не могли дождаться возвращения территорий захваченных у них сербами в Балканскую войну. Югославия оказалась окруженной со всех сторон могущественными врагами. А на Востоке, вместо вечной заступницы и защитницы «Майке Русие» (Матери России) зловещими пятиконечными звездами горел Кремль.

Довольно многочисленная югославянская армия мирного времени, из-за недостатка средств, не насчитывала более 60-ти тысяч людей. Наскоро обученные новобранцы отпускались домой на так наз. «неодреджено одсуство», обрабатывать свои поля. Нависшая со всех сторон угроза пробудила от сна юго-славянские военные и гражданские власти, заставив принять какие-то меры по обороне страны. И началось «столпотворение вавилонское».

В первый раз был я вызван на офицерские курсы в Книне при 54-ом пехотном полке, для усовершенствования военного знания. Но, кроме теоретических занятий, мы ничего не видели. За Книном последовали вызовы уже в строевые части, в Биоград на мору, Синь, Эргелу Врана, и, наконец, в поселок Полачу, под самый Задр. Тут мы, пехотинцы, заделались «инженерами» и под руководством гвардейца, капитана инженерных войск Месняева старшего, опоясывали постоянными проволочными заграждениями итальянский Задр. В этом заброшенном местечке задержался я дольше обычного времени. Будучи старшим в роте после командира-поручика 6) и заменяя его недели две, на многое насмотрелся и только мог развести руками.
В конце тридцатых годов дисциплина в югоармии, во всяком случае в «Бановине Хрватской», сильно ослабела. Во время т. наз. «активиранья» запасных частей, 7) главный состав полков комплектовался за счет окрестных жителей. У нас в батальоне были преимущественно далматинцы, владеющие итальянским языком, как и своим родным. Является в ротную канцелярию один из таких вызванных «резервистов», спрашиваешь его данные, профессию... А он в ответ: «Па, шверцер»! (Контрабандист). Оденешь его в военное, выдашь винтовку, примет он как будто солдатский вид... Не пройдет и двух недель как является он снова и просит отпустить его на викенд домой, а на самом деле в Задр за контрабандой. А не отпустишь, так все равно уйдет. А отпустишь добром достанет в Задре чуть ли не птичьего молока 8). Да еще подробно сообщит какой в Задре гарнизон, сколько у итальянцев танков, орудий и тому под.

Положение в армии было сравнимо с легкой формой керенщины: не доставало только ротных солдатских комитетов, нападений на офицеров и подобных «вольностей», дарованных Временным Правительством Русской Армии.
Приезжает как-то раз к нам в роту командир батальона и сообщает, что через несколько дней пожалует сам командир дивизии ген. Кукавичич 9) делать осмотр пограничных войсковых частей. Так вот, чтобы все было в порядке, а про то, что не в порядке все равно говорить: «Све йе у реду, господине генерале»! И это «Све йе у реду» (все в порядке) — было в армии своего рода традицией. А на самом деле было много чего «Не у реду». Таким образом, низшее начальство часто скрывало важные неполадки, от высшего. Впрочем, быть может и в других армиях мира существует такая неписанная традиция?

Вернувшись домой из под Задра я решил всеми силами добиваться перевода в один из полков, расквартированных на территории Сербии, к своим единоверным братьям. У меня был «блат» и это мне удалось. Не пришлось долго ждать извещения из Нового Сада о моем переводе в Химическую Роту Шумадийской Дивизии, которая в мирное время находилась в составе «Барутаиского Батальона» (Пиротехнического батальона) на заводе «За Бойне Отрове» в городе Крушевац, в самом сердце Старой Сербии. На радостях я приобрел себе личную офицерскую форму и заказал тонкой кожи сапоги, которые оказались тесны, за что я чуть не поплатился головой.

III. ВОЙНА.

Были мы с тобой уже у цели, 
В сорок первом, раннею весной, 
Грянул гром, и в дикой карусели 
Стад тот год для многих роковой! 
«Песенка о моей жене» 
(Пав. Паг.)

Начало 1941 года было для нас удачным во всех отношениях. Моя служебная карьера, несмотря на растущую все более и более неприязнь к русским, обещала быть успешной, благодаря поддержке моего высшего начальника, большого руссофила 10). Несмотря на черные тучи, нависшие над Европой и уже захватившие своим крылом и Югославию, вопреки переворота, который устроил недальновидный генерал Симович («Боле рат — него пакт» — лучше война, чем пакт) мы оставались по прежнему оптимистами и верили, что войны не будет. 31 марта, утром, я получил два вызова: один на старое место в Далмацию, а другой в Крушевац. Мы сразу же поняли, что это не лагерный сбор, какое-нибудь «активи-ранье», а скрытая мобилизация. Так рухнули все наши планы на устройство личной жизни.

Ночью 2 апреля мы с женой выехали на Петровград. С нами ехала В. Алексеева-Тыррас. Ее муж Алеша (Крымского Корп.) остался в Суботице. В Петровграде пришлось расстаться: жена с В. Алексеевой отправились к родителям в Белую Церковь, а я взял поезд на Белград. Белградский вокзал находился уже в военном ознобе. Повсюду сновали офицеры разных рангов, в станционные рупоры все время что-то объявдяли. Ожидая подходящего поезда на Крушевац я услышал голос станционного диспетчера, который сообщал, что подходит Симплон-Ориент экспресс и господа офицеры следующие в свои части по направлению Цариброда и Скопля могут в нем занять себе места. Не раз любовался я этой элегантной «синей птицей», которая громыхая колесами на стыках рельс, проносилась в прорезе железнодорожного полотна в пригороде Земуна. Мне было в общем по пути до Сталача и я с удовольствием занял комфортабельное место в одном из вагонов экспресса. В 1975 году нам пришлось вновь в нем ехать, но какой жалкий вид этот экспресс имел теперь!

К вечеру того же дня я прибыл к месту своего назначения и не сразу разыскал химическую роту, благоразумно выведенную командиром из заводских казарм, и расположенную в одном селе около города.
В задачу химической роты, в которую я был назначен, входило: борьба против газовых атак и очистка позиций от минных полей.
Командир роты в чине майора имел ранг командира батальона. Офицеоский состав имел офицеров разных специальностей. От строевых, каковым являлся я, т. к. не успел еще пройти нужных курсов, до специалистов химиков, пиротехников. Был у нас один доктор, а также ветеринар и магистар фармации. Рота, кроме лошадей, имела солидный возный парк: мотоциклы, автомобиль, грузовики. Мне полагалась лошадь и мотоцикл. Привыкнув с детства к лошадям я предпочитал ездить в седле и очень был доволен своим послушным босанцем.

В тот же вечер явился я своему начальнику, майору Любомиру Боевичу, перезнакомился с товарищами офицерами и получил взвод. Солдаты в роте были из разных пределов Югославии, но большинство составляли Шумадинцы. Народ рослый, плечистый, словом гвардейцы. И дух у них был совсем иной. Смотря на них я любовался, думая — дай таким молодцам хорошего вождя из Первой войны, скажем воеводу Степана Степановича, они бы показали себя. Но, к сожалению, Югославия в 1941 году оскудевала в талантливых военачальниках.

День 6-го апреля 1941 года выдался теплым, солнечным, на небе ни облачка. В своем селе мы и не подозревали, что война уже началась. Так как я прибыл в часть позже других, а поэтому и не получил причитающихся мне денег, то командир предложил мне отправиться с ним на военный завод получить нужные вещи и путевые деньги для похода. В эту ночь мы должны были выступить на Крагуевац, там погрузиться в вагоны и следовать в Кавадар на Греческой границе, где уже была сосредоточена наша Шумадийская дивизия.
Итак сели мы с майором на мотоциклы и помчались на завод. В городе мы узнали, что утром немцы бомбили Белград. Завод почти что опустел и нам посоветовали поторопиться с делами, т. к. немецкие бомбардировщики в любой момент могут появиться над Крушевцем. Прежде чем войти внутрь мы ознакомились с расположением «бомбоубежищ», которые оказались, к величайшему моему изумлению, простыми глубокими траншеями. Не успели мы получить всего, что нам причиталось, как завыли сирены. Находясь недалеко от главного выхода нам удалось добежать до дальних рвов. Бомбежка продолжалась недолго и мы отделались страхом, были слегка оглушены и обсыпаны дождем песка и глины. От бомбежки загорелся иппирит, но траншеи рыли с подветренной стороны. Густые клубы черного дыма поползли в обратную сторону не причинив нам вреда.
Немцы были настолько уверены в себе, что прилетели бомбить Крушевац без сопровождения истребителей. Пыльные и смущенные добрались мы до города, где нас подобрал ротный автомобиль. Дорогой, мой командир все сетовал на слабое действие противоаэропланной артиллерии.

В ту же ночь наш отряд выступил, как было заранее предусмотрено в Крагуевац для погрузки на поезд. Не могли мы тогда еще знать, что наша дивизия в этот день погибла в Кавадаре от ударов немецких бронетанковых частей, и что немцы настигнут нас под Крагуевцом и у нас произойдет с ними бой... И, по крайней мере, в этот день мы дадим им достойный отпор!... А дальше...?

Двигались мы в клубах самых различных слухов не имея ни откуда официальных сообщений о ходе военных операций. Единство управления армии было нарушено с первого момента войны и каждый отряд, каждая воинская часть, большая или малая были предоставлены своей собственной судьбе. Так было дальше и с нами. Ходили слухи, что немцы уже под Нишем, но гордые сербы не хотели этому верить. После славы Первой войны, может ли быть такое унижение? И почти все реагировали таким образом: это «шваба» Клейфиш 11) еще до начала войны забросил в Сербию 9 танков, спрятал их на фабрике, и вот теперь они наводят панику на малодушных людей. А на фронтах у нас все идет хорошо. Потом всеми овладела шпиономания 12) и всем мерещилась «пятая колонна». Лицам в гражданской одежде, схваченных на дорогах и шоссе, а особенно говорящих с акцентом на сербском, грозила расправа 13).

Мы продолжали медленно продвигаться вперед, а погода начала портиться. Подул холодный ветер, пошел мелкий дождь перешедший в снег. И мы такой погоде радовались, т. к. были спокойны хотя бы за небо. 9 апреля, около полудня, наша колонна начала втягиваться в село Горняя Сабанта, расположенное с двух сторон шоссе на склонах небольших, но довольно крутых гор. Село находилось в километрах десяти от Крагуевца и наш командир решил в нем заночевать.
У меня в Крагуевце был дядя, служивший инженером на пиротехническом заводе 14). Делать в части в этот день было нечего и я решил поехать в Крагуевац до утра следующего дня. У дяди я застал компанию знакомых — играли в преферанс. И тут я узнел настоящее положение на фронтах, которых фактически уже не существовало. Немцы заняли Ниш, Крушевац и быстро продвигались дальше. Обсуждая тревожные грядущие события мы поздно легли, но спать долго не пришлось.

Только забрезжил рассвет как с улицы начала доноситься оружейная трескотня. Прибежала какая-то соседка и задыхаясь сообщила: «Немцы уже в городе, а наши войска отступают на Горний Милановац».
Поспешно одевшись я бросился к мотоциклету и, хорошо зная город, помчался в Сабанту. Никаких немцев в Крагуевце не было, но на улицах творилось что-то невообразимое. Со стороны военного завода бежали вооруженные новыми военными винтовками сербиянские селяки (мужики) и стреляли во что попало. Двери завода были открыты и туда устремлялись все новые и новые толпы, в надежде получить оружие. Оказалось, что начальник завода или комендант города, предвидя скорое падение Крагуевца, приказал предать завод на разграбление. Без особых приключений возвратился я в свою часть. Тут меня обступили и начали расспрашивать о причинах стрельбы в городе. А братья хорваты поинтересовались о новостях с «большой земли».

Между тем к селу подходили со стороны Ниша какие-то мелкие и разрозненные подразделения. Наконец наш командир получил откуда- то официальное сообщение, что не «танки Клейфиша», а крупные соединения немецких войск взяли Ниш и идут на Крагуевац. Он был в нерешительности, что делать собрав на совещание всех офицеров, в местную «кафану», у самого шоссе, посреди села, и она стала нашим штабом. В то время как мы совещались, гремя передками в село влетел противотанковый артиллерийский дивизион под командой майора Марича (сына военного министра) 1Э).
Марич нам сообщил, что немцы идут по его стопам, раз ему пришлось выезжать на позицию и открыть огонь. Время опередило нас: уходить было поздно. Своего рода ущелье, в котором находилось село давало нам все выгоды обороны 16).
Низкие облака и снова начавшийся снег являлись хорошей защитой от вражеской авиации. Отряд был объединен под командой нашего майора, мягкого в обращении, но на деле оказавшегося решительным человеком. Наша рота, как нестроевая часть (техническая) получила более безопасный правый фланг, а углубление горной дороги, идущей от села вверх, было надежным укрытием. Мой взвод поместили первым, а вверху, второй — под командой рез. подпоручика Славка Мудринского. Был он довольно тщедушного телосложения, но отличался большой находчивостью и каким-то особым бесстрашием. Мне казалось, что какой бы опасность ни была, Славко ее просто не чувствовал. После первого боя мы держались всегда вместе, вместе бежали от угрозы плена.

Прямой противоположностью подпоручику Мудринскому был один кадровый штабе капитан («капетан друге классе»). Большого роста, мужественное лицо, орлиный взор... А как началась стрельба и запахло смертью он сробел, совсем скис и, потеряв самообладание, отдавал явно неправильные распоряжения. Его куда-то убрали.

Разместив свои подразделения все офицеры собрались снова в кафане. Мигом забылась опасность, послышался смех, посыпались шутки... заказали кофе, сливовицу... И вдруг задребезжали стекла, задрожали стены кафаны... забили наши орудия... Стало ясным, что немцы нас настигли... Бой разгорался, когда я добежал до своего взвода, и по всей линии шла стрельба. Били наши орудия, на левом фланге стучали пулеметы. Немцы нас поливали орудийным и минометным огнем. Спереди нашего левого фланга виднелись небольшие нивы омеженные ивняком и мелколесьем. На нивах лежал снег. В бинокль, да и простым глазом, можно было хорошо различить немецкие стрелковые цепи в зеленых шинелях, в перебежку продвигавшихся вперед. На них мы сосредоточили наш огонь. Когда немцы делали рывок вперед и залегали на снегу, то целый, как бы, забор из зеленых палочек отчетливо выделялся на белом фоне, представляя хорошую мишень. У нас появились раненные и убитые, а санитарного оборудования отряд не имел, и наш доктор работал бессменно. Несмотря на холод, мой денщик настоял, чтобы я сменил шайкачу (пилотку) на шлем 17).

Расторопному унтер-офицеру, командовавшему двумя выдвинутыми орудиями, ценой своих пушек, удалось уничтожить немецкий танк 18) и подбить бронетранспортер. Но он, и большинство орудийной прислуги уцелели и им удалось даже захватить в плен часть экипажей, кажется, человек пять солдат и одного ефрейтора. Вечером их допрашивали. Задавал вопросы пленным я и переводил ответы. На их беду у них в машинах наши нашли шоколад и другие вещи из Ниша. Сразу же посыпались возгласы: «Грабители, бандиты, нужно ях перебить»! С трудом удалось от напуганных немцев выяснить, что по их военным правилам, если город оказывает сопротивление, то солдаты могут «культурно» грабить его магазины. Это немного успокоило наши горячие головы, неприязнь к немцам еще не достигла своего напряжения, и пленных решили отправить в Крагуевац.
Немцы продолжали двигаться вперед медленно и осторожно, но их цепи появились и на нашем правом фланге, где их труднее было заметить, т. к. склон горы порос кустарником. Неожиданно наши орудия смолкли: майор Марич решил уходить. К счастью, неприятель ослабил огонь и прекратил наступление.
Начало смеркаться и бой совсем затих. Только с немецкой стороны временами взлетали ракеты, освещая нависшие облака. В то время Германцы воевали еще по барски — только днем, при свете. Восточная кампания и партизанщина заставили их переменить эту «традицию».

В темноте, стараясь не шуметь, наш отряд собрался и тронулся в полную неизвестность. Все молчали, предаваясь, вероятно, своим невеселым думам, лишь фыркали кони да урчали моторы. Крагуевац был весь погружен во мрак, в двух, трех местах что-то горело. На одном из перекрестков мы столкнулись с эскадроном, кажется, 4-го конного полка 19). Он отходил со стороны Лапова. От офицеров эскадрона мы узнали о трагической гибели инженерной роты, уничтоженной в полном составе немцами уже после сдачи. С ротой погиб и рез. инженерный подпоручик Алексеев (кажется Борис), Русского Кад. Корпуса 20).

Тремя днями раньше, над Режановачкой Косой смертью храбрых пал капитан Константин Ермаков 7-го вып. Р. К. К.). «Эскадрилья хокеров-фюри», которой командовал он, только что начала разворачиваться для взлета, как налетели немецкие мессершмиты. Силы были слишком неравными. Гибели капитана Ермакова его товарищ-офицер посвятил несколько теплых строк в газете «Герои с Режановачкой косы» (Политика, Белград, апрель 1973 г.):
«В пламени падал Константин Ермаков, изрешетанный пулеметным и орудийным огнем неприятеля... Он умер как герой, считая нашу страну своим отечеством, на алтарь которого он и положил свою жизнь».

После коротких распросов и перекура наша колонна двинулась дальше и, выйдя на Горне Милановацкое шоссе, потонула во мраке ненастной ночи. Перед рассветом появилось из сетки дождя и тумана какое-то село, где решено было передохнуть несколько часов.
Разместив солдат в школе, офицеры разошлись по соседним домам. Меня с «четным наредником» (ротным фельдфебелем) пригласила какая-то сердобольная старая учительница. С трудом сняв свои набрякшие сапоги, не раздеваясь я повалился на кровать и сразу же заснул.
Как долго я спал не знаю. Разбудил нас истошный крик учительницы: «Немцы, немцы...». Вскочив, не понимая в чем дело, я бросился к сапогам, а они не налезали. Не бежать же мне от немцев босиком!? Спас дело фельдфебель и мыло. Когда мы выскочили на двор невдалеке шла оружейная стрельба, лаял пулемет, в отдалении громыхали орудия. Это вел бой с немцами наш арьергард. Рота была уже в движении, я прыгнул в седло и усталости как не бывало. А потом мы опять шли и шли...
Начали попадаться другие пехотные части... Распоряжались какие-то полковники (генералы куда-то, как в воду канули). Откуда-то появился Коста Печанац со своими четниками. На одном месте командование решило зацепиться за рубеж, организовать отпор. Но продержались мы только несколько часов. Против немецких танков, броневиков, их прекрасной артиллерии и механизации у нас не было ничего кроме пулеметов, легкой артиллерии и живой силы.
Движению войск на дорогах, по крайней мере в Сербии, мешали бесконечные обозы в воловьих упряжках. Эти обозы («коморе») метались по дорогам пустые без всякой цели.
Подойдя к Горнему Миловановцу наш поток влился в более широкое русло -- отступали войска от Белграда. И все это катилось «без руля и без ветрил» в направлении Ужице. Облака в это время разошлись, появилось солнце, и в небе загудели ошеломляющие и наводящие панику своим завыванием, немецкие «штуки».
Как только мы ввалились усталые в школу на окраине города, в надежде отдохнуть, как появились самолеты. И все бросились врассыпную, кто куда. И ни одного выстрела по врагу с земли. Тогда наш командир решил, что и школа и сам Миловановац являются слишком хорошей мишенью для германской авиации, и велел двигаться дальше. И вот так, временами преследуемые штуками, без всякого наземного нажима, докатился наш отряд до какого-то села, возле Чачка, и тут узнали мы, что подписано перемирие... И наша рота перестала существовать. Все разбрелись, кто куда. К чести некоторых своих собратьев по оружию могу сказать, что, не будучи в состоянии примириться с позором такого поражения, они ушли в лес, к четникам продолжать борьбу, а фельдфебель ушел к партизанам.

С сожалением передал я селяку (крестьянину), у которого мы остановились на последнюю ночевку, моего босанскогс маштачка, подарил ему новый офицерский револьвер, и вместе с подпоручиком Мудринским мы отправились пешком в Чачак. Так закончилась для меня боевая часть этой войны, приведшей к распадению Югославянского королевства и созданию на его костях титовского марксистского государства, Теперь нужно было думать как избежать плена.

IV, ПОПЫТКА ИЗБЕЖАТЬ ПЛЕН, ЗАКОНЧИВШАЯСЯ УДАЧНО.
Когда мы пришли в Чачак в городе находилось много военных, из тех, которым не так-то легко было добраться д своих родных мест. Солдатская масса валила в казармы, где их кормили. Офицеры старались устроиться частным образом в городе. Без особого труда нашли мы небольшую комнату у одной сербской «газдарицы» (хозяйки) и начали «разведку». В городе было тихо и спокойно, бойко торговали магазины, а кафаны и рестораны были полны народу.

В один из дней страстной седмицы в город примчались первые немцы на мотоциклетах, а на улицах появились офицерские патрули с белыми повязками. Кое-кто из патрульных называл себя «бела гарда» (Белая гвардия). Откуда-то опять взялись майоры и полковники.
Как-то раз они собрала нас, молодых офицеров (пожилых и старых не было видно) в одном зале и стали уговаривать идти в артиллерийскую казарму за городом, и там ждать прихода немецких войск, Если, мол, немцы увидят как мы дисциплинированы, то сразу отпустят нас по домам. Понимая, что это какая-то ловушка, мы отправились к коменданту города. Им оказался очень симпатичный старый боевой капитан-солунец. Вся его канцелярия была полна офицеров. Инициативу полковников комендант уже знал и назвал ее предательской!
«Уходите как можно скорее отсюда, куда только можете». С этими словами он нам выдал «отпуснице» (отпускные билеты), не имевшие никакой силы для немцев. Но что другое этот добрый человек мог сделать, называя всех нас по отечески «деца» (дети).
Смущенные мы вышли на улицу, не зная что предпринять. А полковники от слов перешли к делу: их патрули начали загонять военных в казармы. Так случилось и с нами в страстную пятницу. Мы не протестовали, попросив только зайти за вещами (которых у нас не было) к хозяйке, на самом же деле решились бежать на Белград.
С трудом удалось уговорить хозяйку пойти разведать положение на вокзале и сообщить нам результат в казарму. Когда мы явились, то у главного входа уже стояли парные часовые, но в других местах их еще не было.

На другой день в страстную субботу, пришла хозяйка и сказала нам, что на станции все спокойно, немцев там нет, а поезда идут. После 12 ночи мы решили уходить, а поэтому хорошо осмотрели казарменный забор, где бы его легче перелезть. Внутри нам опасность не грозила, т. к. никакого контроля и надзора еще не успели ввести. Ночь выдалась звездной и теплой. Без особого труда покинув казарму, мы двигались осторожно, опасаясь наткнуться на немецкий патруль, и каждый думал свою думу. Я вспомнил жену, зная, что ждет она меня, волнуется... вспомнил родителей. Вот сейчас все они стоят в ярко освещенном нашем Бело-Церковском храме со зажженными свечами... Поют «Воскресение Твое, Христе Спасе...» Потом все христосуются... У большинства радостные и светлые лица, но не у моей жены.

Вспомнилась мне и другая Пасха. Первая, которую я помню и первая на чужой стороне. Большой итальянский лайнер Брюэн, с только что прибывшими русскими изгнанниками из Новороссийска, стоит на рейде острова Лемнос. Теплая, беззвездная южная ночь раскинула свой покров над нами. Идет Пасхальная заутреня в полумраке, совсем без свечей. Помню солоноватый вкус микроскопического кусочка «кулича», розданного всем на «розговены». Путь па вокзал лежал мимо городского собора.
Церковные врата были настеж открыты и изнутри лился наружу яркий свет. Вероятно готовились к литии (крестному ходу).
Станция была переполнена военными, но немцев не оказалось. С боем захватили мы места в «спальном свином пульмане» — многоэтажной вонючей клетке-вагоне, для перевоза свиней и птицы. В нашем «купэ» можно было только лежать или полу-сидеть. Наконец поезд тронулся и всю дорогу до Белграда двигался черепашьим шагом. Пришел на Чукарицу вечером и дальше не пошел. На станции и всюду кругом стояли, сидели и лежали люди в военных формах, тысячи... Тут я расстался со своим товарищем по роте. Предчувствуя что-то недоброе он ушел пешком на Уб, где у него был какой-то кум. А я улегся на траве спать.

Как только взошло солнце вся несметная масса солдат и офицеров мигом ожила и хлынула широкой лавиной в Белград. Собственно говоря все эти люди покорно шли в лапы немцев, зная что их отправят в плен. А у многих был выход: . разбежаться по окрестным деоевням, принять штатский вид... У меня этого выхода не было. Как русский я мог сойти за «петоколонаша» (шпиона) и быть ликвидированным местными жителями. Когда мы стали приближаться к тому месту, где шоссе и рельсовые пути от Белграда круто поворачивают влево к Кошутняку и Топчидеру, вдали появились заградительные отряды немецких солдат и фельджандармов. Они бесцеремонно сортировали военных.

Не успел я и подумать, что сейчас со мной случится, как кто-то сзади ударил меня по плечу. Оборачиваюсь назад и вижу моего хорошего знакомого Рудольфа Хепке, Ясеновского аптекаря, брата хозяина писчебумажного магазина в Б. Церкви. Без всяких обиняков Руди предложил мне такой план: он поставит меня в середине группы югоофицеров «фольксдейчеров» из восточного Баната, которую он возглавлял как старший. И он провел меня через все немецкие проверочные пункты в Белграде и на банатской дороге, вплоть до Панчева. А там принужден был со мною расстаться сказав, что ждет меня у себя в Ясенове, по пути в Белую Церковь 21).

Иду я по Панчевской улице в зеленом плаще поверх формы, подвернув красный воротник кителя, не зная что предпринять... и встречаю Глеба Сперанского. Несмотря на риск, которому он подвергался, укрывая беглого военного, Глеб ведет меня домой, снабжает штатской одеждой, а мою не то уничтожает, не то прячет на чердаке 22).
Превратившись в штатского я воспрянул духом и бодро зашагал по шоссе в сторону Вршца. Перед Банатским Новим Селом нагоняет меня молодая женщина на велосипеде и, поравнявшись, смотрит в упор. Я не сробел, т. к. сразу же признал в ней сербку.
«Вы конечно военнообязанный», говорит мне она. «Я также жду моего мужа — учителя из армии. Но он остался пока в Белграде. Кто вы и куда идете»?
Я объяснил.
«Хорошо. В этом селе у меня родственники, тут я останусь. Берите мой велосипед, но так вы не проедете. Румыны дружат с наци и вас схватят. Вот вам гитлеровский значек. Когда будете проезжать мимо их гражданских патрулей пусть они его на вас видят, а вы подымайте руку с «Гайль Гитлер». Велосипед передадите моим в Избиште»!
От души поблагодарив добрую женщину, я вскочил на велосипед и помчался быстрее ветра. Несколько раз мне приходилось поднимать руку и рычать «Гайль Гитлер» и все сошло хорошо. Вернув велосипед в Избиште и немного подкрепившись я продолжил пешком свой путь дальше. По дороге мне пришлось обходить еще одно румынское село (перед Ясеновом) Стражу и искать брода на небольшой речке Караш. Но этот район я знал как свои пять пальцев. Усталый, м) уже в сумрак, огородами, я добрался до дома Рудольфа Хепке. Здесь меня накормили, напоили и уложили на немецкие перины. Но, несмотря на усталость, мне не спалось: я думал о жене, родителях. Как они там?
На утро тесть Руди, богатый мельник, а теперь и «ортскомендант» прислал за мной «форшпана» 24) с сербом-возницей, который быстро доставил меня в Белую Церковь.

Во время войны родители мои переехали из казенного дома в другой конец города, но от встречных знакомых мы узнали их новый адрес.
Не прошло много времени как я уже обнимал мою жену, которая точно чувствовала, и сказала другим, что в этот день я приеду.

Так, довольно бесславно, закончилась моя военная эпопея. Но по крайней мере для меня благополучно — я уцелел и остался на относительной свободе...

В последующие годы и много лет спустя я задавал себ не раз вопрос: могла ли эта война иметь другой оборот при условии твердой решимости нации постоять за себя, и, в поражении остаться победной.
Мне могут сказать, пусть займутся этим вопросом ученые военные историки. Но, вряд ли эксперты по международной военной истории станут разбирать причины молниеносного поражения Югославии в апреле 1941-го года. Марксистские же, титовские исследователи, «освободившие себя сами от немецкого ярма» 25) уже в достаточной мере исказили истину.
И почему же нельзя выразить своего мнения современнику, непосредственному участнику событий. Находясь, как было сказано в начале, в «гуще» происшествий, я многое видел, многому был свидетелем, многое запечатлел в своей памяти...
Трудно мне было понять, как могли выскользнуть из рук «Верховной Команды» все нити руководства в самый момент начала войны, предоставив на произвол судьбы наземные, воздушные и морские силы страны. Конечно, невозможно себе представить, чтобы сравнительно небольшая Югославия со своей отсталой техникой могла устоять перед налетами таких могущественных противников как Германия, Италия с их сателитами. Вспомним какое поражение нанесли немцы Британской и Французской империям летом сорокового года. Но достойный отпор, хотя бы в самой здоровой части страны, мог быть оказан.
Не нужно ли было выйти из поражения с честью? Даже среди чисто сербского офицерского состава я не замечал твердой воли и решимости бороться, и это, своего рода пораженчество, передавалось в солдатские массы. А мы знаем, что сербский солдат в хороших руках не уступит нашему русскому. Ведь увел же с поля боя из под Горней Сабанты майор Марич свой дивизион в критический для нас момент.

Шанс дать немцам отпор гораздо более широкого размера на подступах Крагуевца был полной реальностью, при условии переброски, даже небольших подкреплений, а таковые в Крагуевце имелись. Мой командир, решительный человек, видя, что творится кругом, не расширил своей инициативы вне пределов его отряда.
Куда девались сербские боевые генералы. Несомненно среди них были храбрые и талантливые. Их инциативу свел на нет, вероятно, югославянский «Керенский» - - генерал Симович. Как закончил свою военную карьеру георгиевский кавалер ген. Тоскич?
Но имею ли я право даже осторожной критики, когда был сам непосредственным участником всех описываемых событий, как маленький винтик в гигантской машине. И быть может прошлое не стоило ворошить? Что было, то прошло, травой и мохом поросло.

Вермонт,1981.
Павел Пагануцци.


1) Югоармия — ютославянская армия. Югославянин, а не ошибочное советское югосдав.
2) Подобные атаки случались и в гражданскую войну. См. «Доктора Живаго» Пастернака.
3) Да простят мне читатели многие сербизмы, которые я помещаю в кавычки и даю нужные переводы. Но характер этой работы требует сербивмы.
4) Первый высший железнодорожный инспектор на покое, второй важный туз в страховой компании «Кроация» в Загребе.
5) До сжх пор не могу вспомнить без содрогания сербиянскую «попару» подаваемую нам ва завтрак.
6) Таких гвбеаъвых мест; кадровые офидер.ы всячески избегали, оставляя их запасным.
7) Своего рода частичная мобилизация.
8) Окруженный со всех сторон югославяиской территорией маленький итаальянский оазис задыхался. Поэтому все продукты и вещи в городе продавались «порто франко» — беспошлинно, по невероятно низким ценам. В 1972 г. мы побывали в этом красивом городе, прежней столице Далмации, который я когда-то «осаждал»!
9) Фамилию этого генерала я хорошо запомнил.
10) Этот благородный серб, ведущий свое родословие от Хайдук Белька, несмотря на преклонный возраст, до сих пор здравствует, поэтому не хочу называть ею имени. Пройдя Албанскую Голгофу о Сербской армией, он никогда не забывал того, что сделала Россия для сербов, помогая русским изгнанникам как только мог. При нашем последнем свидании в Белграде в 1975 г., вспомнив покойного Государя он сказал: «Мало мы отплатили вам русским, ва то что нам сделали 'Пар Никола и Руссия' >.
11) Клейфиш, вероятно югославянский немец, имел фабрику садами в Ягодине (теперь кажется Светозарево).
12) Шпиономания была присуща не только сербам но, в такой же мере, англичанам, французам и американцам. Название «пятая колонна» пришло тоже с Запада.
13) Наши солдаты задержали кортеж из трех автомобилей. Это жандармы и Другие лица везли королевича Георгия на «безопасное» место. Многие побежали его посмотреть. Жалею, что я этого не сделал. Знаю, что Георгий уцелел, вошед в милость к Титу. В Белградской Политике он печатал долго свои воспоминания полные желчи и клеветы на короля Александра. («Истина о моме животу», Политика. Белград, июнь. июль-август 1968 г.).
14) Арт. полковник А. А. Христианович. бывший преподаватель химии в Донском Корпусе. Огромного роста, грузный, с длинными усами наводил страх на нерадивых кадет. Получил кдичку «таракан».
15) Это был противотанковый дивизион из 9-ти трехдюймовых орудии, переделанных для употребления бронебойных снарядов. 16) За ущельем села Горняя Сабанта открывалась низменность в которой лежал город Крагуевац.
17) Этот деньщик, имя и фамилию которого я, к своему стыду, не запомнил был мне настоящей нянькой и спас мою жизнь, настояв, чтобы я надел шлем.
После боя он оказался сильно поврежденным. Был этот денщик семейным крестьянином, хорватом по национальности, из Петрики, лет так под сорок.
18) Этот танк провалялся на том же месте чуть ли не всю оккупацию.
19) Один из офицеров. узнав что я русский, сказал мне. что у них в эскадроне Богаевский, но с ним мне не удалось встретиться.
20) Подробности трагической гибели Алексеева узнал я в июле 41-го, когда судьба занесла нас на Лапово- Станицу. Вот что нам рассказали: инженерная рота в которой был Алексеев в полном составе (убито было более 250 человек) попала в плен к немцам. Все они сидели без всякого надзора совсем близко от этой узловой станции, на лужайке. Мимо, по шоссе, проходила колонна немецких войск. В это время какой-то негодяй с холма, чуть повыше сидевшей роты начал в них стрелять. Немцы, думая, что стреляют из инженерной роты, открыли по ним пулеметный огонь. Никто не уцелел.
В июле месяце того же года отец Алексеева, как бывший офицер 85-го Вьгборгского Имп. Герм. и Кор. Прусского Видьгелъма II полка, награжденный немецким орденом, подучил в Белграде от немцев разрешение перенести тело своего сына в Белград. Я присутствовал с отцом при вскрытии могилы, а жена моя увела несчастную мать. Тела уже успели порядком разложиться, и зловоние было страшное, когда начали открывать братскую могилу. Отец признал сына по пещам в карманах н. кажется, по кольцу.
21) Рудольф Хепке бьи зверски убит коммунистами. Ему принадлежала аптека в богатом сербском селе Ясеново, в 12 клм. от Б. Ц. по направлению к Вршапу. Во премя войны он не афишировался, даже давал необходимые медикаменты повстанцам. С немцами, как ею брат, не ушел. «Благодарные» партизанские изуверы забрали его с женой, и раздев до гола расстреляли.
22) В Панчеве в это время было неспокойно. Выступали какие-то четники, в чемцев стреляли и они нервничали, делали облавы, стараясь выювить «виновников
23) В этот день я проделал 86 километров, ив них добрую половину пешком, часто по бездорожью. 24) Форшпан — банатский простой тарантас с ресорными сиденьями.
25) Они не упоминают о двух армиях генералов Малиновского и Толбухина, которых Тито «пригласил» вступить в пределы Югославии и выгнать немцев. Они не вспоминают гигантского военного кладбища «Освободителям Белграда», где больше советских, чем партизанских могил. А там, где сербы своей техникой могли как-то парировать немецкую, картина получалась иной. Помню такой характерный эпизод па шоссе между Г. Милановпем и Чачком. Шли мы одно время в «обществе» зенитчиков, имевших какие-то шкодины полуметы. Налетают 2-3 штуки, начинают пикировать. Мы кто куда. А зенитчики открывают бешеный огонь. Беспорядочно сбросив две. три бомбы штуки уходят высоко в небо и исчезают. Солдаты торжествуют и кричат: «Жипела Югославия, живела Србия...».


Маленький Алказар - Гучья Гора
И.Попов
Из журнала "Кадетская перекличка" № 40, 1986г.
Ночная бабочка на свет ко мне влетела, 
Кружилась бедная, летала над свечой, 
Коснулся крылышек  огонь, она сгорела 
И почерневшая лежит передо мной. 
И вот вся жизнь ее: из тьмы на свет влеченье, 
Но может быть в круженьи у огня 
И в жгучести его прикосновенья, 
Для бедной бабочки вся прелесть бытия.

Оживляемое мною событие, которого я был сам участником, происходившее в Югославии между серединой декабря 1944 г. и концом февраля 1945 г., русские газеты отметили как «Маленький Алказар».

Перед тем как перейти к непосредственному описанию случившегося, я считаю нужным сказать несколько слов о том, каким образом мы попали в католический монастырь под названием «Гучья Гора», находившийся к северу от города Травник.
В конце декабря месяца мы начали свое наступление от Зеницы на город Травник, чтобы очистить дорогу на Баня-Луку-Загреб, т. к. эта дорога была бы короче для нашего отступления от г. Сараева.
Наши IV и У полки, вместе со вспомогательным оружием зенитных и дальнобойных орудий, находившихся в селе Бусовача, начали очистку дороги от партизан. IV полк шел фронтом из Зеницы, V полк под командой полковника Рогожина из села Бусовача.
Мы заняли Села: Грм, Горни Чайдраш, Доньи Чайдраш, где был смертельно ранен мой командир и друг Игорь Чеславский. Я заменил убитого командира. Зима была в полном разгаре. Отсутствие теплого обмундирования, нужного вооружения, транспорта, а также и идей «за что же мы боремся»?, делало цели непостижимыми и движения вялыми.
Мы наступали только по тому, что этого от нас требовали. О том, что мы проиграем войну никто не думал и никто себе не представлял настоящее политическое положение. Мы задержались на занятой позиции несколько недель ввиду недостатка снаряжения и отчаянного сопротивления партизан, но в конце января 1945 г. началась новая операция и мы заняли села Витез (он имел железнодорожную связь с Бусовачей), Повечерска, Погулица, Ветреница, Кула, Бандол, Мосор и монастырь с селом «Гучья Гора».

Партизаны, не выдержав нашего напора, бежали, оставив без боя город Травник. Как нас встречало население само собою понятно. Как могут встретить люди, бывшие несколько месяцев в коммунистическом раю, своих освободителей, а к тому же русских. Говорили только одно:
«будет вам тяжело, партизан как листьев в лесу».
Пройдя линию Травника, мы заняли позицию с правой стороны города. Я был отозван со взводом в село Мосор, в котором уже находился штаб II батальона IV полка.

Мы поместились на обещанный отдых около штаба батальона, выставив посты и неся караульную службу. Счастье наше продолжалось не долго. Утром, спустя несколько дней, меня вызвал к себе ком-бат и приказал за отсутствием карт, перечертить с его карты поражаемые места в случае наступления партизан, которые я должен был покрывать огнем из минометов. Пристрелка через головы своих была удачно произведена и мы спокойно отдыхали, уничтожая расплодившихся зайцев и диких голубей тем самым пополняя недостающее питание.

Партизаны, прийдя в себя после нанесенного им поражения, попытались наступать по всему фронту, в частности и на нас. Минометы калибром в 81.4 мм. открыли заградительный огонь по наступавшим, через головы нашей пехоты.

Под утро, 7 ротой кап. Левандовского, были взяты пленные и приведены в штаб батальона, они сообщили о готовящемся большом партизанском наступлении.
Это не были прежние оборванные, босые и голодные бандиты, какими я представлял их себе раньше, это был V Освободительный партизанский корпус маршала Тито обученный советскими инструкторами сброшенными к ним на парашютах, вооруженный и оснащенный во много раз лучше нас.
Наступление началось, а тем самым начались и наши тревожно-бессонные ночи. Регулярно каждую ночь около 3-4 часов утра когда сон овладевает человеком раздавалась «Тревога»! «К орудию»!.. «По цели номер»! «Тремя минами»!.. ответ «Готово»!... «Огонь»!...
Отобьем несколько назойливых наступлений, и к рассвету опять тишина. Правее нас на расстоянии 2 км. находился монастырь и село «Гучья гора», о которых я и хочу рассказать.

Сам монастырь находился выше села и был разделен дорогой ответвляющейся от Травника мимо села Мосор, где был штаб батальона. Дорога мимо села Гучья Гора шла дальше в село Бранковичи,где и заканчивалась.
При отступлении партизан мосты были частью разрушены, частью просто сожжены. Начиная от Травника шла цепь скалистых гор, повышаясь к монастырю. Монастырь находился между селом и горой.
Выстроен он был в середине прошлого столетия из толстого сеченого гранитного камня, стены уходили толщиной приблизительно до 1 метра. Это была средневековая крепость, христианская твердыня, с тремя воротами кованного железа обращенными на север, восток и юг. В западной части четырехэтажного здания монастыря, расположенного ввиде прямоугольника, находилась церковь, поднимавшаяся над всем зданием, к небу, двумя колокольнями. С лицевой стороны, между колокольнями, в середине виньетки был указан год стройки 1868, остальные три стороны этого цельного здания помещали внизу жилые помещения, кухню, кладовые с необъятным количеством 20-летней ракии и запасами всевозможной еды: кукурузной муки, риса, сушеного мяса, копченой свинины и пр. Аркообразная, напоминающая средневековую стройку, — конюшня для 5 пар лошадей была выложена кирпичем. Просторный двор был уложен каменными плитами. По середине двора тек обледеневший горно-родниковый ручей преобразованный в водопровод. На расстоянии 3 метров от внутренних стен нижнего этажа, были, по квадрату, расположены толстые колонны, на которых покоились внутренние стены верхних этажей. Там находились отдельные комнаты почти одинаковых размеров. Это были классы монастырской школы. Коридор соединял комнаты I этажа и хоры церкви.
Церковь в готическом стиле очень красиво расписана умелым художником. Заметно было отсутствие статуй, характерных для католической церкви. Церковь скорей напоминала православный храм что и вызывало в нас восторг и молитвенное настроение. Я часто присутствовал при богослужении и как никогда горячо молился Богу в эти суровые дни.
На восточной стороне, вне корпуса монастыря, были амбары кукурузы, зерна, сена и крытое помещение для телег, защищенные толстой наружной стеной. За стеной в восточном направлении через дорогу было две хатки, но в них никого не было. С южной стороны монастыря, шагах в пяти от его стены, находилась дамба, под которой шла дорога в село Бранковичи, расположенное ниже дороги и состоявшее из сотни домиков и прилегающих к ним разграниченных заборами, дворов.

Село было довольно богатое по сравнению с остальными селами, через которые мы проходили. Население этого села было католического вероисповедания, благоприятно расположенное к нашим частям и не сочувствовавшее партизанам.

В ночь с 16-11-45 на 17-11-45 гарнизон монастыря состоял из неполной VI роты командиром которой был кап. Роговской, отделения которой с трудом отбивавшихся от наседающих партизан, занимали высоты вокруг монастыря. Ком-полка приказал усилить гарнизон артиллерийским взводом. В этот же день я с минометами был послан в «Гучью Гору» для подкрепления VI роты с приказанием быть там до прихода арт-взвода, что я и выполнил.

Прийдя туда я скоро разобрался в боевой обстановке и приготовил позицию под кладбищем приняв во внимание оборону с 3 сторон с севера, запада и юга; в этом я впоследствии оказался прав, т. к. партизаны наступая с севера и запада обошли нас с юга и минометы пришлось вращать почти на 270 градусов.

Помню, как сейчас, было воскресенье, служба в монастыре прошла торжественно, ксендз с тремя монахами отслужил мессу. Играл на органе один из монахов, великолепно исполняя труды великих композиторов в особенности «Аве Мария», Гуно. Народ групками стал расходиться по домам. Я вернулся к своим минометам. Интересно отметить замечание одного из моих солдат. «Посмотрите какой правильной змейкой идут бабы домой, не переодетые ли это партизаны»? «Не была ли здесь их разведка»? В дальнейшем слова его оказались пророческими; партизанские минометы обстреляли нашу позицию. День выдался светлый, погода была хорошая, зимняя, мороза не было, но снег хрустел под ногами.
К вечеру я получил телефонограмму сняться с позиции и вернуться обратной Мосор. Ком-бат видно заботился больше о себе.
По дороге я встретил наш арт-взвод, мост не выдержал и пушка застряла в сваях. Проходя мимо на вьюках и поздоровавшись с товарищами я обменялся впечатлениями о монастыре и невольно почувствовал, что их скоро опять увижу. Мосор со своим уютом меня уже ждал. Выпив молока и утолив голод я проверил все ли в порядке и удалился к себе в комнату в надежде в эту ночь выспаться. Судя по самочувствию ночь обещала быть спокойной.
Наступила ночь — тихо. Село объято крепким сном, изредка где-то скрипнет калитка, или нарушат тишину стук сапог о булыжники дороги солдата сменяющего товарища, я невольно смотрю на часы, четвертый час ночи, ну сейчас начнется, мелькнула у меня мысль. Действительно, вбегает связной из штаба и объявляет тревогу. Снова началось наступление партизан.
Гучья Гора в агонии, слышна методично стрельба пулеметов, частые выстрелы орудий и разрывы снарядов.
Впечатление жестокого боя. Телефонист сообщает ком-бату о тяжелом положении в Монастыре. Сильно наседает противник.

Утро. Наши остались на своих позициях, только от одной вершины были отброшены, но к утру вернулись обратно, есть 2 убитых рядовые из взвода об. л. Низовцева, а сам он отбивался уже в ручную. Я получил приказ идти с минометами в монастырь для усиления огня.
Занял прежнюю позицию. Днем приезжал священник и хоронил убитых. На одном красовалась ленточка железного креста.
Артиллеристы рассказывают, что партизаны подкрадывались на 40 метров и приходилось с прямой наводки бить о каменную ограду обдавая осколками наседающих. 5 часов вечера, партизаны наступают на вершины, видно как наши не выдержав натиска бегут оставляя высоты, а за ними гонятся партизаны и бросают ручные гранаты. Пушка несколько раз гаркнула, наступила зловещая тишина. Я под кладбищем, правее меня часовня, за нею 75 мм. орудие, впереди школа, орудие открывает огонь, в школе накопились партизаны. Бронебойный снаряд пробивает стену и внутри разрывается. Как тараканы встревоженные светом, как звери почуявшие опасность смерти, разбегаются кто куда партизаны. Романов, бывший советский снайпер, стреляет по бегущим.

Я поднимаюсь на кладбище чтоб рассмотреть обстановку; в часовенку попадает тяжелая мина, разрыв глушит меня. Направляюсь к минометам боясь за прислугу. Начинается ружейная и методичная пулеметная стрельба; со стороны партизан слышна команда «Напред» и светящиеся пули покрывают небо; над нашими головами взвилась красная ракета. Пули как горох бьют по веткам деревьев. Где-то далеко слышу орудийный выстрел и граната со свистом пролетела над нами — начался ад. Вторая граната ударила в соседнюю крышу и домик загорелся в 10 шагах от нас. Третий снаряд в 4-5 шагах от зарылся в снег и не разорвался; они видно щупают мои минометы. Я молчу. Прислугу отослал в подвал соседнего дома, а сам прислушиваюсь к выстрелам и оцениваю обстановку. Судя по бою партизаны должны быть на расстоянии не далее как 200 м. Вызываю прислугу и открываю баражный огонь. Выстрелы замолкают на некоторое время.

Снова выстрелы, снова разрывы мин около часовни, тянут мимо меня за плечи раненого, волоча ногами по дороге. Бьет правое орудие... бьют оба левых. Правое тихо откатывается на руках к монастырю; просят меня опять открыть огонь; я выпускаю 10 мин. Опять на время все стихает, видно попадания туда куда надо. Корректировать неоткуда, на кладбище нельзя выйти, они бьют тоже из минометов, настоящая дуэль; я выпускаю еще десяток, крики смолкают. С ужасом обнаруживаю, что у меня осталось 9 мин, а когда пришли было 400.

Командир роты сообщает, что нет боеприпасов, в ответ слышится: «У вас есть штыки, примкните и идите в атаку». Это абсурд и верная смерть. Судя по огню наступает очень много, а нас горсточка.
Откатывают 2-ое, а за ним и 3-ье орудие за недостатком снарядов. 1-ое орудие уже через нас открывает огонь по кладбищу, я приказываю быстро снять минометы и унести в монастырь. При проходе перед пушкой меня оглушает выстрелом и воздухом бьет об стенку, партизаны уже на кладбище, я подымаюсь и ухожу в здание монастыря, бой в полном разгаре.

Наша пехота выбита из кладбища, и все постепенно отходит за стены монастыря. Железные двери замыкаются и перед ними устанавливается орудие (75 мм.).
Кое где слышны еще выстрелы, в селе происходит расправа, слышны крики мужчин и женщин.

Приблизительно к этому времени подошел отстреливаясь Саперный взвод л. Головко с обозом, он починял разрушенный мост и был врасплох застигнут партизанами пересекшими дорогу и телефон с с. Мосор, саперы побросали лопаты и схватились за карабины и были принуждены идти не в Мосор, а к нам в Гучью Гору. Таким образом здесь образовался своего рода гарнизон сборных войсковых частей.
Сравнительно тихо, кое где раздается выстрел и снова все замолкает. «Боже! что будет с нами», спрашивает меня мать двух девушек.
«Мы окружены со всех сторон и наверное будем биться до последнего, это будет как Алказар», говорю я ей. Помощи нет, и неоткуда ее ждать, надо расчитывать на собственные силы.

В середине 1-го этажа устроена перевязочная, а в каждой комнате по несколько солдат зорко наблюдающих за противником. Снова трескотня ружей. Ночь.
Сижу у командира роты в комнате и мы стараемся предугадать грядущие события. В соседней комнате расположились мои минометчики, есть кровать, можно было бы отдохнуть, но не отдых сейчас на душе. Ночь прошла в полусне и проверке постов на этажах.
Утро, к 10 часам бабы приводят раненого еф. Сергея Гвоздевича, пуля попала ему в мочевой пузырь, рассказ его ужасен, его допрашивал комисар: «Ты все равно сдохнешь, иди передай «ултиматум».
Письмо в синем обыкновенном конверте было следующего содержания (перевожу с сербского языка):
«Вы изменники своего народа, чтобы с места положили оружье и с поднятыми руками вышли из монастыря. В награду вам жизнь.
Ультиматум действителен до 2 (14) часов дня, после озаченного срока, пощады не будет никому»
.
Подпись (не помню!)
Характерная печать: V Освободительный партизанский корпус.
Пятиконечная звезда, в середине серп и молот.


Командир гарнизона просит присутсвующих не опублковывать ультиматума рядовым дабы не вызвать ропот и малодушие.
Настроение у бойцов нехорошее, они ропщут и желают сдачи. Есть и такие, которые сознают безвыходность положения и предпочитают лучше смерть, чем жалкое существование пленного.

До 2 часов следующего дня действительно тихо, со стороны партизан не слышно ни одного выстрела, зато наши бьют из окон при первой попытке только высунуться из укрытия.
Появилась еда, оказывается крестьяне села собрали что могли, хлеб, кукурузные лепешки, сыр, сало и двое из них принесли нам якобы тайком от партизан, один из них кмет села, пришел просить ксендза, чтобы тот уговорил русских сдаться в противном комиссар разрушит монастырь.

2 часа пополудни начался снова ад. Снова выстрелы и разрывы гранат и мин вне и внутри монастыря.
Ранеными уже заполнены 2 комнаты, четверо убитых, один был убит при мне, пулеметчик неосторожно высунулся головой выше, чем этого позволяла обстановка, я даже не успел предупредить, вижу как он откинулся назад, пуля попала прямо в лоб. Помощник хватает пулемет с приглушенной злобой устанавливает с левой стороны окна и дает очередь в 20 патронов, затем со злой улыбкой поворачивается ко мне, глаза воспалены и горят решимостью и радостью исполненной мести. «Посмотрите, обращается он ко мне, вон там около дерева, видите, лежат двое, это вот им я заплатил за него».

Иду к себе чтобы немного отвлечься и переменить обстановку.
Мои минометчики сидят хмуро-спокойно и заняты кто-чем. Кроме моих в комнате находятся еще и саперы-земляки.
Выхожу из комнаты и направляюсь в комнату ком-гарнизона, не успел я еще закрыть за собою дверь как слышу страшный разрыв мины. Воздух распахнул дверь, несколько секунд проходит в ожидании 2-го взрыва, но его нет. Я спешу в свою комнату и передо мною раскрывается ужасная картина. Дверь изрешечена осколками разорвавшейся мины, в комнате пять человек стонут от боли, а один сидевший у окна с правой стороны, как будто продолжает завязывать ботинки. Но он недвижим, оставаясь в той же позе, в какой застигла его смерть. Выносим раненых на первый этаж.

Вечер. Обхожу снова этажи в проверке постов и обстановки даю некоторые указания на случай атаки партизан. Все тихо, месяц светит рожками кверху и предвещает хорошую погоду. По коридору приходится ходить очень тихо, т. к. услышав шаги и скрип пола партизаны открывают огонь из автоматов по окнам и шальная разрывная пуля может наказать за неосторожность.
У ком-гарнизона обыкновено собирается старший и младший ком- состав в ожидании приказания; обмениваемся событиями дня, шутим и строим надежды на скорую выручку. С нами в монастыре 11 усташей, они не выдержаны и надоедают командиру желанием прорываться:
«Нас все равно ожидает смерть, так лучше уже в бою, нежели сдаваться».
Они правы со своей точки зрения.
«Мы тоже не собираемся сдаваться», говорит командир, «еще пока не время». Ночь проходит тихо.

Утром 20-11-45 я назначен на наблюдательный пункт, т. е. на колокольню, с нее видно очень далеко. Судя по аккуратности движения змейкой можно определить кто наши или партизаны. Они движутся к нам и от нас в полном порядке о чем можно заключить о их дисциплине. Редко кое-где на расстоянии 2-3 клм. можно в бинокль увидеть перестрелку, видно, наши хотят к нам прорваться; о если бы мы наверняка знали, что это наши и что они идут к нам мы бы кинулись навстречу с громким «ура», и ничто бы нас не устрашило.
Орудийный выстрел и отчетливо слышен характерный свист приближающегося чудовища, сгибаюсь у окна. С правой стороны в стену бьет снаряд и рушит ее, образуя круглую брешь, во внутрь церкви, разрыва почти нет, он заглушается этом гула падающих камней в алтарь церкви. Сметрю на часы. 8 часов утра, вызываю ком. арт. взвода,. Второй снаряд бьет ряздом и опять та же картина, судя по пробоине, бьет гаубица в 105 мм. направлением из Мосора. Очевидно наш штаб и 7 роту отогнали и мы находимся уже в глубоком тылу у партизан.
Они подвезли тяжелые орудия и повидимому решили нас не атаковать, а просто стереть с лица земли. Расчет их понятен, русских живьем не возьмешь, потеряешь только людей в большом количестве, да к тому же они верят в близкий конец войны. Вена уже взята, бои идут на р. Одере, а значит вот-вот и Берлин.

Точно каждую минуту, бьет снаряд и заваливает стену. Огонь перенесен на лицевой фасад. Снаряд попал в комнату с ранеными, их перетягивают на северную сторону, несколько человек получили вторичные ранения уже от снарядов. Перевязывают наспех не очищая раны. Солдаты мечутся из стороны в сторону вызывая этим еще больший хаос и панику.

Раздаются крики и команды: «по местам, с мест не сходить», но кто их слушает, каждый ищет более защищенного места, а его нет сейчас нигде.
Спускаюсь вниз к миномету. Командир арт. взвода просит меня выпустить по кладбищу две-три мины, т. к. там уже обнаглели и высовываются по грудь, наблюдая за попаданием снарядов в здание.
Открываю огонь под его руководством. Остается 3 мины, результаты, кажется не достигнуты из-за неудобства и короткого расстояния.
2 часа пополудни. Бой на расстоянии в полном разгаре. Они не рискуют делать приступ, но засыпают нас градом пуль, мин и снарядов.
Гудит самолет, все взоры невольно обращаются к нему, каждый горит желанием уцепиться за него и вырваться из этого ада, но, увы, он пролетел мимо, чувствуется запах бензина, крыша охватывается гудящим пламенем, капает растопленный фосфор, дым его страшно душит. Дело явно приближается к концу.

Западная часть с колокольнями в огне; он гудит и захватывает алтарь, и всю северную часть. Мы пробуем локализировать пожар, но это не возможно. Поток огня не удержим. Над моей головй лопается мина. Крыши и верхних этажей уже нет, и она попав в пол 1-го этажа рвется и обдает нас сверху огнем щепками и пылью, к счастью раненых нет.

5 часов вечера, начинает темнеть. Ком-гарнизона, раненый в язык передал команду командиру арт. взвода, а сам обносит нас ракией, я отказываюсь и вспоминаю советы деда, перед боем не пить, и воспринимать обстановку так как она есть в действительности.
Командир отдает распоряжение и распределяет людей к прорыву. 7 часов 42 м. (19 ч. 42 м.). Я выпускаю последние 3 мины, уничтожаю панорамы, и принимаю III отделение с двумя легкими пулеметами и даю короткие объяснения, расстанавливаю и готовлю людей к прыжку из развалин по команде. Лейт. Головко с двумя пулеметами выбегает наружу к югу укрываясь забором и открывает огонь, бросив дымовые и ручные гранаты, за ним выбегают 11 усташей с примкнутыми штыками, бросаясь в темноту. Хаос. Стрельба с обеих сторон не смолкает. Слышны крики. Выбегает I отделение артиллерии с фельд. Л. Романовым, его поглощает темнота и неизвестность. Жутко стоять и ожидать своей очереди. II отд. ун. Пекарского выбегает образуя в дверях пробку, люди жмутся и боятся темноты.
Ун. Козлов держа ко рту гранату принуждает палкой миновать опасную зону. Максим с характерным ему ритмом бьет прямо в дверь.
Очередь за мной. Я закрываю железную дверь, и ожидаю тихой минуты. Этот момент ужасен!, во мне борятся два чувства. Останешься — верная смерть, выбежишь есть шансы быть живым. Я выбрал второе. Тихо. Сняв шлем я прочел молитву, это была самая горячая молитва Богу о жизни. Шлем снова на голове. «Приготовиться»! скомандовал я, «Проверить оружие».

В селе явно шла рукопашная, со всеми ее ужасами. Открываю железную дверь рывком. «За мной»! крикнул рядом стоящим и собрав в комок все силы я бросился вперед. Ночь приняла меня в свои объятия. Не пробежав и нескольких шагов я упал, оступившись о развалины монастыря. Помню как католический священник нас благословлял и удивлялся спокойствию идущих на смерть. «Это могут сделать только русские», сказал он.

Село. Мой автомат пропел унылую песнь. Справа и слева меня были хаты, дорога, по которой я бежал обледенела и я несколько раз падал и больших усилий мне стоило подыматься. Помню как застегнутая сзади шинель заставила меня повиснуть вниз головой на колу разбросанного забора, через который я хотел перепрыгнуть. Одно резкое движение оставило меня без шинели, снимать ее с кола было некогда, да к тому же и опасно. Шлем как яичная скорлупка покатился, описывая загзагообразные движения. Снова застрочил мой автомат. Щелкнула новая касета. Вдали снова около ближайшей хаты показался движущийся силуэт. Там наших быть не может, мелькнула у меня мысль.

В это время я почувствовал тупой удар в левую сторону груди, палец нажал собачку автомата, поток пуль понесся в направление силуэта. Огонь, а затем взрыв ослепили и оглушили меня. Отчаянный крик прорезал мои уши: «Яу, уби ме>! Дорога как-то странно вытянулась; вся жизнь как фильмовая лента мелькнула перед моими глазами. Месяц блеснул и круто повернулся передо мной. Я потерял сознание.

Долго ли продолжалось такое состояние, я сказать не могу, но пришел я в себя после удара по затылку, какая-то тень перепрыгнула через меня, вероятно кто-то из последующих задел меня сапогом.
Кто будет подбирать раненого, кому он нужен в этом хаосе, где каждый занят лишь только самим собою.
Помню, придя в себя мне что-то мешало смотреть, рука машинально прошла по лицу, и вот только тогда, когда я увидел сбственную кровь, я осознал ту ужасную действительность, в которой я находился.
Все кончено, теперь надо кончить с собою, рука медленно потяулась к пистолету, острая боль ощутилась под коленом, чувство беспмощности и страха перед грядущими пытками, овладело мною.

Не страшен в эту минуту, мне показался расстрел, но мысль о том, что живым попаду к презренным партизанам, ужасала меня. Советы мне не были страшны, кто бы они не были, но они тоже русские, как и мы, а от своих и смерть принять можно.

Я открыл кобуру и стал медленно подносить пистолет к груди, в сердце будет вернее, мелькнула мысль.
А может быть я еще могу бежать, настойчиво твердил мне рассудок; почему не использовать все возможности остаться живым. А жить так хочется, и вот эта жажда жизни увлекла меня.
Застегнув кобуру, я стал искать ощупью свой автомат, я был уверен, что он должен быть где-то около меня.

Прошла туча, месяц осветил людскую жестокую глупость и я увидел распластанный труп, того, кто так недавно хотел лишить меня самого дорогого. Злоба, вернее презрение и стыд перед совершенным прорезали мой разум.
Выстрелы орудий, треск ружейной стрельбы, вспышки огня, взрывы гранат, шипение зарывающихся в снег снарядов возбуждали все больше и больше желание жить и скорее уйти из этого ада.
Помню рана в ноге давала сильно себя чувствовать, но что может остановить затравленного зверя.
Радость сменила страх и мальчишеская удаль и беспечность заняли свое место и стали руководить мною.

Горсть снега помогла мне омыть лицо и улучшить зрение.
Альпийская шапка согрела голову, и я стал догонять своих. Радость преодоления первого барьера придала мне сил духовных и физических.
Своего отделения в этой смешавшейся толпе я, конечно, не нашел, да я его фактически и не знал, оно мне было дано лишь для руководства при прорыве. Впоследствии я никого из них не встречал, а они о себе не напомнили.

Мы отошли может быть на километр, снег как на зло глубокий, страшно мешал нашему движению, приходилось с трудом вынимать одну за другой проваливающиеся ноги, это с одной стороны очень утомляло, но в то же время согревало.
Прямо передо мною стрелял с его характерными для ночи красно- лилово-синими зловещими вспышками и отчетливой периодичностью, пулемет врага, обойти его нельзя; протоптанная тропинка в снегу единственый путь.

Кто-то крикнул: Ур-а-а-а!, его поддержало эхо гор и вот стадо людей ищущих выхода понеслось прямо на эти смертоносные вспышки, закон массы подчинил и меня. Игрушка смерти в злых руках как-то сразу умолкла несмотря на то, что мы еще не добежали до нее. Одним из первых добежавших как не странно мне самому, был я. Многие пробегали мимо, не останавливаясь, в стремлении уйти подальше от этого места.
Двое в английских шинелях лежали возле пулемета, покрыв Руками головы, моля о пощаде. «Брачо, не убий, ми смо свои».
Какой цинизм звучал в их словах, мелькнуло в моей голове. Они расстреливали нас в упор, а теперь молят о пощаде.
Не обезвредить и пощадить их и продолжать бежать дальше, значило бы быть расстрелянным в спину.
Разум одолел чувство и автоматная очередь сделала их недвижимыми, щелкнула новая касета и я побежал вперед.

На пригорке освещенная лучами луны и окутанная деревьями стоит одинокая хата.
Кто в ней? Свои или чужие? От нашей группы выделяется несколько человек усташей, они скрываясь кустами и изгибами местности, приближаются, держа в руках гранаты. Стучат... сердце невольно учащенно бьется в ожидании. Распахнулась медленно дверь и в ней показался полураздетый крестьянин. Разговор... он указывает пальцем объясняя направление нашего движения. Силуэты отделились от него и мы спокойно пошли дальше. Начинаются крутые подъемы, а за ними спуски, сердце, мне кажется, едва выдерживает напряжение.
Сзади опять слышна пулеметная очередь, крики, площадная ругань, взрывы гранат.
По колонне проносится весть, что отрезали наших раненых, это уже второй раз; первый раз им удалось пробиться; они привязаны к уцелевшим мулам и лошадям. Спасти их сейчас не представляется возможности, нас тогда всех снова окружат и уж тогда никто не выйдет живым.

Движемся вперед. Речка преграждает дорогу, наши уже на той стороне, но как-то странно, один за другим падают на спину и трясут ногами.
Оказывается вода при переходе речки залилась в сапоги и чтобы освободться от нее, люди проделывали эти странные движения.

Делаем, время от времен, короткие остановки, чтобы дать возможность подойти отставшим. Бросается в глаза число раненых в руки и голову, поправляющих все время сбившиеся повязки.
Люди после удавшегося прорыва приходят в себя, некоторые шутят, делятся впечатлениями, кое кто угрюм от пережитого нервного напряжения, но все нетерпеливо стремится вперед.

Мне холодно, дрожь донимет, одежда вся мокра до нитки, стоящий рядом делится со мною шинелью, на нем было их две.
Движемся дальше. Телефонный провод повис на кольях, солдат ударом штыка разрубает его, чтобы прервать связь между партизанами.
Преследования пока нет, время быстро бежит. Уже около 1 часа ночи, а все никак не можем уйти, чтобы уже не видеть этот горящий монастырь.

Страшно обернуться и увидеть опять зрелище, где так недавно нам угрожала смерть. Спускаемся в ущелье. Идем по горной грунтовой дороге, справа и слева на расстоянии попадаются избы. Впереди раздается резкий крик: «Бей его! Вперед»! Красная светящаяся пуля взлетела вверх, спешу вперед узнать в чем дело.

Кто-то убегает. За ним гонятся и стараются ударить штыком. Слева, выше насыпи, дома и оттуда открывают ураганный пулеметный огонь... Я стремительно падаю под насыпь и стараюсь укрыться от шальных пуль, они бьют о камни и разбрасывают фонтан искр.
Взвилась белая ракета, все сразу смолкло. Тишина! Чувствую сильную боль в ноге под коленом, мне помогают подняться.
Оказывается, немецкий часовой, увидав движущихся людей, окрикнул по сербски: «Стой, ко иде»!, наши приняли его за партизана и решили его сразу приколоть, он успел дать выстрел и бросился бежать.
Партизаны, увидав белую ракету, поняли это как знак тревоги и открыли минометный огонь. Оказалось, что мы попали между противниками и подверглись обстрелу с обеих сторон.

Многое сгладилось временем и притупилось в памяти, но некоторые картины пережитого, ни время ни новая жизнь с ее удобствами в гостеприимно нас принявшей стране, никогда не сгладятся и не вычеркнутся из воспоминаний. Память о погибших друзьях, которых никогда не вернуть, заставляет меня свято хранить, и быть живым свидетелем каждого факта.
Политические события мирового масштаба меняют взгляды людей, освещая прошлое с иной стороны, и они не замечая этого сами, становятся порою защитниками того, что вчера проклинали.
Для меня память об ушедших друзьях останется навеки святым хранилищем минувшего и никакие перемены жизни и событий не уменьшат их жертвенный подвиг и не нарушат их вечный покой.

"De mortuis nihil nisi bene", говорит римская пословица. Люди принесли жертву на алтарь идеи, а эта жертва их собственная жизнь. Что может быть человеку дороже его жизни, вот только за это одно, за слово жизнь, какая бы она не была, за эту святую жертву, принесенную во имя любви к Родине, отпустит Всевышний им все прегрешения.

Октябрь, 18-1960 г. Сан-Франциско. Калифорния.

И. Попов.

 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 3.09. 2005