L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  


   

Леня Слабов

ЗАПОЗДАЛЫЙ НЕКРОЛОГ.

Из журнала "Кадетская перекличка" № 18 1977г.

Нас жизнь столкнула в 1920 году в Крыму, в Феодосии, в Сводно- кадетской роте при Константиновском военном училище. А потом на два с половиной десятка лет, до самой его трагической и ненужной смерти, нас крепко связала судьба. Наши жизни текли бок о бок.

Осенью 1920 года ген. Врангель приказал всех подростков, находившихся в армии, отправить в школы для продолжения образования. Леня Слабов тогда, как и я, приехал в Феодосию с фронта — он из Дроздовского конного полка, я из Алексеевского пехотного. Его полк, проделав Бредовский поход и потом отсидев несколько месяцев за колючей проводкой в лагерях Польши, как раз прибыл в Крым и был отправлен на фронт, а Леня в Феодосию.

Мы с ним оба попали в 3-ий класс. Он был одно время в нашем классе за Старшего и водил нас строем на занятия; мы занимались во вторую смену в Феодосийской гимназии. Но в Феодосии мы долго не задержались, неожиданно грянула эвакуация и мы очутились в трюме транспорта «Корнилов». Длинный морской путь в Константинополь и дальше в Югославию. Там сначала Стрнище, а через два года Белая Церковь, где наш корпус осел и обосновался.

За это время мы подросли и повзрослели. У Лени оказались музыкальные способности. Влечение и любовь к музыке потом прошли через всю его короткую жизнь. Уже тогда он начал заниматься композицией. Помню, наш духовой оркестр, в котором играл и Леня, исполнял его марш и вальс.

В 1926 году Леня и я окончили корпус. Перед нами встал вопрос, что делать с собой дальше? Ему бы идти в консерваторию, а он поступил, а вместе с ним и я, на горное отделение Люблянского университета. В Любляне у студентов горняков существовала своя корпорация, традиции, была даже своя парадная форма, чего ни в одном другом из югославянских университетов не было. День Св. Варвары, (4-ое декабря) покровительницы горняков, как всеми горняками Западной Европы, торжественно праздновался и у нас в Любляне. Каждый год в этот день на балу горняков происходило торжественное принятие новичков — «бруцов» (по нашему сугубых) в сословие горняков. Церемония заканчивалась их испытанием: каждый бруц, влезши на высокую бочку пива, перед лицом большой толпы гостей, должен был ответить на вопросы особой комиссии, потом объявить свой девиз, которым он будет руководиться в жизни, выпить огромную кружку пива и наконец прыгнуть через старый кожаный горняцкий фартук, который держали старейший профессор горного отделения и старейший горный инженер из здесь присутствующих.

Помню, Леня, огромного роста, широкоплечий, с пышной копной волос на голове, взобравшись на бочку, своим голосом, силой которого славился, на всю залу прогремел по-русски: «Считаю, что в гостях хорошо, а дома лучше!» Его девиз был встречен долгими аплодисментами. Из словенцев его наверное мало кто понял, он подействовал на них своим внешним видом, который к слову сказать совсем не соответствовал его фамилии. В нашей узкой дружной компании на каждого из нас существовал шутливый «журавель» и вот на Леню:

«Рост два метра, вид победный, 
Вес сто кило, голос медный, 
Речь — дорога без ухабов, 
Мышцы — сталь, зовется СЛАБОВ!»

Примечание: Автором нашего "журавля" был наш общий близкий друг Юра Ассеев, тоже уже покойный.
Это, конечно, был шарж. Леня по существу, несмотря на свою внешность, был скромный и скорее застенчивый человек.

В Любляне мы с ним прожили типичной нелегкой жизнью русских студентов 1-ой эмиграции много лет. Жили в одной комнате, вместе ходили на лекции, вместе сдавали экзамены. Чтобы подработать играли в балалаечном оркестре и выступали статистами в местном театре.
Зарекомендовав себя как высоко порядочный, исключительно аккуратный и добросовестный человек, Леня несколько раз выбирался председателем Союза Русских Студентов в Любляне. А когда в начале 30-х годов в Любляне открылось отделение Союза Нового Поколения, Леня и я были одни из первых, вступивших в него. Отделение у нас не было многочисленное, но очень дружное. Союз в те годы играл большую роль в нашей жизни. Состоял он в главном из бывших зарубежных кадет, институток и гимназистов.

Продолжал Леня заниматься и музыкой. Самоучкой освоив основные правила гармонии и контрапункта, он все время что-то сочинял и компонировал. Его часто можно было видеть в студенческой столовой за роялем, углубленного, что-то подбирающего, а потом записывающего.
Один молодой словенский композитор, с которым у Лени была «музыкальная дружба», мне как-то говорил, что получи Леня настоящее музыкальное образование, из него бы получился крупный композитор.

После окончания университета мы разъехались, но связь у нас сохранилась. В конце 1944-го года я оказался в Граце (Австрия). Нас всех тогда, помимо нашей воли, судьба бросала во все стороны. Там Леня и я опять встретились в последний раз и прожили вместе последние месяцы его жизни. Он бежал из Любляны, которая ожидалось, что будет занята партизанами. Я устроил его в фирму, где тогда я работал и мы вместе поселились в моей комнате. Нам тогда, хоть и инженерам, пришлось работать десятниками на постройке подземных бомбоубежищ. Это были тяжелые дни для Граца: его, как и другие города Германии, каждый день бомбили и он постепенно превращался в груды развалин. Единственным спасением для населения было глубоко закапываться под землю.

Мою жену, с нашей маленькой дочкой, приютили друзья в деревне под Грацом, где было жить безопаснее. Там в деревне Леня встречал с нами Сочельник. Помню, он нам под гитару пел свои песни и романсы. Об утесе Стеньки Разина на Волге, о тоске по родной земле, на слова Тютчева, и замечательно трогательную и оригинальную по композиции колыбельную песню, посвященную моей дочке. Голоса настоящего у него не было, но это не мешало: взамен была большая музыкальность, умение передачи и чистые, иногда за душу хватающие мелодии его произведений.

Вскоре я начал замечать, что с Леней творится что-то неладное, — он стал очень задумчивый и молчаливый. Как-то вечером он был особенно грустным. Я уже собирался ложиться спать, а он все сидел за столом, подперев голову обеими руками. Он начал сам разговор, который затянулся почти на всю ночь. Он вдруг излил все, что за долгие годы у него накипело: что он потерял веру в себя, что он и инженер плохой, и композитор никуда, и семью не сумел создать и т. д. И, что может самое главное, он ничего не видит хорошего для России, а потому и жить нет смысла, и что он решил покончить жизнь самоубийством.
Я старался всеми силами его убедить, что не все так мрачно что все это разгулявшиеся нервы, что с этим надо бороться и что он способный человек, так малодушно сдаваться не имеет права... Он как-то успокоился и мне казалось, что мне удалось его убедить, что жить все таки стоит; он мне обещал, что он это выбросит из головы.

А через две недели, в понедельник, вернувшись из деревни (я туда ездил к семье), я узнал, что накануне Леня перерезал себе вены. Мы достали русского священника, организовали маленький хор, но даже похоронить спокойно его не удалось: во время отпевания, когда мы были на кладбище, началась воздушная тревога, пришлось прервать службу и прятаться в бомбоубежище. Похоронили мы Леню только под вечер, когда уже начинало темнеть.

Потом я пошел провожать жену в деревню (это километров 10-12), на автобус мы уже опоздали. Началась опять воздушная тревога. Мы бежали по глубокому снегу (улицы не были расчищены), чтобы уйти за черту города. Начался оглушающий шум моторов, город был весь освещен разбросанными в небе гирляндами ослепительных свечей: разрывы бомб, сотрясающие воздух и землю, горящие здания. Было жутко — красиво...
Так мы в последний раз проводили Леню... Это середина февраля 1945-го года, точную дату память не сохранила.

Через несколько дней бомба попала в тот дом, где мы с ним жили. Большая папка нот его произведений, которой он так дорожил, при этом сгорела. В этом была моя вина, нужно было ее сразу отнести в деревню, там бы она сохранилась. Так ничего и не осталось от Лени Слабова, подающего надежды русского композитора...

Из нашего отделения, окончившего в 1926-ом году Крымский корпус, Леня был не единственным так трагически кончившим свою жизнь. Поскольку я знаю, кроме него так же поступили: Федя Здор, Павел Карагичев, Григорий Чумаков (на 25 человек нашего отделения довольно большой процент). Подробности о том, что их толкнуло на этот страшный шаг, мне не известны, после корпуса мне не приходилось с ними встречаться.

В моей памяти Федя Здор остался как хороший товарищ, отличный гимнаст, талантливый художник. Мы еще в Феодосии попали в одно отделение. Он застрелился в Белграде, будучи студентом.
Павел Карагичев, скромный, тихий, из кубанских казаков. У него был хороший голос. Потом, как мне рассказывали, он пел в каком-то балалаечном оркестре. Может быть не перенес кабацкой жизни, связанной с такой работой.
Григорий Чумаков, последний Старший нашего отделения. После корпуса пошел в Югославянскую Военную Академию. Во время войны был взят немцами в плен, отсидел у них 4 года. После войны вернулся в Югославию, у него там осталась семья. Прямой, явный антикоммунист, он в Титовской армии оказался белой вороной. Как мне потом говорили, там его затравили и он не выдержав застрелился.

Вечная им память!
Каждая преждевременная смерть трагедия. Но сколько нужно пережить и до какого предела страданий нужно дойти, чтобы человек, нормально до последнего хватающийся за свою жизнь, пошел на то, чтобы самому наложить на себя руки.

Борис Павлов.
 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 17.02. 2005