L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

НА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ


см. на этой странице
  А. Кручинин - Доблесть русского офицера   Смерть студента Василия Шульгина
Е. Кормилев   Чудеса встречаются (эпизод Исхода)   Н. А. Андрушкевич - ПОСЛЕДНЯЯ РОССИЯ (Воспоминания о Дальнем Востоке)

 
   
ПРОЯВЛЯЯ ВО ВСЕМ И ВСЮДУ ДОБЛЕСТЬ РУССКОГО ОФИЦЕРА
Из журнала "Кадетская перекличка" № 64-66 1998г.

А. КРУЧИНИН

Эпизод из боев Белой армии под Царицыном

Взятие «Красного Вердена» — Царицынской укрепленной позиции — стало одним из ярких успехов вооруженных сил юга России в начале лета 1919 года.
Решающую роль в прорыве обороны советской 10-й армии 16 июня* сыграла недавно сформированная 7-я пехотная дивизия (временно командующий — полковник П. П. Непенин), наступавшая непосредственно за взломавшими первую линию большевистских укреплений танками.
7-я дивизия, бывшая Отдельная Одесская бригада Добровольческой армии, после сдачи Одессы эвакуированная в Румынию и вернувшаяся оттуда лишь в конце апреля, за месяц с небольшим переформирования не могла, конечно, полностью восстановиться как боевое соединение и была брошена в бой только по настоятельным требованиям командующего Кавказской армией (бравшей Царицын), генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля.**
9 июня первые эшелоны дивизии начали прибывать в Кавказскую армию, а буквально через неделю два ее полка (стрелковый и пехотный полк 15-й дивизии; 42-й пехотный Якутский полк находился в «отделе»: по одному свидетельству, его кадры остались на формировании в Таганроге,*** по другому — полк все-таки успел под Царицын, но был отвлечен на атаку станции Воропаново****, уже громили врага, восполняя свою малочисленность доблестью и отвагой. Один из эпизодов боя 16 июня и описывается в документе, препровожденном начальником команды разведчиков стрелкового полка (кадровой части прославленной 4-й стрелковой «Железной» дивизии) командиру полка при рапорте от 24 июня 1919 года за №88*5


ПОДВИГ ПОДПОРУЧИКА ПАВЛА МАРУСИНА
в бою 16 июня 1919 г.


Подпоручик Марусин, получив лично приказание от начальника дивизии полковника Непенина*6 с 12 человеками разведчиков и 20 спешенными казаками занять и охранять левый фланг нашей дивизии, блестяще выполнил возложенную на него боевую задачу.
Ни сильнейший огонь бронепоезда,*7 ни превосходство сил противника, — ничто не могло смутить подпоручика Марусина. Проявляя во всем и всюду доблесть русского офицера, находясь впереди, он близко придвинулся со своим отрядом к окопам противника и установил тщательное наблюдение за большевиками. Как только было замечено, что противник предпринимает обход нашего левого фланга и выдвигает вперед пулеметы с целью поражать наших фланговым огнем, подпоручик Марусин стал в полный рост и, ободряя свой маленький отряд, открыл по пулеметам залповый огонь.
Завязалась сильная перестрелка, во время которой подпоручик Марусин был ранен ружейной пулей в ногу. Не желая смущать двух своих подчиненных, он тихонько сделал себе перевязку и, оставаясь в строю, продолжал руководить боем. Противник смолк. Подпоручик Марусин отправился на перевязочный пункт, но от эвакуации отказался, а возвратился во вверенную мне команду и снова горит желанием поработать на благо родины.

Считая подвиг подпоручика Марусина безусловно геройским, прошу Вашего ходатайства о предоставлении его к чину поручика со старшинством с 16 июня 1919 года, т. е. со дня совершения подвига.

Начальник команды разведчиков капитан (подпись неразборчива. —А.К.*8)

У 26-летнего подпоручика Павла Андреевича Марусина, младшего офицера команды разведчиков стрелкового полка, за спиной была вся великая война, на которую он пошел в августе 1914-го вольноопределяющимся-добровольцем, не закончив обучения в Киевском землемерном Таксановском училище. Почти через год он был командирован в Ораниенбаумскую школу прапорщиков и окончил ее в январе 1916 года. Дальнейшая его боевая служба проходила в 222 пехотном Краснинском полку, начальником 1-й пулеметной команды которого он, уже в чине подпоручика (произведен 20 мая 1917-го, со старшинством с 20 января того же года), был на момент демобилизации полка - 10 декабря 1917 года.

25 февраля 1919 года подпоручик Марусин, будучи в Одессе, поступил в Отдельную бригаду Добровольческой армии, и со следующего месяца принимал участие в боях против петлюровцев и большевиков.*9.
19 сентября 1916 года он был тяжело контужен в голову, а первое ранение — уже от русской пули — нашло его в пыльной степи под Царицыном...

Совершенный подпоручиком Марусиным подвиг на «нормальной» войне с «внешним врагом» мог быть, пожалуй, отмечен орденом Св. Георгия или, по меньшей мере, Георгиевским оружием. «Отличный воинский подвиг, увенчанный полным успехом и доставивший явную пользу» (статья 7 Орденского Статута),*10 вполне соответствовал требованиям Статута, относящего к достойным, например, того, «кто, лично предводительствуя ьойсками какого-нибудь отряда или частью боевого порядка, находясь под сильным и действительным огнем и при сильном натиске или сопротивлении противника, настолько очевидно способствует своими действиями победоносному успеху всего отряда, что без оных невозможен был бы упомянутый успех» (статья 8, пункт 2),*11 или, «командуя разведчиками, охотниками или небольшою частью, блестящими действиями окажет незаменимое содействие успеху части, при коей команда разведчиков состоит постоянно или временно» (статья 112, пункт 7: часть III Статута — «О Георгиевском оружии»)*12. Дополнительным фактором было и ранение подпоручика Марусина, хотя само по себе и не являвшееся поводом для награждения («ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважение при удостоении к ордену Св. Георгия» — статья 7)*13, однако замечательное по своим обстоятельствам.
Принципиальный отказ командования вооруженных сил юга России во главе с генерал-лейтенантом А. И. Деникиным от восстановления награждений императорскими орденами в Гражданской войне оставлял единственной возможностью для поощрения героев производство в следующий чин, чего и испрашивал непосредственный начальник подпоручика Марусина для своего подчиненного.

Впрочем, у нас нет сведений даже о том, было ли удовлетворено это ходатайство: летом 1919 года, в дни непрерывных успехов белых войск на юге России, на общем победном фоне подвиг подпоручика Марусина вполне мог затеряться, отнюдь не выделяясь как что-либо необыкновенное. Не случайно же и сам этот образ — офицера Добровольческой армии, вставшего в полный рост под пулеметным огнем — вошел в историю как типичная, повседневная картина той героической борьбы за возрождение России.
-----------------



НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОГРАФ В. В. ШУЛЬГИНА

Имя Василия Витальевича Шульгина (1878-1976) неотъемлемо вошло в российскую историю XX столетия, вне зависимости от отношения к нему сторонников тех или иных политических партий и движений.
Многочисленные труды В. В. Шульгина, которые раньше не всегда можно было найти даже в спецхранах, теперь свободно издаются на родине массовым тиражом.
Тем не менее, многое в жизни и судьбе этого незаурядного человека до сих пор неясно, загадочно и окружено покровом тайны. В частности — его поистине титанический труд по созданию секретной разведывательно- осведомительной организации «Азбука», поставлявшей во время Гражданской войны уникальную информацию вождям Белого движения.

Работая над историей «Азбуки», которая в качестве одной из глав войдет в мою будущую книгу, я обнаружил среди множества служебных записок и отчетов впечатляющий личностный документ:
письмо В. В. Шульгина от 6 (19) января 1919 г. своему соратнику по «Азбуке», известному политическому деятелю В. А. Степанову. В этом письме рассказывается о гибели старшего сына В. В. Шульгина, Василия, который в составе студенческой добровольческой дружины после бегства гетмана Украины П. П. Скоропадского защищал Киев от наступавших на город петлюровских войск.
Документ публикуется полностью, старая орфография и пунктуация заменены на современные. Публикация осуществлена с согласия администрации Архива Гуверовского института войны, революции и мира (Стэнфорд, Калифорния, США).

«В дополнение к информационной странице позвольте послать Вам сердечный привет и поблагодарить Вас за письмо из Крыма. С тех пор как мы с Вами расстались, я потерял еще сына. Утешение мне то, что он умер смертью честного, чистого мальчика, у которого слово не расходится с делом.
Их было там на Святошинском шоссе 25 юношей. Их начальник уехал в город и не вернулся, поручив им защищать шоссе. Утром 1/14 декабря Киев был сдан. Соседние части стали отходить. Товарищ из соседней дружины подошел к Васильку и сказал: «Мы уходим, уходите и вы». Он ответил:
«Мы не можем уйти, мы не получили приказания. Зайдите к моей матери...»
Это были последние слова от него. Они остались...

Крестьяне видели, как, втащив на дерево пулемет, они крутили его до последнего патрона. Потом отстреливались из винтовок. Никто не ушел. Все до единого умерли, исполняя приказание. Когда-то, может быть, Россия вспомнит этих бедных детей, которые умирали, пока взрослые предавали.

Мать откопала тело его из общей могилы-ямы. Лицо было спокойно и прекрасно, пуля попала прямо в сердце, и, должно быть, смерть была быстрая. Почти накануне, после трех недель на позициях, он пришел домой на один день. Хотели его удержать еще на один день. Он ответил: «В такой семье не может быть дезертиров».

А кто вынул его тело из груды других, кто, рискуя жизнью (их едва не расстреляли), откопал его из общей ямы? Четверо волынских крестьян из нашей деревни, которые знали его с детства, и ведь любили «помещика». Вот судьба. Я работаю до изнеможения. Тем скорее пройдет время до могилы.

Весь Ваш В. Шульгин».
Публикацию подготовил Виктор Бортневский СПб университет, Россия — Йельский университет, США


ЕВГЕНИЙ КОРМИЛЕВ

РЕДКО ПРОИСХОДЯТ ЧУДЕСА, НО ОНИ СЛУЧАЮТСЯ


Описываемое мною произошло больше 75 лет тому назад, и я остался единственным живым свидетелем. Забыть это невозможно, и я не хочу, чтобы память об этом ушла в могилу вместе со мной. Это ярко врезалось в мою память, и ничто не в состоянии затмить Происшедшее.

Когда в январе 1920 года началось наступление Красной армии на город Орел, наша семья, состоявшая из мамы, старшего брата, Двух сестер- близнецов и меня, самого младшего в семье, 11-летнего мальчишки, решила продвигаться на юг, где еще находилась Белая армия, и спасаться в случае нужды за границей. Отец в это время находился в Белой армии со своим старшим сыном от первого брака, и никаких сведений о них мы не имели.

Достигнув с большими трудностями Одессы, спасаясь от приближавшейся Красной армии, мы узнали, что отправиться за границу можно было только на борту большого грузового парохода, с которого еще раньше большевиками были сняты все двигательные машины. Хозяин его, грек, договорился с англичанами перетащить его на буксире в Болгарию, в Варну. Об этом намерении почти никто не знал, а погрузиться на какой-нибудь другой пароход, отходящий за границу, не было никакой возможности, так как все они были доотказа переполнены отступающими войсками Белой армии и беженцами.

Погода стояла тихая, море спокойное и, погрузившись, после полудня мы отплыли, ведомые на буксире. Однако под вечер стал дуть все усиливающийся ветер, перешедший в ураган. Все пассажиры разместились на нижней крытой палубе и должны были все время держаться за большие железные крючья, вделанные в борт для привязывания грузов.
Помещение, в котором мы расположились, шло от одного борта до другого; посередине находилось квадратное отверстие со сторонами длиной 8- 10 метров, ведущее в три этажа трюмов, наверху огороженное лишь канатом, привязанным к столбам на высоте одного метра. У противоположного борта, между двух иллюминаторов, лежала огромная куча мелкого каменного угля; остальные места под бортами занимали пассажиры, разместившиеся, как и мы на полу. Команда парохода состояла из помощника капитана и десятка греков, рыбаков, заменявших матросов. Несмотря на большой размер парохода, на нем находилось лишь 123 человека.

Как выяснилось впоследствии, наш пароход попал в налетевший циклон, и если бы не крючья, за которые мы держались, нам пришлось бы скользить от одного борта до другого.
I На следующее утро мы узнали ужасную весть: трос, на котором буксир «Ланина» вел наш пароход, лопнул! Англичане с буксира некоторое время пытались перебросить ракетой другой канат, но видимо, побоявшись близко подходить к нашему пароходу, вскоре покинули нас на произвол судьбы в бушующем море. Волны иногда перехлестывали через палубу, и наш пароход, как говорится, «без руля и без ветрил», понесло, как щепку.

Помощник капитана по компасу установил, что нас несло к малоазиатскому побережью, вдоль которого еще оставались поставленные во время войны подводные мины.

От страшной качки, накренявшей пароход иногда до 45 градусов, куча каменноугольной трухи рассыпалась, какой-то сундук, чемоданы кувыркались от одного борта до другого, угрожая людям, пока не упали в трюмы.
Слева от нас лежала одна дама с двумя маленькими детишками, которых она чем-то привязала к себе, а сама держалась за железный крюк. Нас мучил голод, непрестанное физическое напряжение и страшная жажда. Надежды на спасение ни у кого не оставалось, и измученные люди только молились. Мама сказала мне, чтобы я молился святому Николаю Чудотворцу, так как он считается защитником плавающих и путешествующих. Я усердно молился и мне начинало казаться, что бешеная качка немного утихала.
Вдруг дама с детьми вскрикнула: «Смотрите!», указывая рукой на противоположный борт. Над тем местом, где раньше находилась куча угля, я заметил прямоугольник, светящийся как бы от солнечных лучей. Свет усиливался, и ясно обрисовалась икона святого Николая Чудотворца в митре! Продержавшись какое-то время, свет стал бледнеть, и видение исчезло. Оно было замечено нашей соседкой, моей мамой, одной из моих сестер и мной. Никто другой этого не видел. У всех нас, сподобившихся увидеть это чудо, появилась твердая уверенность, что мы будем спасены. Впоследствии, когда мы описывали это видение друг другу, оказалось, что все мы видели совершенно одно и то же.

Брат был в это время на палубе. Спустившись к нам, он сказал, что вдали показались высокие горы, к которым несло наш пароход, и посоветовал подложить к бортам мягкие вещи, чтобы предохранить себя при столкновении парохода со скалами.

Через некоторое время наш пароход был приподнят огромной волной и с силой брошен на прибрежные скалы. Удержаться за крючья мы не смогли и покатились по полу, задержавшись только у загородки около лестницы, ведущей на палубу. Несколько человек, находившихся в середине помещения, оторвавшись от крюков, упали в трюмы, где разбились насмерть.
После первого удара мы услышали, будто горный поток вливается в трюмы. Последовало еще два аналогичных удара. Пароход осел и начал наполняться водой, но качка почти прекратилась, и пароход стал ерзать вперед и назад. Вода подтекала к нашему помещению, и мы все начали пробираться на палубу. Палуба и все вокруг было покрыто толстым слоем льда. От мачты, находившейся недалеко от выхода, отвязалась стрелка для подъема грузов и с силой носилась с одной стороны палубы на другую Надо было проскочить это место, чтобы не быть сброшенным за борт, и забежать за рубку со стороны берега, под навесом которой можно было укрыться от волн. Несколько человек были сброшены стрелкой в море. Перед нами возвышались крутые скалистые горы, внизу бушевало море.

Вскоре наступила ночь. Все стояли под навесом рубки, промокшие до костей, в промерзшей одежде, дрожавшие от холода. Вдруг высоко в горах появился движущийся огонек, а рядом с ним человеческие фигуры. Оказалось, это были турки со спасательной станции, находившейся неподалеку от места кораблекрушения. Они спустились и перебросили нам канат для перетягивания людей на берег.
Кажется, одного или двух человек успели перетянуть, но на этом работы прекратилась. Турки просигналили, что канаты ненадежны, наутро они принесут другие и продолжат спасательные работы. Выбора у нас не было, и в адских условиях, изголодавшимся, промерзшим и изможденным, нам пришлось дожидаться утра.

Под утро ветер и море поутихли. Вернулись турки и начали переправу людей на берег. К канату был подвешен спасательный круг с широкими кожаными штанами. Надо было становиться в эти штаны, чтобы не выпасть во время переправы. Поодиночке нас доставляли на берег. Когда набиралась группа из 10 человек, проводник вел их куда-то по протоптанной в глубоком снегу тропинке. Переправа людей затянулась до вечера. Нас приводили в какой-то дом в маленьком поселке и распределяли по кроватям стоявшим рядами в большой комнате. Через некоторое время всем дали по маленькому стаканчику чая с малюсеньким кусочком хлеба. Это было все, чем нас накормили. На следующее утро, кажется, нам опять дали по стаканчику чая с кусочком хлеба.

Днем было замечено проходящее невдалеке от побережья большое военное судно. Турки связались с ним и дали знать о нас. Судно оказалось английским дредноутом «Император Индии». Он остановился, бросил якорь и послал к берегу катер. Прибывшие матросы сварили рис и раздали каждому по тарелке вместе с большой сухой галетой. Тогда мне казалось, что я никогда в жизни ниче вкуснее не ел.

На следующее утро нас посадили на открытые телеги, запряженные волами, и повезли по изрытой и размытой каменистой дороге вдоль берега к какой-то маленькой пристани. По дороге видели торчащие из воды концы пароходных труб и мачт разбитых и затонувших пароходов. Это побережье носило назван «Пароходного кладбища», так как обычно во время бурь к нему прибивало и разбивало о скалы корабли.

С нашего парохода удалось спасти около ста человек, остальные погибли: одни упали в трюм, другие были сброшены в море оторвавшейся от мачты стрелкой.
Когда мы очутились на берегу, у нас из всех вещей остались лишь небольшой чемоданчик и саквояж с какими-то безделушками с некоторыми документами.

Впоследствии было установлено, что наш пароход получил в, пробоину длиной около трех сажен, наскочив на подводную скалу. Наполнившись быстро водой, он представлял собой тяжесть, которую даже огромные волны не смогли сорвать со скалы. Благодаря этому пароход не затонул и мы спаслись.

Да, хоть и не часто, но случаются на свете чудеса! Никак иначе происшедшее с нами не назовешь. Какая судьба постигла буксирный пароходик «Ланина», мы не узнали.
Когда мы подъехали к пристани, англичане посадили нас на небольшой пароходик и отправили в госпиталь «Фанор» в военно-полевом лагере, находившемся на малоазиатском побережье. Там нас приняли на английский паек, дали возможность выкупаться, выдали кое-какое белье и военное обмундирование. Через несколько дней нас отправили на остров Принкипо, один из Принцевых островов, лежавших в Мраморном море. Этот остров тогда находился под английским управлением и временно служил для размещения русских беженцев. Остров считался курортным, но зимой дачи на нем пустовали. К весне нас перевезли на остров Лемнос, лежащий в Эгейском море. Там мы провели все лето, живя в маленьких круглых палатках в одном из восьми беженских лагерей, разбитых в песчаной пустыне вдоль морской бухты.
К осени начали дуть сильные норд-осты, часто срывавшие палатки, и нас перебросили в Сербию, где пришлось начинать новую жизнь.

«Православная Русь», № 22, октябрь 1991 г.



ПОСЛЕДНЯЯ РОССИЯ
Воспоминания о Дальнем Востоке
Из журнала "Кадетская перекличка" № 75-76 2004-2005г.

Полк. Н. А. Андрушкевич Дальний Восток - это последняя Россия, которую мы пытались удержать от порабощения советской властью и в которой мечтали возобновить дело освобождения всей России. Мечтам нашим не удалось осуществиться, и наше дело не получило благословения Бога. В октябре 1922 г. и нам пришлось покинуть родные пределы.

События 1920-1922 годов вытекают из событий предыдущих и теснейшим образом связаны с освободительным движением, возглавлявшимся адмиралом Колчаком. Я принимал тогда некоторое участие в управлении Приморской областью и потому начинаю воспоминания с первых дней моей службы под властью Верховнаго правителя.

I. Уездная жизнь.

В ноябре 1918 года английский пароход Dunera медленно двигался от Бомбея на север. На корабле находились: батальон 9 Hempshire-скаго полка и человек 15 русских офицеров, и в числе последних - я. Мы, по-видимому, спешили восстановить фронт против немцев где-то на Урале, но в пути по радио пришло известие о мире.

Известие это было отпраздновано чинно. Всех офицеров собрали в столовую, туда же явился оркестр. Наш командир, англичанин полковник, прочел телеграмму и прокричал:
- Гип,гип, ура!
Мы ему ответили тем же.
Оркестр заиграл Good save the King. За английским гимном следовал французский, за французским - русский, «Боже, Царя храни», потом американский, японский, бельгийский - словом все.
Английские офицеры подходили к нам, русским, пожимали руки и поздравляли. Поздравляли и мы. А на душе у меня было не особенно весело. Не к чему теперь строить Уральский фронт!
А затем гвардии полковник К. встал, подошел к командиру и доложил ему:
-«Боже, Царя храни» - не есть больше русский гимн.
Англичане никогда уже больше не играли русскаго гимна.

Сейчас же после Гонг-Конга наступили холода, а в Японском море, лишь миновали Цусиму, задул леденящий ветер. Но море волновалось лишь слегка. Мы, русские, поминутно выбегали на палубу, ждали появления берега и, не дождавшись, скрывались от ветра.

Наконец пришли. Кто-то уже увидел берег. Темнело. Мы, и русские, и англичане, столпились на палубе у борта и жадными глазами впивались в ту сторону, где была Россия. Протяжно лязгнула цепь, тяжелый якорь свалился в воду, и винт перестал работать.
О чем думали в ту пору англичане, я не знаю, но нас, русских, охьатили странныя чувства. Итак, наконец, мы у ворот родного дома. Дни вежливаго, но холоднаго гостеприимства в рядах английских войск - кончились. Теперь англичане будут нашими гостями. А что последует дальше?

Пароход застыл на внешнем рейде Владивостока. Слева, то вспыхивая, то потухая, светили огни маяка, а огни города показались лишь глубокой ночью, когда ветер разогнал туман. Спалось плохо. На рассвете подняли якорь, обогнули мыс и медленно пошли вдоль всего Владивостока по бухте Золотой Рог.

Пароход, наконец, пристал. С шумом спустили сходни. Первым сошел оркестр, потом англичане, а мы, русские, на русскую землю сошли последними.
Англичан встретили и русския, и английския власти, и сейчас же повели в казармы, а мы оказались сиротливо одинокими, предоставленными самим себе среди пустырей в так называвшемся Гнилом Углу Золотого Рога. Постояли и пошли, кого-то встретили, кого-то расспросили и дошли до линии трамвая.

Найти комнату в Владивостоке оказалось делом трудным. Все, Что было лучшее, и все гостиницы оказались отобранными для господ иностранцев. А главная улица Владивостока, Светланская, не казалась вовсе улицей русскаго города; казалось, что на этой длинной и красивой улице не было дома, на котором не развевался бы иноземный флаг. Кое-где среди флагов великих держав торчали флаги совершенно неизвестные: польские, чешские, грузинские, латвийские. Звание консула великих республик давало множество преимуществ, например, в квартиру его никто из иностранцев не решался «уплотниться».

Незадолго до нашего прибытия в Омске произошла перемена власти. Власть Директории из пяти лиц, из которых трое были социалисты-революционеры, - была заменена единственною властью адмирала Колчака. Но это событие мало волновало граждан Владивостока. За последние полтора года они перевидали множество правительств - Керенского; большевиков; Кости Суханова - сына владивостокскаго вице-губернатора; аптекаря Дербера; земской управы; чехов; генерала Хорвата - и достаточно устали от всех этих перемен.

Колчак и его правительство были далеко. На Урале сражалась с большевиками молодая армия, но это было еще дальше. А в Владивостоке почти все лучшия казармы бывшаго гарнизона крепости были заняты иностранными войсками. Японцы стояли часовыми у русских пушек на русских фортах. Японцы вообще преобладали. Держали себя скромнее всех, но время в праздности не проводили.

На некоторых перекрестках улиц стояло сразу по три милицейских: кроме растерзаннаго русскаго, еще долговязый, разбитной американец и маленький, коренастый японец. По всем улицам свободно разгуливали наши военнопленные. Они частью донашивали то одеяние, в котором были взяты в плен, и странно было видеть посреди русских и английских солдат - солдат австрийских. Чехи, одетые в русское, имели растерзанный и неприятный вид: погоны, кокарды и пуговицы были ими сорваны, а на рукава и фуражки были нашиты нелепыя, красно-белыя тесемочки.

Впрочем, часть казарм осталась за нами. Возле казарм, занятых нашими ротами добровольцев, шли учения. Было невыразимо приятно видеть старых солдат в порядке, подтянутых, опрятно одетых, в погонах.

Настроение в городе было спокойное и уверенное. Никто не допускал возможности возврата большевиков. С объединением Сибири и Дальняго Востока и сосредоточием власти в руках адмирала Колчака закончилась нудная, говорливая и бестолковая власть социалистов-революционеров. Последние продолжали оставаться в земстве и в кооперативах, но на них, на их воззвания и речи уже мало обращали внимания.
Стоимость рубля несколько поднялась, так, стоимость иены, дойдя до четырех рублей, теперь упала на 3 руб. 25 коп. Торговля шла бойко. Денег у всех, как будто, было много. Иностранцы поражались дешевизной жизни и сорили деньгами.

Светланская улица с утра до поздняго вечера была переполнена народом. Кондитерския были всегда полны. Чтобы пообедать, нужно было дождаться очереди. А возле почты стояли хвосты чуть ли не в течение круглых суток. Дело в том, что в Западной Сибири был голод на мануфактуру, и вот эта-та мануфактура и отсылалась туда из Владивостока почтовыми посылками. Из Владивостока ежедневно отправлялось 9 почтовых вагонов с посылками. Торговля эта, как говорили, давала до 500 процентов прибыли.

В ту пору генерала Хорвата, Верховнаго уполномоченнаго правительства на Дальнем Востоке, не было в Владивостоке, и я представился генералу Романовскому, как представителю Верховнаго правителя при союзном командовании. Узнав, что я не только кадровый военный, но и юрист и бывший земский начальник, генерал Романовский посоветовал мне представиться помощнику генерала Хорвата по гражданской части, Глухареву.

В течение войны командуя ротой и батальоном, я был ранен четыре раза, а в декабре 1916 года я был признан негодным к службе вообще и подлежащим увольнению в отставку. Но за истекшие два года я как будто оправился и мог бы, пожалуй, пойти снова в строй. Но я устал, утомился. Пусть будет то, что будет.
Я представился Глухареву в его вагоне на путях станции Владивосток. Речь зашла о назначении меня на должность помощника приморскаго областного правительственнаго комиссара. Гражданское управление, сталкиваясь с особенностями управления казачьих войск, разнаго рода военными нуждами, а в Владивостоке и с многочисленными иностранными войсками, особенно нуждалось в военных, в то же время знающих и опытных в деле гражданском.

Комиссаром Приморской области был бывший владивостокский городской голова Иван Иннокентьевич Циммерман, выдвинутый на эту должность владивостокской общественностью, но, по словам Глухарева, нетерпимый в этой должности, ввиду своей независимости, своенравия и плохого знания дела. Циммерман было подал в отставку, но взял ее обратно по просьбе многочисленных общественных организаций. Мне предстояло добиться ухода Циммермана и затем занять его место.

Я не возражал против высказанных предположений; общественное мнение не всегда бывает право. Я представился И.И. Циммерману.

Узнав, что я от Глухарева, И. И. Циммерман насторожился, но очень скоро мы поняли друг друга. Он посоветовал мне прямо: не идти к нему в помощники и не зарываться в ворохи бумаг, а идти на живое дело - управление уездом. Имелась свободная должность правительственнаго комиссара Иманскаго уезда, тем более ответственная, что в этом уезде распоряжался Уссурийский атаман Калмыков, не признавая никаких гражданских властей. Быть может, мои полковничьи погоны несколько охладят этого подъесаула, с одной стороны, а с другой - мое знание военнаго быта и службы помогут гражданской власти войти в равновесие с властями военными.

Я с радостью согласился на предложение Циммермана. Быть самостоятельным, стоять у живого дела мне улыбалось больше, чем сидеть в канцелярии. Уездные правительственные комиссары равнялись по положению помощникам губернских комиссаров. Их права и обязанности определялись положением о губернских и уездных комиссарах, изданным Временным правительством. В начале января 1919 года правительственные комиссары были переименованы соответственно в управляющих областями, губерниями и уездами, а права и обязанности их продолжали определяться положением о комиссарах.

Временное правительство, упразднив губернския и уездныя власти, учредило должность губернскаго и уезднаго комиссара, сделав его представителем правительства. Распоряжениям комиссара должны были подчиняться все губернския и уездныя учреждения всех ведомств. Дела ведомства внутренних дел были частью выделены, и для ведения ими были учреждены особыя должности - начальника губернской и уездной милиции, административная судьи и т. д.

Вот этим-то положением о комиссарах, совершенно новым в русской жизни, мне и предстояло руководствоваться на новой службе.

Любезный комендант станции позаботился об удобстве моего пути и отвел мне целое отделение вагона. Я заперся, и мне стало скучно. В пути предстояло быть двадцать часов; от Владивостока до Имана расстояние такое же, как от Москвы до Нижняго. Поезд, по-видимому, был переполнен. Даже в вагоне перваго класса не было мест, и я слышал, как кто-то жаловался, что все полно, а чин, стороживший дверь ко мне, стойко стоял на своем посту.
Я открыл дверь. Перед мною оказался некто в меховой поддевке и в шапке с наушниками. Человек крепкий, кряжистый, по-видимому, природный сибиряк. Я пригласил его к себе.
Я был очень рад своему спутнику. Он оказался живой историей края, и от беседы с ним я почерпнул весьма многое и ценное. Но прежде чем мы разговорились, мой спутник достал корзину с провизией и пригласил разделить с ним трапезу. Я только что пообедал, но, право, не мог отказаться от тех вкусных яств, что находились в корзине. Здесь были и фазан, и навага, и красныя ноги краба, и икра, и пирог из рыбы, вкусом похожей на сардину. Русский стол вообще не имеет в мире соперника, а по обилию блюд уступает только столу китайскому. Дальний Восток особенно обладает обилием съестного. Множество всевозможной рыбы, крабы, устрицы, дичь делают этот русский стол особенно разнообразным и вкусным.

Рыба, например, во время метания икры заходит в реки материка и расходится на тысячи верст по всем малым речушкам в таком изобилии, что лодка с трудом плывет по реке, и рыбу можно вынимать руками прямо из реки. Население тогда запасается рыбой на целый год. Но еще больше рыбы ловится на промыслах в устьях рек, где тут же разделывается, обрабатывается, а потом поступает на рынки Японии, Китая и Европы. Наша рыба нужна особенно Японии, как продукт питания и как удобрение для полей. Рыба шла раньше и к японским берегам, но японцы так хищнически ее вылавливали, что, как говорят, отучили рыбу от японских вод, и теперь японцы зависят всецело от русской рыбы. Вот причина рыболовной конвенции между Россией и Японией, и вот почему японцы подлинные хозяева почти всех рыбных промыслов на наших берегах и работают при помощи подставных русских там, где по закону заниматься рыболовством иностранцам воспрещается.
Из окна вагона виднелись сопки - то голыя, то покрытыя чернолесьем. Дорога шла по берегу Амурскаго залива, мимо чудесных дачных местностей, густо населенных и зимой. На тридцатой версте дорога оставляла Муравьев-Амурский полуостров, сплошное владение города Владивостока, и выходила на материк, в богатейшую долину реки Сейфун. Проехали станцию Угольная, откуда шла ветка на Сучанския копи, с углем, превосходящим по качеству знаменитый кардифский уголь Англии. Мелькали села. Село Раздольное тянулось на протяжении нескольких верст и имело поэтому помимо станции, еще и платформу для остановки поезда вблизи Приморскаго драгунскаго полка. Долго тянулся олений питомник Яновскаго. Олени, столпившись кучками, разглядывали пробегавший мимо поезд. Яновский славился хозяйством, у него, между прочим, были огороды, засеянные жень-шеном, за корни котораго китайцы платят бешеныя деньги. Здешние крестьяне особенно богаты - они наделены стодесятинным наделом на душу. Крестьянская семья здесь, в сущности, семья помещичья. Земля вокруг тучная, лесовая, привольная для пшеницы, а еще лучше для культуры технических злаков: мака, свеклы, конопли, бобов и т. д. В низинах, близ воды, растет рис, давая сказочные урожаи; но русский крестьянин не может сам заниматься рисоразведением, так как для этого требуется работать по колено в грязи, в воде. Рисовыя поля, поэтому, обычно сдаются в аренду корейцам.

Поселения корейцев вперемешку с русскими раскинуты преимущественно в части Южно-Уссурийскаго края, тяготеющаго к Посьету - на берегу обширной бухты. Немногочисленное племя гольдов расположено в верховьях рек, в горах, и занимается скотоводством, но не знает вкуса молока. А русския села вытянулись - редко вдоль берега океана и несколько гуще вдоль Уссурийской железной дороги, идущей рядом с китайской границей. В узкую полосу между дорогой и границей втиснулись казаки. В глубину области села расположились не больше 80 верст от дороги. Здесь уже густая тайга, преимущественно из кедра. А весь остальной промежуток Приморской области, между побережьем океана и русскими поселениями вдоль железной дороги, занят могучим хребтом Сихота-Алинь, тянущимся свыше тысячи верст.

Всего только два-три исследователя прошли Сихота-Алинь в двух-трех местах. В остальных же просторах гор еще не бывала нога ни русскаго, ни вообще белаго человека. Но и столь скудное обследование Приморских гор обнаружило, что долины рек - золотоносны, а недра Сихота-Алинь полны угля, железа, серебро марганца... Наш лес идет не только на рынки Азии, но и на рынки Австралии, Африки и доходит до Европы. Наша лиственница особенно нужна для постройки флота. Лес, растущий на противоположном берегу океана в Калифорнии, выше леса нашего, мощнее, отдельныя деревья там много толще, но зато калифорнийский например, прославленная оригонская сосна, много мягче нашего леса и по качеству значительно хуже. Крестьянския поля наши поросли осиной, и осина эта питает всю спичечную промышленность восточной Азии. Словом, куда ни ткнись - всюду лежат богатства, в количествах почти неисчерпаемых, и нужно только уметь их поднять и ими воспользоваться.

Приморский край, лежащий к югу от нижняго течения Амура, между океаном и пограничной теперь с Китаем рекой Уссури и до границ Кореи, был присоединен к России, благодаря неутомимой деятельности генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева, получившаго за этот труд титул графа Амурскаго. История приобретения края, когда в его водах рыскал английский флот, изучая побережье и подыскивая для себя стоянки - весьма поучительна. Настоящие русские поселенцы появились в крае лишь в 1883 году, это были малороссы, и они придали облюбованному ими степному Южно-Уссурийскому краю некое подобие Малороссии - белыя хаты, широко раскинутыя села; но малороссийкое наречие свое местное население уже утеряло и теперь почти повсюду говорит наречием русским.

Край был признан за Россией по Пекинскому договору 2 ноября 1860 года, но город Владивосток был основан несколько раньше, а именно 20 июня того же года. Прапорщик Комаров, во главе 40 солдат, спустился к бухте Мэя, где было несколько корейских фанз, а корейцы ловили трепанги и собирали морскую капусту для китайской кухни, и основал здесь Владивостокский пост. Бухта же Мэя, красивая, хорошо защищенная, была названа Золотым Рогом.
За 50 лет Владивосток из жалкаго корейскаго селения превратился в цветущий город и порт. Владивосток имеет несколько средних учебных заведений, из коих коммерческое обставлено образцово, университет с факультетом восточных языков, музей и т. Дом- Музей общества изучения Амурскаго края основан в 1883 году знаменитым Буссе и помещается в собственном здании, в самой середине города, напротив арки, построенной для встречи Наследника Цесаревича Николая Александровича. А есть в Владивостоке старожилы, которые видели когда-то на том же самом месте, там прежде была чья-то деревянная баня, - великолепнаго уссурийскаго тигра...

Я слушал собеседника, его рассказы о чудесном крае, о городе Владивостоке, и мне в голову не приходила мысль, что вскоре я буду здесь председательствовать в Народном собрании, хранящем и блюдущем великодержавность России, когда вся остальная Россия изнывала в горе и бессилии, и что в то же время среди жителей Владивостока я займу место председателя его городской думы последней и законной, и затем унесу эту честь и долг на чужбину, уступая, но не покоряясь злой враждебной силе.

Я, прибыв в Иман, поселился в гостинице и в тот же день стал знакомиться с должностными лицами всех ведомств.
Во времена Керенскаго в Имане существовали все обычныя учреждения революции: совдеп, комитет общественной безопасности и проч. Затем пришли большевики, и из города бежало все, что могло бежать. Все учреждения министерства внутренних дел были разгромлены совершенно, частично были разгромлены и остальныя учреждения. Когда большевики, в свою очередь, бежали, то они увезли с собой все мало-мальски ценное, казенное имущество. Правительственныя канцелярии остались без архивов, делопроизводств, без обстановки, без пишущих машинок и т. д. Частично все это имущество обнаруживалось в весьма различных местах, иногда даже в Амурской области за тысячу верст; оно собиралось и приводилось в порядок. Младшие служащие, разнузданные свободами, подтягивались, не болтали, а работали, и притом работали честно, как будто сознавшись в былых заблуждениях. Все старые чиновники вернулись к исполнению прерванных обязанностей. Но революция изменила совершенно некоторыя учреждения и ход их работы. Некоторые старые законы были отменены, а новых не создали. Некоторыя должностныя лица совсем не имели теперь работы.

Однако, почти все возникающия затруднения постепенно превозмогались и изживались. Должностныя лица приступили к работе за совесть и просили только общих указаний. Все хотели знать: что делает Колчак? Углубляет ли он революцию или ее искореня- ет? Известно было только, что Верховный правитель ведет войну с большевиками и, в случае победы, соберет Учредительное собрание, но только не старого состава, вернее - Земский собор. Но в заявлениях правительства было много неяснаго и неопределеннаго. Затем тревожил целый ряд вопросов: почему атаман Семенов не подчинился Верховному правителю? Почему атаман Калмыков не подчиняется властям? Почему правительство отпустило заграницу членов бывшей Директории, социалистов-революционеров?

Почему эти социал-революционеры выставляют себя заграницей подлинными демократами и истинными выразителями нужд русскаго народа, а правительство вступает с ними в препирательства? Все эти вопросы были неоднократно мне задаваемы,как правительственному комиссару, и я ничего не мог на них ответить. Высланные заграницу члены Директории: Авксентьев, Зензинов и близкий им Аргунов, снабженные к тому же казенными деньгами, - доказывали в иностранной печати, что они явились жертвой насилия со стороны некоторых офицеров, и всячески поносили правительство Верховнаго правителя, выставляя самих себя подлинными выразителями дум народа, а местныя газеты перепечатывали эти сообщения и их обсуждали. В то же время правительственныя газеты подчеркивали, что председатель совета министров Вологодский - социалист-революционер, однако, вот он пошел служить вместе с Верховным правителем! Вот это-то подчеркивание демократизма новаго правительства, его левизны, сообщения, что адмирал Колчак отнюдь не монархист - смущали многих. Боялись продолжения революции на многие годы. И в то же время ни левые, да, пожалуй, и вообще никто не верил в искренность заявлений новаго правительства.

Особенно волновал вопрос о Семенове. Кто такой атаман Семенов? Откуда он взялся и что он собою представляет? На этот вопрос никто и ничего не мог ответить толком.
О Семенове говорили уже целый год, и болыиевицкия и небольшевицкия газеты были полны сведений о подвигах Семенова, и поэтому Семенов представлялся в глазах обывателя чем-то значительным и уже, во всяком случае, стойким, отважным и вполне определенным борцом за старую Россию.

Как известно, атаман Семенов объявил, что он не желает подчиняться Верховному правителю, если таковым останется адмирал Колчак, и предложил (хотя его никто не спрашивал) на этот пост или Хорвата, или Дутова. Оба последних генерала немедленно ответили Семенову письмами, полными укоризны. Оренбургский атаман Дутов в том же письме открыто обвинял Семенова в присвоении грузов, идущих по железной дороге в адрес Оренбургскаго казачьяго войска. О деятельности Семенова на Забайкальской Железной дороге говорили открыто. Теперь же обвинение было брошено Семенову и со стороны власти. Эта история весьма всех смущала. К ней отнеслись по-разному. И если старики осуждали Семенова и требовали решительных мер воздействия на него, молодежь, воспитанная в свободных нравах войны и революции, приветствовала Семенова!

Молодые офицеры, отправляемые воинскими начальниками на фронт, открыто, в подавляющем большинстве случаев, говорили что они сойдут в Чите и присоединятся в Семенову; офицеры постарше, но потрусливей, также слезали в Чите. Семенов всех принимал с распростертыми объятиями, и потому-то отряды Семенова быстро распухали. Семенов объявил о формировании «5-го Амур. скаго корпуса» и сам себя сделал командиром этого корпуса. Мало того, он учредил в Чите военное училище и целый ряд штабов и воинских управлений. В окружении Семенова был член Государственной Думы Таскин, который в то же время считался и правительственным комиссаром Забайкальской области; у Семенова служило и несколько старых генералов.

О непокорности правительству, вслед за Семеновым, объявил и атаман Уссурийскаго казачьяго войска, подъесаул Калмыков. Получались государства в государстве. Командир казачьей сотни Уссурийскаго войска, подъесаул Ширяев, явился ко мне и заявил, впрочем, весьма благопристойно, что он не признает меня за представителя власти, как «колчаковца». Семенов приказал областному управлению государственными имуществами подчиняться распоряжениям только его штаба. Калмыков, подражая, объявил, что если иманские лесничие появятся в лесничествах, то они будут расстреляны.

Подобное положение требовало решительных и быстрых мер. А время шло. На совещании должностных лиц мне прямо был поставлен вопрос: будут ли укрощены атаманы и как скоро?
Я не имел оснований сомневаться, что правительство примет решительныя меры и атаманы будут поставлены на свое место в весьма ближайшем будущем, что и высказал в ответ на заданный вопрос.

Верховный правитель издал весьма строгий приказ по поводу Семенова, смещал его с должности, а ввиду продолжающейся непокорности, послал отряд войск, под командой генерала Волкова. Отряд, действительно, выступил походом в Забайкалье, но дальнейших сведений об этом отряде не было. И все осталось на многие месяцы по-старому.

Атаман Семенов, сын казачьяго урядника, все свое детство вплоть до поступления в юнкерское училище, провел в глухой полу-бурятской деревне, вблизи Монгольской границы, в Забайкальской Области, и окончил поселковую школу. В 1911 году из Оренбургскаго казачьяго юнкерскаго училища он был-произведен в офицеры. Великую войну он провел в строю 1-го Нерчинскаго казачьяго полка к имел Георгиевское оружие за снятие вражеской заставы. Летом 1917 года 3-ий Верхнеудинский казачий полк избрал подъесаула Семенова своим командиром, но Семенов солдатскаго избрания не принял. Он просил разрешить ему организовать Монголо-Бурятский революционно-ударный полк. Испрашиваемое разрешение ему было дано, и Семенов отправился в Забайкалье. Большевицкий переворот застал Семенова в г. Верхнеудинске. Здесь в ноябре того же года Семенов с начатками своего отряда разоружил болыпевиствующия ополченския части и стал хозяином положения. Но большевики его вскоре потеснили. Семенову пришлось перекочевать к ст. Маньчжурия, а затем и в Харбин.
В ту пору в Харбине находился генерал Хорват, который представлял собою единственное должностное лицо, оставшееся на своем месте, и в качестве такового почитался многими, как законный наследник Временнаго правительства, обязанный принять меры к восстановлению законнаго порядка и законной власти. В Харбин тогда из Сибири и из областей Дальняго Востока стекались и состоятельные люди, и офицерство, и все вообще, не мирившиеся с советской властью. Там образовался «Дальневосточный комитет активной защиты родины и Учредительнаго собрания». Денег было много, людей, сидящих без дела, также. Было решено сорганизовать несколько отрядов для борьбы с большевиками, и таковые скоро образовались: полковника Орлова - этому отряду поручена была охрана Китайской железной дороги; есаула Семенова, которому поручено было действовать на западной границе у станции Маньчжурия; и подъесаула Калмыкова - для действий на восточной границе, возле станции Пограничная.

И немедленно последние два отряда встали во враждебныя °тношения с отрядом полковника Орлова. Дальневосточный комитет, вставший на путь уговоров, не имел никакого веса в глазах е°аулов, которые уговорам не поддавались. Поэтому генерал Хорват объединил все эти отряды под общей командой командира 1- го Сибирскаго корпуса ген. Плешкова, в помощь которому был учрежден «Штаб российских войск полосы отчуждения». Но генерал Плешков, привыкший к иному порядку прохождения службы, не смог утихомирить разгоревшияся страсти, и был сменен появившимся в Харбине адмиралом Колчаком.
Адмирал Колчак не уговаривал, а приказывал, и притом почти всегда в резкой форме. Есаул Семенов отказался исполнять приказания своего нового начальника. И вместо того, чтобы незамедлительно поступить с Семеновым по закону, адмирал Колчак сам отказался от должности и выехал в Японию, предложив свои услуги Англии.

Дальневосточный комитет, желая привлечь внимание союзников, всячески расхваливал свои отряды и, в частности, отряд Семенова. И действительно, сначала французы, а затем и японцы заинтересовались отрядом и стали снабжать его деньгами, прислали к нему своих офицеров. Осязая поддержку иностранцев, есаул Семенов стал тяготиться и Дальневосточным комитетом, и генералом Хорватом. Приказания последняго Семенов выполнял теперь постольку, поскольку хотел.
Когда в июле 1918 года чехи совместно с добровольцами повсеместно в Сибири сбросили власть большевиков, Семенов поспешил к Чите и занял ее совместно с чешскими частями. Генерал Хорват, желая не выпускать из рук Семенова, произвел его в войсковые старшины. Но дать Семенову еще и чин полковника Хорват постеснялся и дал ему чин зауряд-полковника. Семенов обиделся.
Семенов в Чите чувствовал себя полновластным хозяином.
Появление адмирала Колчака, вернувшагося по просьбе Англии из Сингапура в Сибирь, и притом вскоре ставшаго Верховным правителем, - было весьма не по душе Семенову.

Я прибыл в Иман на святки. Немногочисленные социалисты - члены земской управы и ея служащие - отпраздновали новый год раньше Рождества, остальное же население продолжало жить по старине.
Меня радушно приглашали на праздничныя вечеринки, которыя проходили весело и оживленно: пели, танцевали, играли. Все было как будто так же, как и до войны. Но бросалось в глаза отсутствие мужской молодежи, и казалось, что во взглядах всех таилась глубокая, тщательно скрываемая душевная боль, чувствовалось, что чего-то не хватает, весьма существеннаго...

Летом того же года, за время большевицкой власти, значительная часть населения Имана скрывалась за рекой Уссури, в пределах Китая, и мне поэтому было необходимо посетить китайский город, расположенный в шести верстах от Имана на противоположном берегу Уссури, и поблагодарить амбаня за его любезное отношение к русским.

Управляющий таможней любезно вызвался сопровождать меня, л на его прекрасных лошадях мы сделали прелестную прогулку в ясный, солнечный, крепко-морозный^день. По дороге, на льду реки, встретили казаков, ловивших рыбу сквозь проруби. Таможенные посты несли службу исправно.
Дом амбаня деревянный, построенный скорее по-русски, был расположен в глубине обширнаго двора. По левой стороне двора располагались казармы, по правой - тюрьма. Амбань, высокий дородный мужчина, с осанкой мандарина, встретил меня весьма любезно, но далеко не так, как мы, русские, обычно встречаем иностранцев. Он угостил нас душистым чаем, французским коньяком и английскими бисквитами. Я попросил амбаня разрешить мне посмотреть его тюрьму. Амбань сделал вид, что не понял меня. Я все-таки в тюрьму заглянул.

Амбань ответил мне своим посещением на следующий день, и я при этом попросил его, от имени иманского общества, встретить с нами новый год в общественном собрании. Амбань охотно согласился и приехал не только сам, но привез своих двух жен, чем поставил устроителей ужина в затруднительное положение. Китайцы считают этикет вежливостью и, пожалуй, в этом правы. Китайцу нельзя сказать, что у него две жены. У него только одна жена, а остальныя лишь его подруги! Китайский полковник, командир батальона, расположеннаго в Имане по праву интервенции, добродушнейший толстяк, учил нас китайской мудрости.
Жена, - сказал он, - есть жена, и никто не может с нею сравняться, подруга же есть радость сердца, и обе оне друг другу не мешают.
Меня и амбаня, по указанию полковника, посадили за ужином рядом, старую жену посадили вправо от мужа, а круглолицую красавицу, его молодую жену, посадили влево от меня. Сзади стали переводчики. Толстяк полковник сел напротив. В голенищах своих сапог он всегда прятал ножницы, этими ножницами он обрезал косы попадавшихся ему по пути соотечественников.
Старушка была одета по-старому, в штанишках, молодая же Модничала и была в юбочке. Обе держались на крохотных ножках и Па ходу качались, как былинки в поле под ветром. С удовольствием оне сели на стулья, курили, все ели, все пили, держали себя в высшей степени просто и непринужденно, как будто бывать на подобнаго рода собраниях для них обычное дело.

После ужина китайския дамы, окруженныя нашими дамами наблюдали танцы. Было удивительно мило. Этот вечер, эта встреча 1919 года, стоит и сейчас в моих глазах во всей своей яркости.

Амбань, потягивая дым табака из длинной металлической трубки, сообщил мне, между прочим, что, вероятно, в эту ночь отряд хунхузов, численностью в 3-4 тысячи, перейдет границу и войдет в русские пределы. Амбань добавил, что он послал против хунхузов войска, но на успех не надеется.
Я взволновался и подозвал начальника уездной милиции, который подтвердил мне сообщение амбаня, добавив, что китайское население Имана волнуется уже дня три-четыре, но придавать какое- либо значение всему этому не следует, так как это чисто китайское дело. Хунхузы русских не тронут.
Я удивился.
- Но хунхузы могут напасть на Иман?
- Могут, но этого не сделают, так как китайское общество Имана заплатит все, что потребуют хунхузы. Хунхузы соберут назначенную ими подать, а потом вернутся обратно в Маньчжурию.


Согласиться с такими доводами я не мог. Китайское население живет в России под покровительством русских законов, и наша обязанность не допускать каких-либо незаконных\ поборов с китайцев, а тем более в пользу хунхузов.

Начальник милиции убедительно просил меня не принимать никаких мер, говоря, что это чисто китайское дело, освященное обычаем. Китайцы, живущие у нас, судятся между собою у своих судей, они имеют свои общества, своих старшин и даже свою полицию, помогающую нашей в случае надобности.
Тем не менее, я телеграфировал уполномоченному по охране государственного порядка в Никольском уезде, генералу Кордюкову, с просьбой прислать роту стрелков, а чинам милиции приказал следить за движением и действиями хунхузов.

Милиция следила за каждым шагом хунхузской шайки. Китайское общество Имана не пожелало, однако, укрываться за штыками и внесло хунхузам установленную дань. Хунхузы повернули на юг и пошли вдоль железной дороги, всюду собирая с китайцев подать и притом совершенно не трогая русских. От станции Зеньковка хунхузы направились на Свиягинския казенныя лесныя заготовки и стали обирать китайцев-рабочих в числе нескольких тысяч, работавших в тайге. Здесь хунхузов настигла рота стрелков и совершенно их уничтожила

Отдавая распоряжения по борьбе с хунхузами, я был прав с точки зрения закона, но были ли мои действия целесообразны - я теперь сомневаюсь. За время моего пребывания в Имане, хунхузы значительными отрядами никогда больше не появлялись в Уссурийском крае, но когда впоследствии появились, то из совершенно безразличных к русским, к русским делам и к русской законной власти, хунхузы превратились в сообщников и союзников красных шаек. Больше того, они впоследствии поступали на японскую службу и выполняли японския задания.

Хунхуза нельзя считать разбойником, в нашем понимании этого слова. Хунхуз скорее безработный. Когда китаец не имеет работы и бедствует, он охотно соединяется с себе подобными в отряд большей или меньшей силы и облагает имущих жителей той местности податью, соответствующей достаткам облагаемого. Когда тяжелое время пройдет, хунхуз возвращается к обычным мирным занятиям, ни на минуту не теряя к себе всеобщаго уважения. Хунхузничество - есть своеобразное взаимное страхование на случай какого-либо бедствия. Лишь весьма немногие хунхузы входят во вкус, увлекаются хунхузнической жизнью и к мирному труду уже не возвращаются. Такие становятся начальниками хунхузских шаек, а с течением времени... генералами и маршалами Китайской армии.

Хунхузские отряды рассыпались во время сбора опиума. Хунхузы превращались в простых честных и весьма трудолюбивых рабочих и, в свою очередь, платили подать в пользу товарищей, не нашедших работы на маковых полях.

Однажды, уже в бытность мою уполномоченным по охране государственнаго порядка, при моем проезде через Спасск, встречавший меня начальник милиции указал среди толпы на вокзале хунхуза. Кругом было много полиции: и железнодорожная, и уездная, и полицейские китайцы, с огромными маузерами у пояса. Но хУнхуза, явившагося в Спасск для сбора дани, никто не трогал. Он совершенно спокойно стоял в пяти шагах от меня и сосредоточенно разглядывал паровоз, вагоны поезда и проезжавших. Его никто Че трогал, хотя его короткая кофта была обшита по краям белой тесьмой - знак его хунхузскаго достоинства.

Город Иман покрылся воззваниями к городскому населению. Предстояли выборы в городскую думу, и поэтому различныя партии зазывали граждан голосовать за их списки. Часть воззваний 6ыда отпечатана на красной бумаге, таким путем я узнал, что в Имане имеются и социалисты-революционеры.
Выборы проходили по закону Временнаго правительства, с соблюдением всех правил, предписанных демократизмом. Городская дума вновь заполнилась не пришлыми и случайными людьми, а старожилами, которым судьба их города была дорога. Но один социалист-революционер все-таки прошел в думу в качестве гласнаго. Это был инспектор местнаго высшаго начальнаго училища.

Отцы города иногда просили меня посетить их заседание. Когда я являлся в думу, меня усаживали за общий стол, справа от председателя думы. Докладчиком дел был обычно городской голова Г. И. Иванченко, местный купец, человек дельный и умный. Но что бы ни предложил городской голова, все неминуемо подвергалось оспариванию со стороны товарища инспектора. Между прочим, в его словаре слова: казак, разбойник и опричник - были равнозначущи, но когда весной 1919 года ему пришлось явиться в войска в качестве прапорщика, он... немедленно приписался к казакам. Калмыков, столь ненавистный социалистам, охотно брал в казаки всех без разбора, а казаки на фронт не шли. Еще через месяц атаман Калмыков посетил поселок Графский, к казакам котораго приписался инспектор училища, и казаки поручили ему, как человеку ученому, приветствовать атамана.

Я был вместе с Калмыковым, я видел, как тряслись ноги инспектора, и слышал его выкрики:

- Наш батька атаман, веди нас!

Через несколько месяцев атаман Дутов поднял Уссурийских казаков и послал их в деревни, выловить там большевиков, а кстати, отнять заодно у крестьян оружие. С казаками отправился и инспектор училищ в качестве писаря. Вернувшись из пятидневнаго похода, он счел долгом явиться ко мне.

- Ну, что же, - спросил я его, - много изловили коммунистов?
- Нет, ни одного!
- Что же вы делали?
- Да так - пороли!

Еще через несколько месяцев, новоиспеченный казак вышел навстречу красной шайке, входившей в Иман, под командой какого- то беглого каторжника, и поднес ему хлеб-соль, громко приветствуя советскую власть.

Начальник уездной милиции представил мне две бумажки. Одна из них являлась приказом атамана Калмыкова, а другая - воззванием Приморской областной земской управы.
Приказ был длинный, тяжеловесный, полный ненужных слов.
Приказ был полон противоречий. Тут была и свобода народа, и угроза расстрелом всякому социалисту, и отказ повиноваться Верховному правителю, и утверждение, что только земство, как избранное народом, является правительством законным.
Я посмеялся и отложил приказ в собрание редкостей. Воззвание земской управы было много хуже. Оно было выпущено по случаю провозглашения адмирала Колчака Верховным правителем. Земская управа в Владивостоке, в нудных и трескучих словах, пригвождала реакцию и кровавую контрреволюцию к позорному столбу и призывала население не повиноваться никому, кроме земских управ, никому не платить налогов, не сдавать казеннаго оружия, не давать солдат. Воззвание было так написано, что крестьянин вряд ли мог что-либо понять, кроме одного: грабь награбленное и не повинуйся никому, кроме товарищей - подписавших воззвание.
Этим воззванием в первый раз пускалось в обращение слово «колчаковец», а Колчак рисовался каким-то отъявленным злодеем, пришедшим грабить и насиловать народ.

Все это было тем более омерзительно, что незадолго до того председатель совета министров Вологодский был в Владивостоке, и земская управа просила и получила от него миллион рублей. Я препроводил воззвание в Владивосток. Оттуда мне ответили, что воззвание там известно, но что распоряжения из Омска совершенно ясны: ни в коем случае земцев не трогать. Земства до революции в Сибири не было. Но требование введения земства и в областях Сибири значилось в либеральных партийных программах. Поэтому Временное правительство поспешило распространить закон о земстве на области Сибири и Дальняго Востока.
Не знаю, как в Западной Сибири, но земство в областях ДальНяго Востока - нелепость. Земство имеет задачей ведение местнаго Хозяйства и распространение полезных знаний среди населения. Но Для этой цели нужны подходящие люди. На Дальнем Востоке было весьма много дельных людей, но все они были преимущественно промышленниками и купцами, связанными с городом, а не с дерев, ней. Сельское же население было пришлое и, в большинстве, еще не совсем осевшее. Самыя старыя русския сельский поселения в Приморской области относятся к 1884 году, но таких поселений было очень мало. Большинство же деревень возникло лишь с проведением Уссурийской железной дороги за пять-десять лет до войны. Откуда же было взяться людям для ведения земскаго хозяйства и насаждения цивилизации?..

Выборы в земския управы произошли летом 1917 года, в угаре революции. Правильных выборов устроить было невозможно. Всем выборным делом руководила партия социалистов-революционеров. К выборам были допущены, за неявкой основного населения, не понимавшего, в чем дело, советы солдатских депутатов, комитеты общественной безопасности и т. д. Итог был следующий. В Иманскую уездную земскую управу оказались избранными: председателем управы - сельский учитель, расстриженный по суду диакон, а членами управы: один мещанин Имана, тюремный надзиратель, станционный жандарм и один из волостных старшин.
Все эти люди были, в сущности, людьми неплохими. Но, обязанные своим положением партии социалистов-революционеров, они и держались за партию, считая своим долгом идти за ней, и подписывали, скрепя сердце, все, что им подсовывали земские чиновники, партийные ставленники.

Большевики земцев разогнали, и они укрывались, наравне со всеми беженцами, в течение нескольких месяцев в Китае, на маньчжурском берегу Уссури, но как только большевики сбежали в свою очередь, то вернувшиеся земцы стали притязать на власть, считая себя властью верховной. Областная земская управа в Владивостоке вошла в дружеския отношения с чехами, а при посредстве чехов и с командованием союзных войск, прибывавших в Владивосток и, вместе с тем, всячески противодействовала деятельности генерала Хорвата. Земцы перед иностранцами, невежественными в русских делах, выставляли себя, как подлинную власть, избранную народом, а генерала Хорвата обзывали печатно и устно узурпатором, авантюристом, контрреволюционером, слугой царизма и т. д. И Хорвату пришлось потратить много времени и много упорства и такта, чтобы сломить земство и самому возглавить области няго Востока.

Когда состоялось объединение всех областей Урала, Сибири и Дальняго Востока, наше земство повело работу против правительства, на деньги, от этого правительства получаемыя.
И в то же время, крестьянское население было настроено по отношению к земству крайне враждебно. Дело в том, что крестьяне до революции находились на попечении переселенческаго управления. Все, что только было сделано в деревне в деле просвещения и улучшения условий жизни, все было сделано переселенческим управлением. Церкви, школы, больницы, прекрасныя, дорого стоющия, шоссейныя дороги, сельскохозяйственные склады, показательныя поля и хозяйства - все это было устроено царским правительством. С мужиком носились, как с ребенком. У мужика, конечно, не заискивали, но самым чистосердечным образом заботились, чтобы переселенец устроился на новом месте возможно лучше, целесообразнее и с соблюдением всех требований экономической и агрономической науки.
Генерал-губернатор Н. Л. Гондатти считал своей первейшей обязанностью заботу о благе крестьянина. Его известная комиссия по исследованию областей Дальняго Востока оставила многотомный и ценный труд. Гондатти вникал в многия отрасли хозяйства, как, например, пчеловодство, чрезвычайно развившееся и дававшее свои продукты для вывоза заграницу.
И вдруг вся эта благодать рухнула с революцией и с одновременным введением земства. Правда, по закону Временнаго правительства все средства казны, отпускавшиеся раньше переселенческому управлению на удовлетворение нужд и развитие сельского хозяйства, стали выдаваться теперь земству. Но земския управы получаемыя от казны средства стали тратить, прежде всего, на свое содержание, на содержание многочисленнаго земскаго чиновничества, на взносы Земгору и Далькрайземгору, на политическия партии, на печатание воззваний и т. п., и при таких условиях, да еще при падении стоимости рубля, у земства ничего не оставалось на Удовлетворение крестьянских нужд. Мосты не починялись. Показательныя хозяйства захирели. Все переселенческия учреждения, Перешедшия в ведение земства - пропадали. Врачи и учителя не Получали жалованья и разбегались. Богатейшая, образцовая, показательная пасека в Имане - пропала, а имущество ея перешло в руки одного из членов земской управы.

Однажды ко мне явился один земский врач и, положив ключи от вверенной ему больницы на стол, заявил, что он больницу закрыл и уезжает, так как в течение нескольких месяцев он не получу жалованья. Все необходимейшия лекарства израсходованы, а новых невозможно добыть от земской управы. Такие порядки ему не по душе, и в городе он проживет лучше. Земство такое, как у нас, он презирает и не желает с ним разговаривать. Я препроводил ключи от больницы в земскую управу, а земская управа - сторожу больницы Сторож надел на себя докторский халат и сам занялся медицинской деятельностью, раздавая, кстати и некстати, оставшиеся лекарства. Когда же от лечения сторожа прока не оказалось - население отказалось давать больнице дрова. И сторож для отопления своей комнаты сжег всю деревянную обстановку больницы.

В поисках денежных средств, земския управы обложили населе- ние земским сбором, доселе населению неизвестным. Переселенцы вообще были освобождены от всяких податей на целый ряд лет и часто сами получали от правительства денежную помощь, покуда не укрепляли свои хозяйства. Крестьяне денег земству не платили и рассматривали земство, как какую-то напасть.
Правительство решило переизбрать состав волостных земских управ. Из распоряжений по этому поводу явствовало, что правительство надеялось, что теперь к земскому волостному делу станут люди более благоразумные, государственно настроенные, и что новые люди будут более полезными в деле государственнаго строительства. Выборы были назначены на январь 1919 года. Как бывший земский начальник, знающий жизнь села и волости, я быстро ознакомился с ходом дел в волостях, а некоторыя волостныя земския управы посетил лично.

Временное правительство уничтожило волостныя правления и волостные суды и ввело волостныя земския управы. Но это введение волостного земства осталось на бумаге, а на деле остались старыя волостныя правления, но уже совершенно безнадзорныя. Земския управы помещались в зданиях старых волостных правлений Почти все бывшие волостные старшины и писаря остались на местах и лишь именовались по-новому: один - председателем управы другой - секретарем ея. Все было старое: и вывески на зданиях,и бланки, и даже печати были старыя, с императорским орлом.
Боже мой, как обрадовались в одном волостном правлении, по новому в земской управе, моему прибытию. Наконец-то появилось начальство!
В определенный срок я получил подлинныя выборныя делопроизводства .и был весьма смущен: все избирательныя записки по волостям^ж1зались написанными одной и той же рукой, на одинаковых лоскутках бумаги, и повсюду оказались избранными те же старшины - председателями, а писаря - секретарями. Было ясно _ крестьяне на выборы не пошли, и избирательныя записки повсюду написаны писарями, выполнявшими требование о производстве выборов. О том же донесла и полиция.
Я не мог не опротестовать подобных выборов и все выборныя производства направил административному судье. Административный судья и административное отделение окружнаго суда - были учреждения новыя, созданныя революцией и установленныя законом Временнаго правительства. Никакого дела они не имели, и потому судья страшно обрадовался полученной работе. Но работа была проста, так как и по его мнению все выборныя делопроизводства по всем волостям свидетельствовали, что выборов никаких и нигде не было. Выборы пришлось отменить и назначить новые, но и новые выборы не отличались от предыдущих. Только по некоторым волостям делопроизводства совсем не были высланы на утверждение.
Так и осталось все по-старому.

В сущности говоря, управление государством обрывалось на управляющем уездом. Железныя дороги, почта, телеграф работали полным ходом. Работали - таможня, казначейства, податные инспектора, судьи и полиция, но все это - учреждения преимущественно городския, а деревня, после упразднения волостного правления и крестьянских учреждений, возвращалась к временам первобытным. Раньше волость имела свой суд и полицию, подчиненные надзору земскаго начальника. Различнаго рода определения, в отношении сельскаго населения, общегосударственных установлений, приводились в исполнение волостными правлениями, волостныя правления служили основанием для государственной машины, а это основание законами Временнаго правительства было разрушено.
Столь важныя отправления государственной жизни, как призыв новобранцев, проведение мобилизации и т. д., лежало, главным образом, на плечах волостных правлений, за упразднением же Крестьянских учреждений в волостях распространялось безвласи безначалие. Правда, некоторыя обязанности волостных правлений были возложены на волостныя земския управы, но не было надзора за выполнением этих обязанностей, а уездная земская управа, домогавшаяся начальствовать над волостными управами слала предписания... не слушать и не подчиняться колчаковским установлениям.

Однажды ко мне явился председатель одной земской волостной управы, бывший старшина, с просьбой разрешить закрыть управу. Он объяснил следующее: раньше служить волостным старшиной было приятно: и смысл тому был, было и положение в волости, и в уезде, и шло жалованье. Все было ясно и просто. Всякая вещь лежала на своем месте. Теперь же какой-то тюремный надзиратель корчит из себя над ним начальство. Раньше волостное правление было учреждение государственное и дело справляло государственное, царское, а теперь - вся забота: взыщи с мужика земский сбор. Мужик смеется, почтения не оказывает, денег не дает. Уездная земская управа отпускает деньги (из миллиона, отпущеннаго правительством) на содержание волостных управ, но смотря кому и как. Вот он повздорил с уездной управой, и она ему в деньгах отказала. Он человек хозяйственный, то же - и писарь: кланяться им не к лицу.
«Разрешите закрыть земскую управу! Ни к чему она мужику!»

Я пытался подойти к крестьянину возможно ближе, желая постичь, каков он стал в действительности в эти проклятые годы. Церковь стояла на базарной площади, и, выйдя из церкви, я неминуемо должен был проходить среди многочисленных крестьянских повозок, приехавших в город покупать-продавать. Кругом было множество бывших солдат, еще носивших солдатския шинели, иногда еще с погонами. Увидя на мне погоны сибирскаго стрелковаго полка, какой-то солдат подскочил, приложил руку к козырьку и спросил:

- Ваше высокоблагородие, какого вы полка?

Я ответил.
- А я такого-то!

Оказались однодивизники. Начались воспоминания. Нас окружила толпа, преимущественно солдатская. И на душе у меня стало тепло.
Посыпались жалобы: сахар вздорожал и нет его, на мед перешли! Муки достать трудно, заработков нет, порядка нет. Крестьянин явно злобился и обвинял во всех своих бедах одних только господ. Слушал я все это, и было от чего растеряться. Невероятная лутаница в понятиях!
Оказывалось, между прочим, что воззвание Приморской земской управы, о котором я упоминал, было прочитано многими, но понято из него было только одно, что какой-то Колчак, бандит, завладел в Омске властью.
- Вот напасть какая, прости Господи, свалилась на Россию, и края не видать!

Впечатление от разговора с крестьянами было ошеломляющим.
Я пытался напомнить, что адмирал Колчак - царский адмирал, что он командовал флотом в Черном море, что он верный и честный слуга России. Но я никого не убедил. Лишь на меня самого стали смотреть недоверчиво.
Я вернулся домой, как в ознобе.

Участковые начальники милиции и другие чиновники говорили мне, что крестьяне охотно вступают с ними в разговоры о политическом положении, но что они избегали говорить крестьянам о своей службе правительству Колчака. Можно было говорить о Верховном правителе - этот титул действовал благотворно, но слово Колчак надо было избегать. Говорить же, что Колчак ведет нас к Учредительному собранию и волеизъявлению народа - совсем не поворачивался язык. Разговор о том, что Колчак спасает Россию от большевиков, был также для крестьян невразумителен.
«Большевик потому и большевик, - отвечал крестьянин, - что ихняго брата больше. Большевик за Царя, за порядок, большевик господ уничтожает, тех, что куражатся над простым народом».

Слух о том, что в Имане появилось как будто бы настоящее начальство, стал привлекать в мою приемную все больше и больше народу. В особенности - по воскресеньям. Одни приходили жаловаться, другие просить, а третьи, лукавые, просто посмотреть, поговорить, поразведать. И, принимая этот сермяжный народ, я видел, в какой бездне оказалась деревня в дни революции.

Законами Временнаго правительства были упразднены волостной суд и все сельския власти. Вместо сельских старост, ввели сельские комитеты, но в деревне на комитеты и смотрели как На комитеты. Председателями сих комитетов стали, по собствен- ной воле, говоруны, сбежавшие с фронта, и почтения им никто не оказывал. А если кто в деревне не пользуется почтением, тот и властью пользоваться не может. Кроме того, в деревне было много солдат, раненных в боях, честно выполнявших долг, они не мирились с «бегунцами», ссорились с ними и власти их не признавали». Так мало-помалу сельские комитеты, столь шумные в 1917 году, 1918 году сходили на нет. На комитеты стали смотреть, как на одно из проявлений разрухи, и их не жаловали.

Деревня разделилась. С одной стороны стала молодежь, гульдявая голытьба, озорники, сбежавшие с фронта, с неспокойной совестью, а на другой стороне - весь степенный люд: старики, инвалиды старыя должностныя лица. Между этими двумя концами деревни начиналась борьба. И государственная власть должна была придти на помощь одному из них. Советское правительство так именно и поступило: оно создало комитеты бедноты, наделив их даже властью, ради скорейшаго удушения здоровой части деревни. А у нас все: и те, кто приветствовал революцию, а потом разочаровался, и те, кто вовсе революции не приветствовал, - все огулом обвиняли мужика. Мужик всему причина! И поэтому случалось часто, когда в деревне оказывался какой-нибудь лихой, но невежественный усмиритель, он вызывал, прежде всего, старосту. Выходил бывший староста, польщенный вниманием. И порка начиналась именно со старосты. А потом председатель сельскаго комитета ехидничал над пострадавшим.

Волостные суды прервали свою деятельность внезапно, не закончив даже начатых слушанием дел. Дела волостных судов, в красных и синих обложках, были чьим-то распоряжением свезены к мировым судьям и сброшены на пол в углы камер. Они покрылись пылью, и их грызли мыши. А между тем, в этих делах было множество документов и состояния, и обязательственных, и крепостных. Люди, разыскивая свои документы, бегали к мировым судьям, а последние, не имея ни списков принятых дел, ни времени, ни возможности разобраться в тысячах дел, лишь запрашивали меня, как быть с делами волостных судов.
Волостной суд - суд близкий и понятный крестьянскому люду. Поручить крестьянския дела суду сведущих юристов, но не сведущих в крестьянской жизни и в сельском быту - было бы большой ошибкой. Но, в данном случае, волостной суд просто упразднили, а новаго ввести не успели.

Деревня жестоко страдала от отсутствия суда. Правосознание затемнялось. Две соседки поссорились и пригрозили пустить краснаго петуха. Раньше за такия угрозы сволокли бы в волость. Теперь волости не было, суда не было, старосты не было. Всякий был сам за себя. И красный петух пускался. Какой-то озорник отрубил жой/корове хвост. Раньше за такое озорство волостной суд посадил бы, во-первых, под арест, а во-вторых, присудил бы убытки. Теперь же хозяин обиженной коровы бросался на озорника с оглоблей. Один запахал у другого полосу, шириною в шаг. Раньше с этим делом разобрался бы волостной старшина по поручению суда или сам суд, а теперь спорщики хватались за дубины, а на помощь каждому бежала его родня.

Но особенно тяжело было выслушивать вдов, преимущественно солдаток. Опекунския дела всегда требовали особой чуткости земскаго начальника. И волостные старшины, и волостные суды всегда бывали начеку, лишь дело касалось крестьянской опеки. Теперь же дети погибших на полях сражений и дети мирно почивших крестьян были отданы всецело на произвол старших родственников, часто безжалостных. Навзрыд рыдали вдовы солдатки.

Так и шла уездная жизнь в первые месяцы власти Верховнаго правителя. В городах жизнь шла почти как раньше. Лишь люди стали беднее и озабоченнее. Но в городах царила бодрость и вера, что лихолетие скоро окончится. Только на вопрос, как это лихолетие поскорее изжить, было много мнений и колебаний. Государственная власть была слаба, а жизнь осложнилась. В общем же господствовало мнение, что все осложнения окончатся и все недоуменные вопросы отпадут, лишь только фронт достигнет Москвы. И к Москве спешили, отмахиваясь от всех вопросов. Деревня же возвращалась к временам первобытным.

В январе в Владивостоке состоялось совещание управляющих и обратило внимание правительства на нездоровое состояние деревни.
Мы советовали: прежде всего, раньше всех иных обещанных благодетельных законов, для сочинения которых требовалось все-таки много времени и предварительных споров, восстановить волостное правление и волостной суд, упразднить волостное земство, назначить перевыборы уездных и областных земских управ, впредь до пересмотра вопроса вообще о введении земства в областях Дальняго Востока.
Из Омска любезно ответили, что наше мнение очень ценно и Передано в какую-то комиссию. Затем мы узнали, что сменивший Гаттенбергера на посту министра внутренних дел адвокат Пепеляев занялся вопросом о волостном суде. Суд был восстановлен, но Исчерпывающих распоряжений по сему делу мы так и не получили. В то же время в Омске спешно разрабатывался закон о расширении прав земства по обложению населения.

Шло время. Город и деревня расходились в разныя стороны Лишь в июле был объявлен закон о восстановлении крестьянских начальников, под именованием помощников управляющего уездом Власть несколько приблизилась к деревне. Но было уже поздно.


II. Красный шайки. Союзники.


Верховный правитель объявил призыв новобранцев, и призыв этот в губерниях Уральских и Западной Сибири прошел, по имевшимся у нас сведениям, в общем гладко, и армия получила много пополнений. Решение же вопроса о распространении призыва и на области Дальняго Востока было передано совещаниям областных и уездных управляющих. Эта мера была принята потому, что атаманы Семенов и Калмыков объясняли нежелание свое отправить казаков на фронт тем, что крестьянское население края, якобы, настроено чрезвычайно большевицки и казаки нужны на местах.
В совещании управляющих Приморской областью преобладало вначале мнение - о необходимости отсрочить призыв; не по причинам болыневицкаго настроения, а по причине общей неустроенности. Я решительно воспротивился этому мнению, указывая на необходимость скорейшаго вовлечения крестьянскаго населения в круговорот государственной жизни. Когда новобранец отправится в воинское присутствие на призыв - это будет означать, что крестьянское население вместе с нами участвует в строении государства.
Мое мнение разделял председатель совещания И. И. Циммерман, а затем после недолгих споров оно было принято и всем совещанием.

Когда вопрос о призыве был решен, управляющий Ольгинским уездом доложил совещанию о появлении в его уезде красных шаек.
В сущности, в Ольгинском уезде давно, если не всегда, существовали разбойничьи шайки, созданныя по образцу шаек хунхузских, а именно, беглые каторжане и арестанты и вообще всякие отбросы, избегающие встречи с полицией и правосудием, бродят по необозримым пространствам от деревни к деревне и требуют пропитания и женщин.
Помочь населению нет возможности, ввиду крайняго недостатка полиции. Сельския власти даже не извещают полицию о разбойничьих шайках, ибо полиция шайку изловить не изловит, а деревня сгорит. В настоящее же время шайки эти обнаглели до крайности, объявляя, конечно, что они - за народную советскую власть. Были правдоподобныя указания, что сбежавшие из Владивостока, после своего падения, большевики присоединились к шайкам, вошли в их состав, усилили их собою и реорганизовали их в нечто стройное.

Сообщение это было весьма тревожно. Управляющие уездами заволновались, как бы эта зараза не проникла и к ним. Повсюду было много и разбежавшихся каторжан, и распущенной солдатни, вернувшейся с фронта, избалованной безделием и не желающей возвращаться к труду, а пример хунхузов был весьма соблазнителен. Из дальнейшаго сообщения о делах в Ольгинском уезде выяснилось, что при преследовании их шайки отходят в горы. Уезд расположен узкой полосой между горами Сихота-Алинь и побережьем океана, вытягиваясь в длину свыше чем на тысячу верст. Поэтому преследование шаек нужно вести от горных проходов к морю, т. е. гнать шайки к берегу.
Всех проходов было 2-3, но наиболее удобный - южный, частью населенный старообрядцами, и по которому еще до войны было предположено проведение железной дороги. Но для этого предприятия нужны были значительныя воинския части. Во всяком случае, совещанием была признана необходимость скорейшаго и самого решительнаго уничтожения в Ольгинском уезде имевшихся там шаек, дабы и в других уездах области не появилось бы того же.

Совещание просило меня, как военнаго, немедленно отправиться к командующему войсками округа генералу Иванову-Ринову, сообщить ему о положении дела и просить принять неотложно самыя решительныя меры.

Генерал Хорват носил звание Верховнаго уполномоченнаго Всероссийскаго правительства на Дальнем Востоке и имел двух помощников по гражданской и по военной части. Помощником по военной части на правах командующаго войсками округа был генерал Иванов-Ринов, только что назначенный и прибывший в Владивосток из Омска. Из секретнаго сообщения Омска управляющему областью, по поводу этого назначения, можно было понять, что генерал Иванов-Ринов человек беспокойный и пребывание его в Омске нежелательно, а потому, и ввиду его особых заслуг, он получил назначение в Владивосток, где будет всецело подчинен Хорвату.

Назначение это в военных кругах произвело неприятное впечатление.
Дело в том, что Иванов-Ринов, происходя из сибирских казаков, всю свою службу провел в полиции в Туркестане, начав ее становым приставом. Революция отправила его на фронт.
Весной 1918 года полковник Иванов оказался в Омске и здесь, скрываясь от большевиков под фамилией Ринов, совместно с Гришиным-Алмазовым организовал добровольческие офицерские отряды. Гришин-Алмазов в Сибирском правительстве был военным министром, когда же социалисты-революционеры с ним расстались, то его место занял Иванов, произведенный тем же правительством в генерал-майоры.

Иванов-Ринов принимал деятельное участие в перевороте Колчака и в своих объявлениях грозил, что он расстреляет всякаго, кто осмелится пойти против Верховнаго правителя. Благодаря столь шумной деятельности Иванова-Ринова, за ним установилось мнение, что он человек волевой, решительный и самоотверженный, но все-таки все это не давало ему данных для командования войсками, в то время, когда эти войска предстояло еще собрать, обучить и воспитать.

Генерал жил в вагоне. Его адъютант провел меня в приемное отделение. И через несколько минут я услышал, как в соседнем отделении началось чтение сводки боевых действий на далеком Уральском фронте. Сводка была крайне длинная и изобиловала сообщениями о самых мельчайших происшествиях. Сводку читал громко начальник штаба, Иванов-Ринов громко задавал вопросы. Чтение тянулось почти час. Я рассердился и поднялся уходить. В это время Иванов-Ринов быстро вошел ко мне и начал извиняться: у него такое множество дел!

Я объяснил генералу цель своего посещения и изложил мнение нашего совещания. Иванов-Ринов, выслушав меня, сказал:
- Передайте, пожалуйста, господам управляющим, что я прошу их быть совершенно спокойными, что я искореню с лица земли всех большевиков! Я не потерплю в округе никаких шаек!
Говорить больше было не о чем. Я раскланялся. Но Иванов-Ринов задержал меня в проходе вагона, сообщив, что предположено учреждение должности уполномоченнаго по охране государственнаго порядка в Уссурийском крае, с пребыванием в Имане. Не соглашусь ли я занять эту должность, оставаясь в должности управляющего уездом. Я ответил, что от службы не отказываюсь и на службу не напрашиваюсь, но по поводу его предложения считаю необходимым посоветоваться с управляющим областью.

И. И. Циммерман посоветовал мне принять должность в интересах самого дела. Он сослался на пример Никольска-Уссурийскаго.
Там и уполномоченный, и управляющий - люди весьма почтенные, пожилые, уравновешенные, один старый начальник дивизии, другой - старый судья, а между тем у них все время происходят трения.
Один требует соблюдения законности и осторожности, а другой думает, что это лишь разводит преступников. Если я откажусь от предлагаемой должности, то назначат кого-либо другого, и я стану в зависимое положение.
С этими доводами я согласился.

Через несколько дней, вернувшись в Иман, я получил телеграмму, извещавшую о моем назначении уполномоченным по охране государственнаго порядка в Иманском уезде.

Должность уполномоченнаго по охране государственнаго порядка и общественной безопасности являлась продуктом государственнаго творчества социалистов-революционеров. Став у власти в Сибири, эта партия поняла, что заниматься уговариванием преступников - дело бесполезное.
А потому ими был восстановлен закон об исключительных положениях. Была восстановлена власть временных военных генерал-губернаторов, но дать должности старое название постеснялись и не решились, и выдумали уполномоченнаго, не учитывая, что название должно соответствовать духу должности и быть понятным населению. В длинном ряду всевозможных уполномоченных: по снабжению, продовольствию, по топливу, Краснаго Креста и т. д. - уполномоченный по охране казался сугубо мирным человеком и одним своим званием внушения не оказывал, хотя имел право учреждать военно-полевые суды и приговоры сих судов утверждать.
Положение об уполномоченных, в общем, являлось сокращенным и исковерканным сколком с стараго закона о военном положении.

В сущности, с введением должности уполномоченнаго по охране в Имане ничего не изменилось. Я получил в свое распоряжение несколько офицеров и мог их иметь, сколько хотел, требуя прикомандирования от войсковых частей. Но нужды в них не было.

Я счел долгом съездить в Никольск-Уссурийский познакомиться с уполномоченным по Никольскому уезду генерал-лейтенантом Кордюковым. Мы работали с ним вполне дружно, добрососедски, и мне часто впоследствии пришлось прибегать к его любезной помощи.

Было тихо, мирно и спокойно. Жизнь устанавливалась после революционной встряски. И если было что-то, что смущало и тревожило, так это поведение атаманов.
Семенов распоряжался в Забайкальской области, Калмыков в Хабаровске и в казачьих поселках. И оба они по любому поводу повторяли, что не подчиняются Верховному правителю.

Верховный правитель еще 1-го декабря 1918 года издал строгий приказ, коим атаман Семенов смещался с должности командующаго 5-ым отдельным Приамурским корпусом и одновременно со всех должностей, им занимавшихся, а генералу Волкову повелевалось привести к повиновению всех, не повинующихся Верховной власти, действуя по законам военнаго времени. Но шли месяцы, атаман Семенов продолжал оставаться в Чите, о действиях же генерала Волкова ничего не было слышно.

Положение было удручающее. Что это за Верховная власть, приказ которой не выполняется.
Не чувствуя ни узды, ни страха, атаманские офицеры продолжали свои безобразия.
Они отличались от остальных офицеров нашивками на рукавах: на щитке желтаго сукна были отбиты черной краской буквы - А. С. или А. К.

Чита, Хабаровск и Забайкальская железная дорога продолжали оставаться во власти произвола. Человеческая жизнь там, по-видимому, не ценилась.
Подруге Семенова, харбинской певице, известной под именем Машка Шарабан, понравились как-то бриллианты одной дамы, и эта дама была убита вместе с мужем, полковником.
Об этом дальневосточныя газеты много писали, а газета, издаваемая Семеновым, «Русский Восток», всячески поносила адмирала Колчака и выставляла в Верховные правители... Семенова.

Все это творилось под видом борьбы с большевиками. Понятие же о том, кто большевики, было, по-видимому, слишком неопределенным. Газеты пестрели сообщениями о порках учительниц, начальников станций и телеграфистов, и что удивительно: это проделывали те же самые учителя и телеграфисты, предпочитавшие семеновские чины есаулов и полковников - скромному чину прапорщика.
Калмыков, сам себя называвший младшим братом Семенова, от Семенова не отставал. При его штабе была военно-судебная комиссия, на совести этой комиссии лежало много грязи и крови. Калмыков расстрелял всю комиссию в полном составе, признав ее виноной в грабеже и вымогательстве.

Генерал Хорват силой разоружил Калмыковский отряд, располагавшийся в Гродекове, а Японское командование немедленно обратилось к Хорвату с просьбой больше этого не делать.
Мысль о разоружении Калмыковскаго отряда в Хабаровске пришлось оставить.

Однажды утром ко мне прибыл комендант города полковник Худяков и доложил, что, распоряжением управления железной дороги, на станции Иман задержан поезд Калмыкова, так как последний выбрал на станции Хабаровск лучшие вагоны, окрасил их желтой краской, разрисовал буквами А. К. и получил «собственный атамана Калмыкова поезд».

Но управление дороги, не признав действия Калмыкова законными, потребовало возвращения вагонов в Хабаровск.
Калмыкопришел в негодование.
Не успел я с полковником решить, что делать, как от Калмыкова явился офицер и сообщил, что атаман хочет меня немедленно видеть. Казалось бы, что ему, как офицеру, следовало прийти ко мне самому, но заниматься вопросами вежливости было некогда. На станции пахло кровью, и я отправился туда.

На вокзале на платформу, возле которой останавливаются поезда, был вкачен автомобиль, таким образом, чтобы Калмыков прямо из вагона мог в него сесть. Кругом глазела толпа мальчишек и китайцев. Начальник станции волновался.

Войдя в вагон, я встретил гробовую тишину, но мне было ясно, что шум лихой молодежи прекратился только сию минуту, когда я входил в вагон. Какой-то офицер встретил меня и проводил в одно из отделений вагона. Было грязно. Куски сахара, окурки, пепел, корки мандаринов, обгрызки сыра валялись на полу, под окнами и на диванах.

Вошел Калмыков. Я видел его в первый раз. Маленький, тщедушный человек. Поздоровались и молча сели. Калмыков забился в угол и маленькими, бегающими глазками пристально рассматривал меня.

Он начал жаловаться на то, что ему наносят оскорбление и не пропускают его собственный поезд! И что удивительно: творится это именно в Имане, где я старший и военный, и гражданский начальник.
Я не особенно возражал. Калмыков, несколько отойдя, стал выражать свое удивление, как это я одновременно и генерал-губернатор, и в то же время заседаю в суде.
Дело в том, что незадолго до этого я огласил в приказе телеграмму, сообщавшую, что Верховный правитель утвердил определение сената об избрании меня почетным мировым судьей. Пришлось объяснить, что ни в каком суде я не заседаю, а если бы и заседал, то в этом не было бы ничего ужаснаго.

Калмыков окончил Тифлисское военное училище, предварительно пройдя Владикавказскую духовную семинарию. По окончании училища в 1913 году, вышел в 1-ый Восточно-Сибирский саперный батальон. Но на войне Калмыков принял участие уже в составе Уссурийскаго казачьяго полка, откуда, вследствие происшедших недоразумений, он был отчислен по войску.

Большевицкая революция застала подъесаула Калмыкова в Уссурийском крае. Но Калмыков там не ужился и уехал в Харбин. В Харбине он предложил Дальневосточному комитету активной защиты родины свои услуги и, собрав отряд добровольцев силою около 200 человек, стал беспокоить большевиков у станции Пограничная.
После падения большевиков в Приморье, Калмыков, сопровождая поезд генерала Хорвата, направившагося из Харбина в Владивосток, вошел в пределы Уссурийскаго края и несколько усилился в численности.

Когда японцы двинулись вдоль Уссурийской железной дороги из Никольска в Хабаровск, вместе с ними отправился и Калмыков. По дороге в Имане казачий круг объявил Калмыкова атаманом Уссурийскаго войска и произвел его в генерал-майоры.

Были казаки, которые настаивали на том, что круг в Имане - незаконный круг, и что не Калмыкову следует быть атаманом войска.
За такие разговоры последовали расстрелы. Все видные степенные казаки были расстреляны. Был расстрелян и полковой товарищ Калмыкова молодой князь Хованский, как кажется, последний отпрыск этой фамилии.

Часть казаков роптала, возмущалась, но ничего поделать не могла.
Калмыков держал в руках все войско при помощи «отряда имени атамана Калмыкова», численностью в 300-400 человек. В нем было много молодежи, окончившей и не окончившей Хабаровский кадетский корпус и другия средния учебныя заведения.
И вот теперь в вагоне я сидел напротив этого человека и, вместо всяких иных действий, вел с ним утомительный разговор о законности. Тем временем управление дороги, испугавшись угроз, решило пропустить в Владивосток собственный атамана Калмыкова поезд.

В области был объявлен указ Верховнаго правителя о призыве новобранцев. Указ был отпечатан по-старому - на огромных листах красной бумаги. Это было хорошо. Если подпись адмирала Колчака ничего не говорит мужику, то, быть может, на него повлияет привычный и знакомый вид указа о призыве!

Я волновался. Причин для волнения было много. Если новобранец пойдет - быть нам в Москве, - думал я, - крестьянин вовлечется в ход государственной машины, и вся работа наша пойдет много легче. Но в селах и деревнях теперь не было сельских старост, на обязанности которых лежало собрать и препроводить новобранцев в волость.
Теперь были сельские комитеты и председатели сих комитетов. Всякое предписание, приходящее в село, не выполнялось немедленно, как бывало раньше, а подвергалось обсуждению в комитетах.
Для возбуждения воли к тому или другому действию необходим волевой толчок. Таким толчком, бывало, прекрасно служил сельский староста. Надев на себя должностный знак, он приказывал, и всякий знал, что староста выполнял службу царскую. С ним в спор не вступали. А решения сельских комитетов не имели значения непреложности. С ними спорили, пререкались, и их не слушались.

Чтобы дать деревне толчок идти на призыв, я разослал по деревням всю милицию.
Но многаго милиция сделать, конечно, не могла. Кроме того, на уезд, равный по пространству европейской губернии, было всего три стана, а на каждую волость полагалось по 2 милицейских. Милиция доносила, что крестьяне к призыву готовятся, показателем чего служит то обстоятельство, что крестьянские парни загуляли.

Сопротивление призыву со стороны уездной земской управы пришлось встретить даже в самом Имане. В земской управе, между прочим, было сложено имущество, делопроизводство и архив воинскаго присутствия.
С восстановлением воинскаго присутствия не спешили, но когда решено было его восстановить, то вновь назначенный воинский начальник никак не мог получить из земской управы имущество присутствия. В управе сначала заявили, что воинское присутствие должно подчиняться земству и помещаться в комнатах земской управы, потом заявили, что никакого имущества присутствия в управе нет и т. д.

По закону, председатель земской управы или его заместитель должен присутствовать во всех многочисленных уездных присутствиях, но председатель Иманской управы, расстриженный дьякон Попов, не считал возможным присутствовать в колчаковских правительственных учреждениях ни для себя лично, ни для своего заместителя, как лицам, принадлежащим к партии социалистов-революционеров, хотя в то же время не гнушался получать содержание именно от колчаковскаго правительства.
Земская управа отказалась иметь своего представителя в заседаниях воинскаго присутствия.
Мне это, наконец, надоело. Я пригрозил применением закона о военном положении и приказал своему адъютанту передать председателю управы, что если военно-полевой суд признает состав земской управы виновным и приговорит к расстрелу, то приговор суда будет утвержден и приведен в исполнение.

Земская управа немедленно выдала казенное имущество, делопроизводство и архив, и в качестве члена воинскаго присутствия и члена всех других присутствий от земской управы - прибыл ко мне заместитель председателя управы, член управы, бывший волостной старшина, и потому человек, знакомый с работой присутствий, дельный, но уже напичканный демократизмом донельзя.

Призыв новобранцев, несмотря на все принятыя меры, не удался. Причины выяснить я не мог. Вернее, причин было много, и заключались они, прежде всего, в общем нездоровом положении. Были указания, что толпы новобранцев, направлявшихся в Иман, были встречены на дорогах какими-то лицами и повернуты обратно.
Арестовать никого не удалось, точно так же, как и не удалось обнаружить какия-либо воззвания, кроме старых воззваний областной земской управы о неподчинении адмиралу Колчаку.

Итоги призыва по Приморской области выразились так: в Хабаровском уезде призыв прошел вполне хорошо, в Никольском много хуже, в Иманском уезде очень плохо, а в Ольгинском уезде и того хуже. В общем, призыв дал только 30-40 % ожидавшихся новобранцев.
Значительно лучше призыв прошел в соседней Амурской области.

Были восстановлены 33, 34, 35 и 36-й Сибирские стрелковые полки, и все наши новобранцы пошли на пополнение этих полков, куда были направлены также и старые офицеры тех же полков Императорскаго времени.

Разбойничьи шайки появились и в Иманском уезде. И появились они из достаточно уже ими ограбленнаго и теперь голодающаго Ольгинскаго уезда, пройдя горы по тому именно перевалу, о котором я говорил выше. Несмотря на все настояния, генерал Иванов-Ринов не распорядился поставить заставу на этом перевале и на хуторах старообрядцев. Правда, трудно было бы держать связь с этой заставой и ее продовольствовать, и не было достаточно крепко спаянных войск.

Ольгинский уезд - растянутый, бедный и замкнутый уезд: с одной стороны - море, а с другой - непроходимыя горы.
Теперь же шайки вышли в богатейшия волости Иманскаго и Никольскаго уездов и вышли на простор - к городам и железным дорогам, имея всегда в тылу тайгу и горы, где можно было легко скрываться от преследования.

Но прежде чем появились шайки из Ольгинскаго уезда, одна шайка образовалась в Иманском уезде, вполне самостоятельно. Какой-то беглый каторжник, Гришка Хромой, на деревянной ноге, перешел из своей в соседнюю волость и там в одной из деревень объявил себя начальством, действующим по приказу из Москвы.
Показал какия-то бумажки с печатями. Ему в помощь дали нескольких парней. В следующей деревне Гришка Хромой произвел уже мобилизацию. Ослушаться его уже не смели: непокорным грозил немедленный расстрел рукой самого Гришки. Таким-то образом шайка Гришки Хромого возросла до численности в несколько десятков человек.

Вначале шайка Гришки не была в тягость населению, ибо его парни кормились хлебом, взятым из отцовских закромов. Наоборот, Гришку уважали и относились к нему с почтением, Гришка стал в деревне подлинным начальством, так он дал деревне то, чего не дали мы. Он чинил суд и расправу без всякой волокиты, производил семейные разделы, учреждал опеки, к нему шли все оскорбленные и униженные.
Успех Гришки Хромого был заразителен, и во многих волостях появились подобныя же шайки.

С течением времени Гришка, видимо, решил наградить покорных крестьян, и с этой целью во главе шайки, численностью в 15-20 человек, подошел ночью на подводах к железной дороге и развинтил рельсовыя гайки. Скатившийся под откос товарный поезд был немедленно разграблен, товары были погружены на подводы, и крестьяне той волости, в которой хозяйничал Гришка, получили даром и керосин, и сахар, и муку, и многое другое.

В Имане были расположены две сотни Уссурийских казаков, но именно потому, что это были казаки, я распорядиться ими не мог. Ввиду того, что Калмыков, атаман войска, не признавал правительства и подчеркивал, что казаками могут командовать только казаки, мне приходилось делать вид, что я их не замечаю и даже как будто не знаю об их существовании, хотя и казаки, и Калмыков, и я получали содержание из одного и того же казначейства.

В Спасске была расположена Воздухоплавательная школа, под начальством полковника Старипавлова, и эта школа была единственная войсковая часть, коей я мог располагать. Школа несла большую работу, в особенности впоследствии, когда шайки возросли до тысячнаго состава и намеревались разграбить оживленный и богатый Спасск, но разбрасывать состав школы по всему краю для ловли Хромого Гришки и его последователей было невозможно. Приходилось просить командующаго войсками о присылке войск.

Лишь только появилась первая шайка, для поимки ея была отправлена из Никольска полурота стрелков. Полурота прошла по весеннему бездорожью верст шестьдесят, но шайки не обнаружила.
Шайка отходила дальше к горам или, что вернее, пряталась тут же в тайге. Население деревень с любопытством разглядывало стрелков, офицеров и солдат. Солдаты как солдаты: в погонах, вид настоящий солдатский. Принимали стрелков тепло. Полная неразбериха получилась в мужицких головах. Они спрашивали стрелков:
- Кто теперь вместо Царя?
- Адмирал Колчак.
- Стало быть, вы - колчаковцы?


С легкой руки земской управы и большевиков, крестьяне полагали, что колчаковцы - это бандиты, те же хунхузы, только русские.
И вдруг они собственными глазами видят колчаковцев! Некоторые из крестьян обратились к офицерам с жалобами и просьбами различнаго рода, каковыя и были переданы затем мне.

Но полурота ушла. Гришка с его шайкой вышел из тайги и снова начал действовать. И, как я уже говорил, подражая ему, подобныя же шайки появились во многих других волостях.
На каждую волость полагалось по два милиционера. Они жили в своих деревнях и по службе были старательны. В конце 1918 и в начале 1919 года весьма многие солдаты, вернувшиеся с войны, просились на службу в милицию. Иногда они являлись с просьбой ко мне, вместо того, чтобы обратиться к начальнику уездной милиции.
Солдат чувствовал, в какую он попадал обстановку, и преображался. На шинель нашивал погоны, подпоясывался и являлся молодец молодцом. Милиция подобралась хорошая, так как выбор был очень большой, и брали на службу почти исключительно унтер-офицеров. Но урядники не были восстановлены, и милиционеры на местах оставались почти без надзора.

С появлением шаек, милиционеры оставались на своих местах. Их никто не трогал. Они по-прежнему несли службу и доносили участковым начальникам о всем происходящем. Но с течением времени милиция стала проникаться взглядом, что красныя шайки - все равно что хунхузския шайки. Они никому не мешают, это дело крестьянское, и трогать их не стоит. Мелькнула мысль: не задобрить ли Хромых Гришек и не привлечь ли их на государственную службу, платить им жалованье? Японцы всегда пользуются услугами хунхузов и приобретают от этого большия выгоды - их тыл и стороны всегда обеспечены и освещены, а в тылу противника, наоборот, всегда беспокойно.

Но я, разумеется, отогнал эту мысль. И приказал милиции всемерно содействовать войсковым частям в их работе по изловлению шаек, служить проводниками, вести наблюдение и т. д. И с течением времени я заметил, что милиционеры, особенно из дальних глухих волостей, стали отказываться от службы, а найти им заместителей становилось все труднее. Должностныя лица различных ведомств стали опасаться проникать в уезд. В то же время из деревень все реже обращались с просьбами о суде, о разборе того или иного дела, о том или ином распоряжении и о помощи. В деревне постепенно устанавливался свой порядок. Но этот порядок, конечно, весьма самобытный и упрощенный, установило не правительство Верховнаго правителя, а разный преступный сброд, объявивший себя начальством.

Собранных новобранцев оказалось недостаточно для пополнения армии, и потому Верховный правитель призвал под ружье на борьбу с большевиками интеллигенцию. Указ этот был сообщен по телеграфу. Составление указа, по-видимому, производилось с большой спешкой. Был указан длинный ряд должностей и занятий, дававших право на освобождение от призыва, но определения слова «интеллигент» дано не было. Бывало, всякий ротный фельдшер и всякий телеграфист считал себя интеллигентом, теперь же даже учитель высшаго начальнаго училища отрекался от интеллигентности.

Призыв интеллигенции не дал воинским присутствиям много работы. Пришлось наблюдать много смешных и горестных картин, как призванный в присутствие интеллигент убеждал присутствие, что он и не интеллигент вовсе.
Тогда появился новый указ, определявший интеллигентом всякаго, умеющаго читать и писать.
Это изменило положение дела. Воинския присутствия заработали. Но вряд ли и тогда армия получила много солдат интеллигентов. Прежде всего, решения воинских присутствий обжаловались. Для разбора этих жалоб была создана весьма громоздкая комиссия. Но и на решения этой комиссии опять поступали жалобы, и тогда была учреждена еще одна комиссия для рассмотрения жалоб, приносимых на первую комиссию. Разбор тянуАся месяцами.

А затем стали разбухать учреждения, работающия на оборону, и непомерно увеличиваться списки «незаменимых в тылу работников». Призванные интеллигенты отправлялись на фронт в весьма редких случаях, ибо все как-то устраивались в тылу, оставаясь служить в старых учреждениях или поступая в новыя, спешно учреждаемыя.
Так, призванные в армию сотрудники газет оделись в солдатское обмундирование и причислились к осведомительному отделению штаба округа. Они продолжали жить и работать, как жили и работали раньше, но изнашивали солдатские сапоги и получали солдатский паек и солдатское жалованье.
Все их военныя обязанности сводились к тому, чтобы давать статьи в осведомительную газету, издаваемую штабом округа. Точно так же и все артисты, призванные в армию, оставались на своих местах и лишь должны были участвовать в зрелищах, устраиваемых тем же осведомительным отделением штаба округа. Тыл был переполнен всевозможными комитетами, комиссиями и отделениями, и во всех этих квартирных комиссиях, комитетах дешевых столовых, комитетах по сбору белья, по разбору жалоб на воинския присутствия, по закупке товаров для армии и т. д. главенствовали те, кому, казалось бы, прежде всего надлежало быть на фронте.

К концу лета 1919 года в Владивостоке было, вероятно, больше военных, чем гражданских лиц, а в начале, сейчас же после объявления указа о призыве интеллигенции, - интеллигенция чрезвычайно боялась призыва, и приходилось устраивать на нее облавы. Отряды стрелков и юнкеров перегораживали улицу и требовали у прохожих предъявления удостоверений о выполнении воинской повинности.
Таким путем было набрано тоже мало солдат. Тут же на улице всех задержанных сажали на грузовые автомобили и отвозили в казармы воинскаго начальника, а через несколько дней они уже лихо маршировали по улицам, распевая песни о соловье-пташечке. А еще через некоторое время почти все они рассасывались по учреждениям, созданным для обороны...

Стараниями полковника Сахарова, впоследствии главнокомандующаго, в Владивостоке, на английския деньги было учреждено военное училище. В училище, кроме рот юнкерских, были еще роты и офицерския, для офицеров производства военнаго времени. Командиром батальона был полковник Плешков, сын известнаго командира 1-го Сибирскаго корпуса.
Училище производило отличное впечатление, а офицеры военнаго времени, несомненно, нуждались после революционной расхлябанности в дополнительной подготовке.

Иванов-Ринов сообщил своим ближайшим помощникам, что его главнейшая цель - это приведение в порядок атаманов. И действительно, через некоторое время, а именно спустя несколько месяцев после того, как Семенов объявил о своем неподчинении Верховному правителю, было объявлено, что оба атамана подчинились, и один из них, именно Калмыков, даже отправляется на фронт.

Сообщение о Калмыкове было встречено с большим недоверием, так как отъезд Калмыкова означал потерю им его положения. И действительно, Калмыков и сам не тронулся на фронт, и не отправил туда свои войсковыя части - шесть сотен и две батареи - все силы Уссурийскаго войска.

Было ясно, что Семенов за свое подчинение что-то выговорил лично для себя, но что именно - долго было неизвестно. (В книге Гинса «Сибирь, союзники и Колчак» приведено целиком соглашение Семенова с правительством). Но населению стало известно, что Семенов получил чин генерал-майора, Забайкальская область была выделена в особый военный округ, а командующим этим округом назначен тот же Семенов. И население расценило подобное подчинение Семенова как его победу.

Слово «атаманщина» стало общим и распространенным. Им определялось всякое самовластие, злоупотребление властью и произвол. Наличие атаманщины доказывало, что правительство Верховнаго правителя не так сильно, как надо. Опыт атаманов показал далее, что можно дерзать на все. Именно после победы Семенова стали как-то болезненно заметными проявления атаманщины. На фронте обнаружилось самовластие и непокорность Гайды, потом бунт Гайды в Владивостоке, непокорность и ослушание Верховному правителю генерала Розанова в Владивостоке и т. д. Я лично считаю, что начало развала нашего дела в Сибири было положено атаманом Семеновым.

Семенов и его приближенные усердно распространяли мнение, что они неуязвимы, благодаря поддержке японцев. Это мнение вольно или невольно подтверждалось действительностью на каждом шагу. Адмирал Тонака, представитель Японии при Верховном правителе, впоследствии председатель совета министров, приобретший известность как ярый поборник захватнических действий Японии в Китае, в Маньчжурии и Монголии, намекал в то время в Омске на необходимость соглашения с Семеновым и даже справлялся, не будет ли Семенов произведен в генеральский чин.

Весь Восток относится к Японии в высшей степени подозрительно, поддержка же японцами атаманов в то время, как Верховный правитель определил атаманов, как не признающих закона и власти, утверждало нас, русских, в мысли, что Япония явно стремилась помешать возрождению русских военных сил и что атаманщина благоприятствует скрытым намерениям Японии и потому ею и поддерживается.

Управляющий областью И. И. Циммерман оставил свой пост в апреле. Подавая прошение об отставке, он предложил мне занять его место, выражая уверенность, что Верховный правитель согласится на мое назначение.
Старшие чины областного управления уже поздравляли меня, младшие были приветливо любезны. Но я попросил И. И. откровенно высказать мне причины, побуждающия его к уходу.
Оказалось, что И. И. Циммерман не поладил с помощником Верховнаго уполномоченнаго по гражданской части Глухаревым. Глухарев был до революции военным прокурором в одной из армий.
Генерал Алексеев, еще в начале 1918 года, завязывая сношения с Дальним Востоком, отправил Глухарева к Хорвату, и Глухарев так понравился последнему, что сделался его помощником по гражданской части. В законе не было указаний о взаимоотношениях управляющего областью с помощником Верховнаго уполномоченнаго.
Руководствуясь точным указанием положения о правительственных комиссарах и считая себя, на основании этого закона, оком правительства, И. И. Циммерман сносился с правительством непосредственно, а Глухарев требовал подчинения себе.

Вследствие этого, отношения создались невыносимый. Помимо этого, Циммерману было трудно ладить с разнаго рода начальством военным. В сущности, управляющий областью не был хозяином в вверенной ему области, и терпеть такое положение Циммерман не мог. Для меня стало ясно, что, будучи в сравнительно невысоком военном чине, я не буду иметь веса в глазах именно военных, приобретших за время войны и революции склонность к своеволию, и что всякого рода осложнений при мне будет еще больше.

Поэтому я отказался от предложения Циммермана.
Управляющим областью был назначен бывший Тургайский губернатор Эверсман, человек пожилой и уставший.

Генерал Иванов-Ринов был внезапно уволен от занимаемой должности командующаго войсками, занимая ее всего около трех месяцев, но заместителя ему не прислали. В исполнение обязанностей командующаго войсками вступил начальник штаба округа генерал Соколов, который, по-видимому, был совершенно равнодушен ко всему происходящему и был вечно погружен в какия-то собственныя думы.

Красныя шайки тем временем росли и в числе, и в численности состава. Ольгинский уезд, ограбленный дочиста, был ими оставлен в покое, и шайки перекочевали в богатейшия волости южной части Иманскаго уезда и северной - Никольскаго. И если население спокойно и, пожалуй, радушно принимало, питало и берегло небольшия шайки разных Гришек, то теперь оно застонало под игом шаек, достигавших тысячнаго состава.

Шайки, действуя именем советской власти, забирали всю молодежь, кормились на счет населения и для своих передвижений широко пользовались крестьянскими подводами, не считаясь ни с каким страдным временем. Населению стало столь тяжко, что оно просило помощи у власти, не разбираясь уже, колчаковская она или нет. Сами крестьяне помогали теперь войскам, и если были достигнуты некоторые успехи в истреблении шаек, то только благодаря местному населению. Так благодаря указаниям крестьян был пойман известный красный разбойник Шевченко, брат другого известнаго Шевченко, прапорщика из вахмистров, который тоже был начальником красной шайки.

Наступило снова благоприятное время привлечь к себе крестьянское население.
Но для этого были нужны действия быстрыя, решительныя и умелыя. Между тем, штаб округа обычно предварительно запрашивал, какой численности шайка орудует в такой-то волости, и затем делал расчет: на каждую тысячу красных назначал полуроту. Полурота прибывала из Никольска обычно плохо снабженная и не приспособленная к долгому походу.
Красныя шайки немедленно отходили, не вступая в бой с полуротой. Полурота, пройдя верст 20-30, голодная, уставшая, возвращалась и доносила, что никаких щаек не обнаружила.
Можно было бы подумать со стороны, что красныя шайки - просто фантазия досужих людей, если бы не обязательная порча железной дороги, ежедневно, одновременно в разных местах, на всем протяжении от Владивостока до Хабаровска.

Вся тяжесть борьбы с красными шайками легла на молодыя, только что созданныя части, еще совершенно не втянувшияся в службу. Из более старых частей в Приморье была только одна рота, присланная с далекаго фронта и составленная из рабочих уральских заводов - ярых врагов большевиков. Она больше всего и работала, все время перебрасываясь из одного края области в другой. Затем весьма усердную службу нес конно-егерский полк, под командою полковника Враштила, составленный наполовину из добровольцев.
Какой-то рок тяготел над нами. К шайкам прибыли советские комиссары и дали шайкам некое подобие воинскаго устройства, а также идею: шайки боролись по приказанию народной власти, находящейся в Москве, с насильниками колчаковцами. Красные устроили базу в селе Анучино, расположенном в широкой долине, покрытой лесом, в 85 верстах от Никольска, и укрепили это село. Я полагал необходимым широкое окружение шаек и загон их в село Анучино.
Войск для этого хватило бы. Шайки, даже рассыпавшись по тайге, направлялись бы к Анучину, так как тысячи людей в лесу без продовольствия провести много времени не могут. Но выполнить этот план я не мог, так как, во-первых, у меня не было войск, а во-вторых, Анучино находилось не в моем уезде.

Штаб округа, в лице нескольких молодых офицеров генеральнаго штаба, упорно пытался всем руководить непосредственно и искать открытаго боя. Затем, мое положение уполномоченнаго было неопределенное и для многих непонятное. Мой сосед, уполномоченный по Никольскому уезду, действовал, стесняясь этого сугубо мирнаго звания, просто, как начальник дивизии, вызывая, в свою очередь, недоумение среди гражданских властей, почему начальник дивизии вторгается в гражданския дела?

Я же был в обратном положении. Начальники частей дивизии, прибывая в мое распоряжение, стеснялись мне подчиняться, как молодому подполковнику и лицу, состоящему на гражданской службе.

Подобная борьба с разбойничьими шайками не вселяла в населении доверия к нам.
Населению казалось, что красныя шайки сильнее нас, а вывод, вытекающий из такого умонастроения, - ясен.

Я пробыл в должности уполномоченнаго по охране до августа месяца, и за это время только раз какая-то красная шайка, застигнутая врасплох, вступила в бой с полуротой стрелков. Превосходя полуроту в численности раз в десять, шайка не выдержала огня и бежала, оставив убитых. В другой раз какая-то шайка была обнаружена на работе - развинчивала гайки рельс, готовя крушение поезда.
При этом деле были схвачены члены шайки в числе, кажется, одиннадцати человек.
Военно-полевой суд приговорил их к расстрелу. Прежде чем утвердить приговор, я пожелал видеть приговоренных. Предо мною оказались деревенские парни, на вид лет 15-20, глупые, невежественные, неграмотные.
Они тупо смотрели куда-то в пространство, ошеломленные всем случившимся. У меня не поднялась рука оборвать их молодую жизнь. Все захваченные парни были призывного возраста, и я приказал отправить их в Амурскую область, в распоряжение благовещенскаго воинскаго начальника, для зачисления в войска.

Еще раз я не утвердил приговора военно-полевого суда по следующему случаю.
В Имане, возле вагонов, занятых под постой батальона стрелков, стрелками же был задержан иманский мещанин, сапожник по ремеслу, Краснобай, проповедовавший стрелкам необходимость перебить всех офицеров.
Военно-полевой суд в тот же день приговорил его к расстрелу. Но к дверям моего дома пришла жена Краснобая, с кучей ребятишек, мал мала меньше. Плакала несчастная женщина, ребятишки бессмысленными глазами смотрели на меня, прижимаясь к матери. Кто их кормить будет, рыдала женщина.
В течение целых суток я не имел душевнаго покоя. Обходя тюрьму, я зашел в камеру Краснобая. Краснобай бросился в ноги. Дрянной, грязный, вечно пьяный, с взлохмаченной бородой. Он умолял, плакал, клялся, что сделал преступление по темноте своей.
Я пощадил его ради его детей. Впоследствии Краснобай был советским комиссаром, и на его совести лежит очень много осиротевших детей.

Безуспешная борьба наша с шайками привела последних к решению напасть на большую железнодорожную станцию Мучная, возле которой находилась военная мельница. И мельница, и станция были разгромлены, а кстати был обстрелян и почтовый поезд, подошедший к станции во время ея разгрома. Было убито и ранено свыше 30 ти в чем не повинных людей.

Охранять железную дорогу становилось все труднее. Не проходило ночи, чтобы где-нибудь не был бы испорчен путь: сожжен мост или развинчены гайки. Сами по себе повреждения пути не были значительны и быстро исправлялись, но докучали оне сильно.
Поставить часовых на каждый мостик мы не могли. И поэтому союзное командование взялось за охрану наших железных дорог.

Распоряжения по этому поводу были даны Верховным правителем, а союзное командование, принимая дороги для охраны, еще раз торжественно сообщило населению Сибири и, пожалуй, целому миру, что союзныя войска пребывают в пределах России с исключительной целью охраны передвижений чехов к портам.

Эта охрана чехов чуть ли не всеми державами мира вызывала всеобщия насмешки. Как будто они сами не могли себя охранять.
И в самом деле, чехи не имели воинскаго вида. Пополневшие, округлившиеся на русских хлебах, на сибирском масле, чехи имели вид добродушных, туповатых пивоваров, чего угодно, но только не солдат. Кстати, и генералы их были удивительными генералами: например, Чечек, австрийский прапорщик, был до войны представителем одной автомобильной фирмы, чешский главнокомандующий Сыровой, еще за год до генеральских погон, был тоже прапорщиком.
По моим наблюдениям и выводам многих, живших с чехами бок о бок, чехи уже не обладают мужеством, героизмом души, способностью к подвигу; все это им как будто незнакомо и чуждо, они вечно погружены в расчеты и размышления о выгодах.

Чехов не любили. Но сказать «не любили» - мало. Трудно передать чувство русских к чехам. Разочарование, досада на самих себя и презрение к «братьям» переплетались в этом чувстве. Любопытно было наблюдать отношения иностранцев к чехам. Англичане их сторонились, как, впрочем, сторонились всех. Французы смотрели на чехов с покровительственным высокомерием и как будто проверяя самих себя: выгодную ли сделку они сделали, приобретя таких друзей, а чехи на каждом шагу подчеркивали, что французы и они - совсем одно и то же. Было смешно.

И поэтому я лично был очень удовлетворен, когда за охрану Уссурийской железной дороги, на помощь нам, взялись не чехи, а японцы и американцы.

Путешествие чехов по Сибири, как я уже упоминал, охраняли почти все державы мира. Здесь были и сербы, и румыны, и итальянцы, и поляки, и французы, и англичане, и канадцы, и даже китайцы, и анамиты. Но все эти иностранныя части были весьма незначительны и тонули в количестве американских и, особенно, японских войск.

Японцы высадили четыре дивизии. (Японская дивизия равна, приблизительно, нашему старому корпусу и насчитывает до 50 тысяч человек). Этих войск было, пожалуй, вполне достаточно для уничтожения всех большевицких армий и занятия Москвы, так как болыпевицкия армии 1919 года не обладали ни стойкостью, ни упорством. Японския же войска дошли только до Иркутска.
Значительно меньше, всего, кажется, около 10 тысяч, было американцев, и занимали они, преимущественно, только Приморскую область.

Японцы приучались к нашим морозам: одетые в полушубки из длинношерстаго козьяго меха, они обучались даже стрельбе на морозе. Внутренняя служба неслась японцами крайне строго. Японский солдат всюду: и в казарме, и на улице, и даже в веселом доме- чувствовал себя солдатом и не распускался.

Совсем не то было у американцев. В местах расположения американских войск был сплошной разгул и днем, и ночью. В Спасске одна из казарм была приспособлена американцами под тюрьму или арестный дом для своих солдат. Арестованные жили припеваючи, играли в карты день и ночь, бросали кости, распевали негритянския песни и имели вволю женщин и вина. Наиболее частым проступком арестованных была продажа своего вооружения, преимущественно револьверов Кольта, скупавшихся китайцами.
Американские солдаты бродили толпами, и одним из любимых ими удовольствий было - сбрасывание впереди идущих китайцев ударом ноги под спину. Китаец падал, кричал, ругался, а американцы от души смеялись.
У американцев была своя полиция, но и наша имела немало возни с ними.
Но при всем том, американский солдат, несомненно, явится на войне сильным противником. Американец - не чех. Американец преисполнен сознания своего превосходства и силы и с этим сознанием не легко расстанется. Плохо обученный, без прошлаго, американский солдат в грядущей войне будет драться стойко, хладнокровно, стиснув зубы. Не возьмет он врага искусством - возьмет измором. Американский флот несравненно выше сухопутной армии.

Впоследствии, в бытность мою председателем Народнаго собрания, мне пришлось побывать на американском крейсере, прибывшем в Владивосток. Любезный командир показал мне некоторыя упражнения матросов, но и без этих упражнений я глазом стараго военнаго увидел многое. Видна была дисциплина, и служба неслась строго.

Из остальных иностранных войск в Сибири, англичане выделялись своею внешностью и обычным сознанием своего достоинства.
Все их желания исполнялись беспрекословно. Генерал Нокс сумел убедить, что Англия самый искренний наш друг. В каждом скором поезде был отведен вагон исключительно для англичан, на всех крупных станциях были английские коменданты. Англичане держали себя так, как будто они были в своей колонии. От нас сторонились, но были вежливы.
Французов было очень мало, хотя французский генерал Жанен считался главнокомандующим всех союзных войск.
Когда он в конце осени 1918г. прибыл в Владивосток, его встречали чуть ли не по-царски, русские, конечно. Ему было оказано внимание и радушие до предела, до забвения собственнаго достоинства. Про- ливали вино и речи говорили в изобилии. Как кажется, Жанен добивался быть главнокомандующим и над русскими войсками, но был обрезан Колчаком. Выдав адм. Колчака, в конце того же года, руками чешскаго генерала Сырового, в руки социалистов-революционеров и большевиков, Жанен незаметно выехал во Францию. Французов не любили и с ними ссорились.

Хмурые, нелюдимые сербы были скромны. Итальянцы оставили после себя, пожалуй, наилучшия воспоминания, с ними легко сходились и дружили. Над робкими румынами посмеивались.

Поляки тоже охраняли чехов, причем им пришлось охранять «братиков» на деле, а не на словах. Как известно, именно польская дивизия шла в ужасные морозы в конном строю сзади поездов, переполненных чехами. Сдерживая натиск красных, польская дивизия погибла полностью, заодно с польскими женщинами и детьми, поезд с которыми чехи держали последним в длинной ленте поездов, спешивших на восток. Поезд этот был захвачен красными.

На Дальнем Востоке и в Сибири было много поляков. Они служили на русской службе офицерами, судьями, врачами, инженерами, лесничими. Жили хорошо, и вряд ли они охотно покидали весною 1919 года насиженныя места, выезжая в Польшу.
Впрочем, уезжала больше чиновная братия, а торговопромышленники покуда оставались.
Уезжали и русские из западных губерний. Звали и меня, как уроженца Вильны. Прощались тепло и расставались друзьями.

Отношение японцев к русским властям и населению было скорее грубое. Торчащие повсюду японские жандармы, японские флаги, рассованные повсюду кстати и некстати, обилие японских войск без видимой и ясной цели и т. д. не настраивали русских на благожелательное отношение к японцам. Раны русско-японской войны не были еще залечены.

Думаю, впрочем, что грубость эта была грубостью природной, азиатской, а не злобной, не проистекающей из чванливаго превосходства, а потому простительной. Наоборот, японцы, как все азиаты, чувствовали превосходство наше, как европейцев. Рядовые японские офицеры как будто были искренно и дружелюбно расположены к нам и гордились, что помогают России. Японские правящие верхи колебались в русском вопросе, в зависимости от положения дел у русских. Японцы вначале как будто бы сознавали необходимость дружбы с Россией, ввиду натянутости своих отношений с англосакским миром.

Но установлению дружеских отношений с Японией и даже взаимному пониманию, вероятно, больше всего мешал сам адмирал Колчак и его министр иностранных дел Сукин, по всякому поводу подчеркивая свое расположение к американцам и, одновременно, полупренебрежительное, полуподозрительное отношение к Японии.
Отсюда, вероятно, и вытекало явное внимание японцев к Семенову, истинную сущность котораго они не могли не знать. Отсюда же вытекало и недовольство русских правых кругов внешней политикой Верховнаго правителя Колчака. Эти круги, разочарованные в союзниках и убежденные в коварстве Англии, согласились бы на дружбу с Японией и даже, вероятно, поступились бы кое-чем в пользу Японии, за ея помощь России.

Когда я наблюдал жизнь японскаго населения, а такового в крае, главным образом, в городах, было в виде мелких лавочников и ремесленников немало, мне всегда казалось, что японцы были заняты мыслью о захвате наших областей Дальняго Востока. А почти открытая враждебность в отношении Верховнаго правителя и такая же открытая поддержка атаманов лишь утверждала мое мнение о скрытых замыслах японцев.

Японцы тщательно изучали край. Не только все форты и батареи Владивостокской крепости были ими изучены в совершенстве, но и все места квартирования наших войск, и все пути сообщения в крае. Однажды возле моего дома в Имане остановилось несколько повозок с японскими жандармами. Некоторые из японцев зашли ко мне, пожимали руки, кланялись, улыбались, и я понял, что японцы перед мною отнюдь не все - жандармы. Из повозок торчали ящики с научными приборами.
Японцы заявили, что они едут в село Ракитное (самое отдаленное село в предгорьях Сихота-Алинь) посмотреть, нет ли там большевиков. Я предложил им взять с собой чинов милиции, но японцы замахали руками и поскорее уселись в повозки.

Однажды японский полк совершал поход из Хабаровска в Никольск походным порядком по проселочным дорогам, забирая возможно дальше вглубь страны от железной дороги. Командир полка объяснил мне, что он имеет приказание очистить местность от большевиков. Милиция мне потом донесла, что японский полк никаких большевиков и не искал, а просто двигался, изучая местность и дороги. Японские солдаты по деревням сплошь насиловали русских женщин, впрочем, это, как кажется, у японцев не считается преступлением.

Уссурийская железная дорога была разбита на участки, одни из этих участков достались для охраны японцам, другие американцам.
Японцы несли службу охраны ревностно. Часовые на мостах были действительно часовыми, и порча пути на участках, занятых японцами, - прекратилась, чего нельзя было сказать об участках, охранявшихся американцами.
То была пора Вильсона, который, как известно, приветствовал советскую власть, а подобное поведение Вильсона определяло и поведение американских представителей американской армии в наших пределах. Американские представители явно оказывали знаки внимания земской управе, разнаго рода социалистам и даже большевикам. Непринятие мер пресечения пагубной деятельности земской управы объяснялось именно опасением вмешательства американцев.
В болыпевицких воззваниях, появившихся летом 1919 года, объявлялось, что Америка дружна с советами, что американцы поддерживают большевиков и снабжают их оружием и т. д.

И население, действительно, наяву видело признаки американскаго внимания к большевикам.
Какой-то американский капитан возил каких-то большевицких представителей с Сучанских копей для переговоров с Хорватом. Население на каждом шагу видело явное пренебрежение и чванливую грубость американцев по отношению к русским властям и не могло объяснить причины такого отношения иначе, как враждебностью к России.
Русския войска были враждебны американским. Американцев раздражало внимание русских к японцам, русские это внимание назло американцам подчеркивали.
Дело иногда доходило до того, что русския и американския части, вызванныя в ружье, выстраивались друг против друга, готовыя броситься в штыки. Такие случаи произошли в Спасске весной 1919 года и в Имане осенью того же года. Но должен отметить, что всякий раз американцы, не доводя дело до кровопролития, успокаивались и уступали.
Значительная часть вины за столь неестественныя взаимоотношения русских и американцев, несомненно, лежала на представителе Америки Моррис и генерале Гревс, смотревших на русскую жизнь почему-то через социал-революционные партийные очки.

Большим злом являлись и американские переводчики, сплошь евреи, дети выходцев из России; переводчики эти служили посредниками для американских солдат при покупке вина и женщин и при столкновениях с русской полицией. Хуже было, однако, то, что переводчики эти, весьма слабо зная русский язык, служили в то же время и осведомителями американскаго начальства о русской жизни, переводили им русския газеты, т. е. переводили, что хотели и как хотели.

Красныя шайки были так уверены в благожелательном к ним отношении американцев, что однажды совершенно спокойно пришли на станцию Зеньковка, с целью разрушить путь. Американский караул, однако, воспрепятствовал шайке. Тогда обозленная шайка захватила с собой двух американских солдат и увела в тайгу. Пленники были раздеты и на ночь были привязаны к деревьям на съедение комарам.
После этого случая, американцы стали нести службу значительно ревностнее.

(От редакции: Полковник Николай Александрович Андрушкевич кончил I Московский кадетский корпус и Александровское военное училище в Москве. После недолгой военной службы, пройдя через Юридический факультет Петербургского университета, служил Земским начальником в Минской губернии. Во время Первой Мировой войны находился в строю, на немецком фронте, где был четыре раза ранен.
После революции, не признав Брест-Литовского сепаратного мира, перешел в Финляндию, где был принят в Мессопотамский экспедиционный корпус Английской армии. Сразу после окончания Первой Мировой войны попал во Владивосток, где стал Правительственным комиссаром Иманского уезда, потом Уполномоченным по охране Государственного порядка в Уссурийском крае, Председателем совета второго съезда несоциалистического населения Дальнего Востока, Председателем городской думы города Владивостока и Председателем Народного собрания.
С 1922 по 1924 год был преподавателем правоведения в Хабаровском Графа Муравьева- Амурского Кадетском Корпусе, в составе какового прибыл в декабре 1924 года в Югославию. Публикуемая выше глава II из его неизданной книги «Последняя Россия» является продолжением главы I, опубликованной в № 75 «Кадетской переклички».


©2005. Перепечатка, даже частично, допускается только с пись- менного разрешения редакции.)
 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 16.07. 06