L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

КАДЕТЫ - УЧАСТНИКИ БЕЛОЙ БОРЬБЫ


см. на этой странице
  Лейтенант А. Штром - Конец белой борьбы   В. Костромин - Два прощания с родиной
  П. Гаттенбергер - Кадеты в смутное время   Ксения Аркадьевна Кутепова - СПАСАТЕЛИ
  Н. Ильинская - Машура и доктор   Письмо кадета Г.С. - участника Белой борьбы
  Б.Павлов, Б. Райкин-Кречетов - Последний знаменщик   Р. Фолькерт - Из Владивостока в Дубровник
  В. Высоцкий - Знамя - священная хоругвь   Евгений Оглоблев - Мой корпус. 1917г.
  Рапорт директора 3-Го Московского Кадетского Корпуса полковника Г. Ф. Гирса   Полковкник В. К. Мезерницкий - Так пролилась первая кровь
     Б. Прянишников - Ростов, 1917 Год

 
   
КОНЕЦ БЕЛОЙ БОРЬБЫ
Из журнала "Кадетская перекличка" № 19 1977г.

В ноябре прошлого 1977 г. исполнилось 60 лет с момента начала Белой Борьбы, конец которой относят обычно к гибели Верх. Прав. А. В. Колчака в Сибири, а на Юге России к великому исходу из Крыма в ноябре 1920 г., когда обессиленная русская Армия вынуждена была оставить этот, по выражению Ген. Врангеля, «Последний клочек русской земли».
Но уже через пять месяцев, в мае 1921 г. во Владивостоке произошел новый, так называемый «Меркуловский» переворот, который сразу же поддержал десантный отряд кап. 2 р. Соловьева, подошедший с моря, высадившийся с большими потерями у памятника Адм. Невельского и ворвавшийся в порт, где были захвачены стоявшие корабли. Переворот удачно закончился.

Владивосток был очищен от красных и образовалось временное Приамурское правительство. Сибирская флотилия переформировалась и в командование вступил контр-адм. Ю. К. Старк. На долю флотилии выпало выполнение самых разнообразных задач.
В сентябре того же 1921 г. флотилия получила неожиданное подкрепление: из Месопотамии прибыл отряд кап. 1 р. Пылинова, остатки бывшей Каспийской Флотилии.

Так продолжалось до октября 1922 года, когда Приамурское Правительство под напором красных принуждено было приступить к эвакуации Владивостока и закончить борьбу. 26 октября 1922 года, «Армада» Адм. Старка, состоявшая из 28 самых разнообразных судов собралась в бухте Посьет и направилась к Филиппинским Островам. Кадетские Корпуса были в Посьете приняты для отправки заграницу, их имущество было погружено на кан. лодку «Батарея», а самих кадет распределили по разным судам. Кадеты имели кое что из продовольствия, но никаких денежных средств или ценного имущества не было.

Адм. Старк входя в положение детей-кадет принял на себя заботу о пополнении недостаточного запаса продовольствия Кадетских Корпусов на все время пребывания их на судах флотилии. По дороге, у о-ва Формоза, флотилия попала в жестокий шторм, во время которого было потеряно посыльное судно «Лейт. Дадымов», на котором погибли Нач. 3-го дивизиона кап. 1 р. Соловьев с семьей, командир — стар. лейт. Семенец и вся команда (около 80 человек), в числе которых погибли 5 гардемарин и 31 кадет Хабаровского Корпуса. На «Батарее» пришлось выбросить за борт часть кадетского имущества бывшего на палубе. Остальные суда флотилии с большими трудностями добрались до Манилы, где были интернированы американцами.

Этот поход можно считать фактическим концом Белой Борьбы, продолжавшейся 5 лет в разных местах России с переменным счастьем.
Но сила солому ломит! И по словам приказа Адм. Машукова, данным по окончании Крымской эвакуации, когда «Совершались же подвиги, перед которыми бледнеют слова человеческие, оставленные всеми..., почти без помощи..., но не сдались, не сложили оружия, а ушли на чужбину, унося с собою свои знамена и в складках Андреевских Флагов, развевавшихся на гафелях, кормовых флагштоках и стеньгах «белых кораблей» ту «Честь России», за которую они боролись...

Были ли эти жертвы напрасны? История произнесет свой окончательный приговор.

Лейтенант А. Штром.

 
ДВА ПРОЩАНИЯ С РОДИНОЙ
Из журнала "Кадетская перекличка" № 20 1977г.

Конец октября 1922 года.
Это значит прошло больше 55-ти лет с тех дней, которые я ежегодно вспоминал в течение всего моего пребывания заграницей, и мысли о которых, я уверен, не покинут меня никогда. Это были дни перед нашим отъездом из родных краев куда-то в неизвестность, как это нам тогда казалось.
Кроме самого важного — эвакуации нашего Хабаровского Гр. Муравьева-Амурского Кадетского Корпуса, не мало огорчало нас и то, что наш корпусной праздник 11/24 октября нам впервые пришлось встречать на берегу бухты «НОВИК» на Русском Острове под открытым осенним небом, а не в Хабаровске на Тихменевской ул. или даже в казармах 35-го Си-бир. Стрелк. Полка, с которыми мы как-то свыклись за последние годы.

В этом последнем году на родине мы отметили наш Корпусной праздник только одним — молебном. Ни парада с церемониальным маршем, ни производства первого вице- унтер-офицера строевой роты, ни праздничного обеда и, конечно, никакого танцевального вечера, а только мысли о том, что же ждет нас впереди?
По правде сказать, нас, малышей второй и третьей рот, все происходившее около нас не особенно тревожило и волновало. Все это было больше похоже на приготовление к более продолжительной экскурсии, чем на отъезд заграницу. Для многих из нас само предстоящее путешествие по морю было далеко незаурядным событием...

Переночевав и эту ночь у горящих костров, нам на следующее утро прислали большой катер, который в первую очередь взял младшие роты с их начальством и доставил их на ожидавший у входа в бухту «НОВИК» пароход Добровольческого Флота «ЭЛЬДОРАДО».
К нашему приезду на судно уже почти все каюты, трюмы и даже коридоры были забиты разного сорта мешками, ящиками, чемоданами и... людской массой всех возрастов и самого разнообразного социального положения, конечно, гл. образом военными и их семьями. Наше начальство все же «отвоевало» для нас, своих питомцев, одну часть трюмового отделения, которое, после двухдневного сидения под неприветливым октябрьским небом показалось нам особенно уютным и теплым.

Вскоре посадка и последних пассажиров с их весьма скромным багажом была закончена, и когда уже подняли трап (сходни) всем было ясно что мы через несколько минут начнем наше путешествие. Так оно и было.
Громче зашумели паровые машины нашего старенького «Эльдорадо» и судно, слегка вздрогнув, тихонько стало двигаться. Погода портилась. Стал моросить дождь, который и загнал нас в наше новое убежище — в наш трюм.

К вечеру того же дня мы добрались до бухты «ПАСЬЕТ», где и заночевали. Я должен здесь заметить, что эта ночь была действительно отдыхом для всех нас после всего пережитого нами в последние дни. Однако, на самый главный вопрос — куда же мы едем? — ответа не было. Будет ли это Корея, Япония, Китай или может быть даже Гавайские Острова, все эти места были предметами наших догадок и главной темой наших разговоров.

Как мы и предполагали, утром 26 октября наш «Эльдорадо» как-то лениво и неохотно развернулся и стал набирать скорость, унося нас все дальше и дальше от «Пасьета» и наших берегов.
Еще, задолго до этого, я с группой одноклассников вышел на палубу судна подыскать сухое местечко, где бы можно было посидеть, подышать свежим воздухом и поболтать. Ночью шел довольно сильный дождь, а потому все на палубе было мокрым. Нам удалось найти такое место на баке, где ветер помог нам, осушив какие-то ящики.
С улучшением погоды почти все обитатели нашего переднего трюма выбрались на палубу, на свежий воздух. Большинство из них выглядело усталыми и озабоченными и, если они и разговаривали между собой, то почему то это делалось вполголоса. Исключением из этого были только мы, кадеты и в особенности наша группа. Мы были в хорошем настроении, шумно разговаривали, шутили и даже нередко можно было услышать дружный искренний юношеский смех.
И вдруг, совершенно неожиданно, веселое настроение нашей компании было прервано сообщением с капитанского мостика. Вахтенный офицер, пользуясь обычным ручным рупором, громко объявил:
«Прошу внимания, господа!... СЕЙЧАС МЫ ПОКИДАЕМ РУССКИЕ ВОДЫ»
и, повторив еще раз те же самые слова, только мне показалось, более внушительно, покинул капитанский мостик.

Я, внимательно выслушав объявленное, перенес свой взгляд на ту массу людей, которая вышла освежиться на воздухе и, конечно, не была подготовлена к тому что услышала с капитанского мостика.
Описать ту картину, свидетелем которой я был, мне, не владеющему пером, не под силу, а потому я ограничусь очень немногим.
Рядом с нами сидевший офицер казачьих частей с подвязанной раненой правой рукой, снял левой смятую фронтовую фуражку и, зажав ее между коленями, трижды перекрестился, произнося что-то невнятное (видимо слова какой-то молитвы). Неподалеку от нас сидела пожилая пара, он в старой офицерской шинели. Наслонив голову жены на свою грудь он как будто утешал ее, а она, в свою очередь, с типично женской нежностью, маленьким платочком вытирала каждую новую, набежавшую на небритое лицо мужа, слезу. Но самым потрясающим, несомненно, был плач одной неизвестной никому из нас военной сестры милосердия в белой косынке с красным крестиком. Выслушав второе объявление вахтенного офицера, она так громко зарыдала, как у нас на Руси рыдали только у гроба или могилы самых нам милых и близких... Многие из находившихся на палубе, некоторые почему-то стыдливо или украдкой вытирали слезы.

Тогда мы были дети. Наш возраст был от 11 до 14 лет, а потому многое мы понимали по-своему, по детски...
А вот сейчас, сидя сгорбившись у своего письменного стола, и не кадетом четвертого класса, а семидесятилетним стариком, мне понятно все. И вспоминая день 26 октября 1922 года, я искренно признаюсь что у меня, а верю, что и у моих одноклассников, и в мыслях не было, что покидали то мы не только РУССКИЕ ВОДЫ, а ГОРЯЧО ЛЮБИМУЮ РОДИНУ... и покидали ее НАВСЕГДА...

После моего расказа о «Прощании с Родиной», один из присутствовавших предложил выслушать и о его отъезде из России.
Все, конечно, выразили желание прослушать и его воспоминания.

«... И мне, как и многим русским, оказавшимся волей судьбы на чужбине, хорошо запомнился день моего отъезда с Родины. Но уже тогда, будучи взрослым — офицером нашей регулярной армии во время первой мировой войны и позднее в рядах различных частей Добровольческой Армии, у меня не было никаких иллюзий о том, что могло ожидать меня в случае общей эвакуации.
Ничто меня не веселило и не радовало. На душе было тяжело и обидно за неудачи наших операций последних недель. Сердце сжималось при воспоминании о друзьях павших в последних боях.
Приказ об отступлении и постепенной сдачи позиций приводился в исполнение, как и требовалось, ожидать, от военных частей. Предстояла эвакуация Белой Армии Ген. Врангеля и гражданских лиц с Крымского Полуострова, для которых были сосредоточены все корабли Черноморского Военного и Торгового Флота в южных портах Полуострова.

Мое судно, на котором мне было суждено покинуть свою Родину, закончив погрузку военных частей, гражданских лиц и их семейств, отошло от пристани и бросило якорь немного дальше, но совсем близко, уже к опустевшим складам.

Нам оставалось ждать команды — «Сниматься с якоря». Отход нашего и многих других судов был назначен на утро следующего дня.
Я, как и многие мои друзья, вышел на палубу чтобы хоть мысленно попрощаться с теми местами, с которыми было связано мое детство, поздние летние каникулы в гостях у моего дяди и наконец последние месяцы моего участия в Гражданской Войне.

Уже с раннего утра все пришло в движение на нашем судне. Подавались команды, бегали всюду матросы и само судно, чуть заметно, стало двигаться... В эти минуты из одного склада появилась, как какое-то привидение, высоченного роста фигура портового грузчика (судя по его одежде), который во все горло заорал, глядя в сторону нашего уплывавшего судна «НИКУДА ВЫ НЕ УДЕРЕТЕ... ВСЕ РАВНО МЫ ВАС ДОГОНИМ...» и пока еще пустые стены пакгаузов эхом повторяли последние слова брошенные нам вдогонку, «... ВАС ДОГОНИМ... ИМ... ИМ...» фигура рабочего исчезла в мрачной их пустоте.
Это и были последние слова, которые я услышал с берега моей Родины, имя которой веками было — ВЕЛИКАЯ РОССИЯ.

Прошло с тех пор много, много лет. Все пережитое осталось позади, но у каждого из нас всегда есть что-то «НЕЗАБЫВАЕМОЕ», вот так и у меня — с грустью проронил мой новый, случайный знакомый в прошлом офицер-драгун и участник Гражданской Войны.

Вторая Мировая Война близилась к концу. Югославия, моя вторая Родина, была уже в руках титовцев. Советские полчища приближались к бывшей столице Австрии, Вене. В ту пору я был обычным рабочим одной из многочисленных фабрик этого миллионного города, где кроме меня, работали тысячи таких же как и я «добровольных» работников, собранных из всех углов Европы.

Конечно, с начавшейся осадой города советскими частями и частыми воздушными тревогами, нельзя было и ожидать какой-либо работы на фабриках и заводах. Все стало. Каждый думал лишь о том, как бы остаться живым или не быть искалеченным. Все бомбоубежища, даже самые примитивные, к которым я причисляю подвалы одноэтажных домов, всегда во время воздушных тревог переполнялись до отказа.
Последние два дня и две ночи, т. е. в период уличных боев, редко кто решался выходить на улицу — да и было ли зачем?.. Съестных запасов было далеко больше чем на два дня. Правда, когда стрельба утихала, почти всегда находился какой-нибудь «смельчак» который уходил «в разведку» и, возвратившись, делился с нами новостями.
Наконец стало очевидным что борьба, по крайней мере, в нашем и ближних районах окончена и это подтвердил, всем нам хорошо известный, толстяк Карл, наш сосед по дому. Он, сделав всего несколько шагов вниз по лестнице, ведущей в наше бомбоубежище, задыхаясь от волнения, бега и очевидной радости крикнул:
«Чего вы ждете?.. Мы освобождены! Выходите на улицу приветствовать освободителей!?!»
Все присутствовавшие, как по команде, толкая друг друга ринулись на лестницу, а затем к главному выходу из здания. И во мне пробудилось т. наз. «стадное чувство», присущее главным образом молодежи, а иногда и взрослым особенно в моменты паники... Побежал и я посмотреть на «освободителей».

У самого главного входа в наше здание стоял огромный советский танк Т34, окруженный детворой, молодыми девушками и десятком взрослых. Когда мы подходили, как раз одна девочка передавала букет цветов танкисту... Он, улыбаясь, принял цветы, поблагодарив ее громким русским СПАСИБО... На верху танка было еще три танкиста. Все они выглядели очень усталыми, однако это не мешало им мило улыбаться на всякое приветствие. В первые же минуты мои мысли вернулись на четверть века назад, на день моего отъезда из России... Я вспомнил слова, донесшиеся до моего слуха, последние слова с берега моей Родины. «А ведь правда, меня-то догнали!» — закончил свое повествование бывший офицер одного из наших Драгунских полков и участник Гражданской Войны...

В. Костромин Р.К.К.


 
КАДЕТЫ В СМУТНОЕ ВРЕМЯ
Из журнала "Кадетская перекличка" № 20 1978г.

Кровавый 1917 год вначале ошеломил своей неожиданностью воспитанников кадетских корпусов. Воспитанные в беспредельной верности ЦАРЮ И ОТЕЧЕСТВУ они почувствовали, что революционная кутерьма, не соответствует кадетскому духу и это вылилось в ряде выступлений против нового режима.
Кадеты Морского Корпуса в Петрограде с оружием в руках защищали от революционной черни свой корпус.
Кадеты Владимирского-Киевского Корпуса, выведенные на парад революционных войск по приказу Командующего Войсками, пришли к зданию Городской Думы не с красными, а со своим старым знаменем; знаменем под которым воспитывались генералы Духонин и Дроздовский. Это вызвало возмущение толпы, и корпус, под угрожающие крики был уведен с парада.
Такое поведение кадет дало повод А.Амфитеатрову написать в газете «Киевская Мысль» статью провокационного характера под заглавием «Волченки», в которой он довольно недвусмысленно призывал к расправе над кадетами.

Кадеты Одесского Корпуса, не опозорили вензелей своего Шефа и выведенные на встречу Гучкова с красным флагом — сожгли этот флаг на глазах толпы. Все эти выступления, дали повод клоунскому Правительству Керенского принять срочные меры для уничтожения наших корпусов, переименовав их в «Гимназии Военного Времени», сняв с кадет погоны.

В ответ на это в кадетской среде еще больше стали подчеркивать уважение к нашему начальству, к дисциплине, подтянутости, опрятности в одежде, к чинопочитанию, отданию чести и была своя особенно подчеркнутая товарищеская и строевая дисциплина.
В августе 1917 года, после летних каникул, когда кадеты вернулись в корпуса, сопротивление еще больше окрепло. Например известный припев в песне Гвардейской Школы, кадетами Киевлянами, был переделан следующим образом:
«Гей, песнь моя, любимая, — да здравствует Корнилов и Русская Земля», и начальство ничего не могло сделать, чтобы этот припев не пелся. К огорчению начальства на стенах в столовой 3-й роты, в одну прекрасную ночь появилась огромная надпись: «Долой Керенского. Да здравствует Корнилов. УРА.»

Уже в ноябре 1917 года в Петрограде и Москве, была пролита первая кровь кадет на улицах, а в первом бою Добровольческой Армии — при взятии Ростова и Нахичевани, кадеты Российских корпусов, в составе 1-го Юнкерского батальона, густо усеяли поле битвы своими телами.

Во время Ледяного похода, 3-3-1918 г. цепи Марковцев отбивали атаку красных под с. Выселки. Кадет 6-го класса Донского Имп. Александра 3-го кадетского корпуса Володя Ажинов стреляет в цепи с колена. На замечание соседа-офицера, что он представляет большую цель и должен лечь, Ажинов гордо отвечает: «Кадет перед хамами не ляжет». В последствии при перебежке он был убит.

Кадет Владикавказского Корпуса Алексей Тихонов, раненый в живот, лежа на соломе, покрытый грязной кадетской шинелью, в разговоре с офицером, нашел в себе силы сказать: «Я знаю, что умру. Но Боже, как легко умирать за Россию».

Судьбе было угодно, чтобы последний подвиг был совершен кадетами. При оставлении Родины в январе 1920 года под селением Кандель на Румынской границе, отряд кадет из Владимирско- Киевского и Одесского В. Кн. Кон. Константиновича корпусов под командой капитана Реммерта покрыл вечной славой кадетское имя, защитив своей грудью женщин и детей, отражая атаки большевиков с 9 ч. утра до 6 ч. вечера 31 января 1920 г. (ст. ст.).

В начале 1919 года, когда красные находились возле Оренбурга и не было сил, чтобы их остановить, корпус был эвакуирован в г. Иркутск, где и был расположен в здании Духовного Училища. В ночь с 4-го на 5-е января город был передан красным, где в итоге красным попало 4-е корпуса:
Неплюевский, 2-й Оренбургский, Псковский и Иркутский. С ними 3 Военных Училища: Оренбургское, Иркутское и Школа Нокса.
Кадеты Ташкентского Корпуса участвовали в восстании против большевиков поручика Осипова 23-1-1919 г.
Сколько расстреляно Директоров, ротных командиров и офицеров- восптиателей — это знает только Всевышний Бог.

В этой борьбе, против кровавого террора большевиков, участвовали все кадетские корпуса, оказавшиеся в сфере гражданской войны. Все они участвовали в Белом Движении. На востоке Сибирский и Хабаровский пережили очень тяжелые условия жизни и кадеты этих корпусов участвовали до последнего дня в борьбе против красных банд. В последних боях кадеты старшей роты вместе с юнкерами сдерживали натиск превосходящего по количеству противника. Очень многие были ранены и эвакуированы с корпусами. О погибших точных сведений нет.

Кадеты Императорской России не посрамили своих предков, которые передали нам всем свои заветы: «Жизни не щадя своей, отдать все за ВЕРУ, ЦАРЯ и ОТЕЧЕСТВО».

ПРИКАЗ

Военного Представителя в Румынии Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России.
3-го апреля 1920 года.
25-го января произошла эвакуация Одессы. Часть войск Добровольческой Армии, масса беженцев с женщинами и детьми отходили под натиском большевистских частей и банд к границам Румынии.
В составе отступающих находилось около 400 кадет от 12 до 14 лет. Отходя от Одессы под угрозой нападения со всех сторон при ничтожных для противодействия большевикам силах, отсутствия боевых и жизненных припасов, перегруженности отряда обозом, в коем следовали женщины и дети, холоде и недружелюбном отношении запуганных большевиками жителей, требовались сверхъестественные усилия для преодоления лишений и сохранения бодрости.

31-го января части под общим командованием полковника Стесселя вступили в бой с большевиками, наступавшими превосходными силами около дивизии, со стороны ст. Выгоды и бригады со стороны села Зельц. Отряд полковника Стесселя не превышал 600 бойцов, вынужден был принять бой для спасения беженцев, женщин и детей. Левый фланг поручен был Кадетскому Корпусу под начальством капитана Ремерта.
Сплоченные узами товарищества и крепкие духом кадеты, явились лучшею частью, о которую разбились все атаки противника. На левый фланг большевиками были направлены наибольшие силы и проявлено наибольшее упорство для овладения селом Кандель.

Жестокий артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь не поколебал мужества кадет. После соответствующей подготовки большевики бросили на левый фланг, бывшие у них кавалерийские части. Неудача грозила всему нашему отряду. В эту решительную минуту юноши и дети-кадеты, понимая всю важность обороняемой позиции, не смутились натиском противника. Дружные залпы встречали несущуюся кавалерию. Твердой стеной стояли кадетские штыки.
Не ожидая такой выдержки и мужества, большевики обратились в бегство. Успех на левом фланге отразился на действия всего отряда, перешедшего после этого в контр-наступление и продвинувшегося на 5-ть верст к ст. Выгода, после чего отряд возвратился в исходное положение. В этот день отряду пришлось выдержать бой с полным для нас успехом. Бой длился с 9 час. утра до 6 час. вечера с перерывами.
В последующие дни часть кадет удалось переправить в Румынию. Мужество и доблесть кадет, понесших в этих боях и впоследствии огромные потери, ставит их в ряды испытанных воинов.

От имени Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России, благодарю доблестных Кадет-Героев за полное самоотвержение и мужества участие в боях под Канделем и Зельцем.
От имени Главнокомандующего благодарю воспитателей корпуса, положивших зерна безграничной любви к Родине в сердца и души своих воспитанников. Верю, что проявив столько доблести в юношеском возрасте за дело страдающей Родины, кадеты впишут свои имена золотыми буквами в историю возрождения России.

Подлинный подписал:
Генерал-Лейтенант ГРУА.
Начальник Штаба:
Полковник ВИШНЕВСКИЙ.


Собрал сведения
П. Гаттенбергер.



КП № 35
СПАСАТЕЛИ
Ксения Аркадьевна Кутепова

Недавно мне переслали письмо и несколько фотографий дома, в котором я успел родиться за несколько месяцев до эвакуации из России.
В конце 1981 года, в период моей работы в Москве на постройке нового американского посольства, мне удалось связаться с Людмилой Максимовной.
Я узнал, что она больше 65 лет прожила в этом доме и хорошо помнит мою семью.
Это известие меня взволновало и обрадовало.
Мне захотелось побывать в родном городе, поискать могилы отца и деда и, конечно, познакомиться и поговорить с ней.
Подавши прошение на поездку, я начал собирать сведения о прошлом и настоящем города.
Через некоторое время из министерства пришел ответ и я с большим огорчением узнал, что мне в поездке отказано.
До отъезда из Москвы мне удалось обменяться с Людмилой Максимовной несколькими письмами и даже послать посылку и деньги. В одном из писем Людмила Максимовна так описывает переезд ее семьи во флигель нашего дома:
«Мой отец был рабочим на металлургическом заводе, а мать работала прачкой. Жили мы на окраине города в небольшом домике. Тротуаров не было — весною и осенью по улице пройти трудно было, да и далеко до города добираться. Как-то моя мать вашей бабушке пожаловалась, а та ей говорит:
«У нас в саду флигель пустует — переезжайте к нам. Ты, Мотя, будешь у меня прачкой работать, а твоя сестра — горничной».
Так мы и сделали. Дом продали, деньги в банк положили и поселились у вас во флигеле. С тех пор я здесь и живу».
А из последнего письма мне запомнилась следующая фраза:
«Три года назад на ваш дом новую крышу поставили ив квартирах батареи установили».
Итак, еще не все потеряно, пока хоть один человек признает меня законным владельцем этого дома!
Размышляя о судьбе дома и его хозяев, я вспомнил о статье написанной более сорока лет тому назад сестрой моего отца доктором Ксенией Аркадьевной Кутеповой.
Статья была озаглавлена «Спасатели» и в ней Ксения Аркадьевна вспоминает о событиях последовавших после взятия города большевиками. Предлагаю эту статью Вашему вниманию.

Недавно мне написали из России: «дом на углу все еще стоит на своем высоком фундаменте». Все еще стоит...
Этими словами, как ключем открыли в душе тот склад, где немые и неподвижные, но полные таинственной жизни, лежат воспоминания. Воспоминания о тех днях, когда мы были как звери, — людьми вне закона.

«Дом на углу» выдвинулся из глубины сознания на передний план. Со своими частыми окнами над высоким фундаментом и с двумя крыльями: одним покороче, на большую проезжую улицу, другим длинным, — по переулку. Разместились и комнаты по порядку: просторная прихожая с мраморным полом, ясеневыми панелями и небольшим помещением вроде каморки для швейцара, за ясеневой же перегородкой. Дальше двенадцать комнат, где жила большая семья хозяев, к тому времени съехавшаяся со всех концов России, человек шесть прислуги и несколько посторонних, бежавших на юг; в числе их и я.

Прихожая запомнилась особенно хорошо, так как все события происходили в ней.
Как только, бывало, стемнеет, начинаются звонки; не электрические (станция не работала), а громкие, — старинный колокольчик. Звонок за звонком. В доме их ждали, и кто-нибудь уже дежурил в прихожей.
Войдет посетитель — его сейчас же за перегородку. В чем дело? И рассказывают. Все больше шопотом. Тогда по России этот «шопот» и начался.

Прямо к делу подходили. Времени мало, а дела все серьезные. Город был недавно занят большевиками. За неделю до этого днем был уличный бой между местными рабочими и небольшим отрядом отступавших белых. Они уходили под перекрестным огнем противника.
Жители предместья, где отряду пришлось особенно плохо, были на стороне большевиков или, быть может, запуганы ими.
И когда часть отступавших отбилась от отряда и разбежалась, кто куда, казалось спасения им быть не могло.
Постепенно, однако, выяснилось, что это не так: образовалось даже нечто вроде общества для спасения скрывавшихся в городе белых.

Удивительно, как это «общество спасатели» составилось и заработало. Никто, собственно, не знал — как; не собирались ц ничего не учреждали.
Мне кажется, началось именно со звонков в доме на углу. Хозяева дома были очень гостеприимные и добрые люди. Молодежь любили, ласкали, всегда охотно принимали, но идей никаких не распространяли и к борьбе не призывали. Для всех было, впрочем, ясно, на чьей они стороне.

За перегородкой шепчут:
«просили передать, что на набережной в пустой цистерне сидят три юнкера; уже пять дней не ели, озябли до бесчувствия, а выйти в форме нельзя».
Кто просил передать и почему именно в дом на углу, не спрашивалось. Сведения из-за перегородки передавались дальше по комнатам. Там шли заседания и тоже почти шопотом. Паспорта самое трудное. Одежда, еда, деньги — пустяки и отнести люди найдутся. Звонки, между тем, не прекращаются.

Худая старушка, горничная, с испитым, но добрым лицом, не в пример общему шопоту громко объявляет:
«барыня, там эти, как их — спасатели — пришли: два Коли и Толя. Спрашивают, не нужно ли чего сделать?»
«Спасатели» стоят в прихожей. Я их часто видела в те памятные дни, но так и не запомнила. Помню только, что большей частью очень молодые люди в ученической форме.
Одна из хозяйских дочерей уже объясняет Колям с Толей:
— «Снесите вот для тех, что в цистерне, платье и еду; но паспорт всего один; а за деньгами зайдите к тем барышням, которыя приходили вчера».
Следующий звонок. В прихожей коренастая фигура, тоже с очень молодым лицом и голосом.
Громко заявляет: «я юнкер»!
— О, Господи, тише зы! Идите сюда за перегородку.
Под солдатской шинелью без погон — юнкерские погоны.
«Как вы в таком виде по городу ходите?»
«А как же мне? Не могу больше на крыше лежать. Три дня пролежал, потом спустился, да у кухарки под кроватью выспался; очень удобно показалось после крыши; но кухарка перепугана — не позволяет больше, Я бы уехал, да денег нет».


Денег не было и у нас, но пришли, будто их звали, вчерашние барышни и тут же, за перегородкой, выдали юнкеру денег на дорогу.
Хозяин дома, очень уже пожилой человек, которого звонки беспокоят и волнуют а как не позволить —сидит в гостиной на большом угловом диване и палочками их отмечает.
«Восьмидесятый», говорит он, подымая от палочек глаза и с усмешкой глядя на окружающих.

Этот восьмидесятый — офицер из чешского легиона. За перегородкой происходит отрывистый разговор. Молодая женщина внимательно и недоверчиво смотрит на красивое, странно румяное и беззаботное лицо чеха.
«У вас есть раненый юнкер, которого приютил рабочий, за рабочим следят; дайте нам его адрес, и мы переведем раненого в безопасное место».

Женщина молчит, побледнела даже. Потом говорит:
«где это безопасное место, скажите мне, и мы перевезем раненого».
— «Не могу»,
— говорит чех.
«И я не дам вам адреса, простите».
Чех холодно улыбается и идет к двери. Никто не спросил его, почему он пришел в этот дом и кто его послал.
В дверях он сталкивается с двумя спасателями, которые что-то придумали для того же раненого и просят молодую женщину куда-то ехать с ними.

Уже час ночи.
Старушка горничная впопыхах бежит из кухни и так же громко, как о спасателях возвещает: «обыск».
От этого, тогда еще нового, но страшного слова, все в доме притихают. Ощущение тоски и беспомощности от прихожей до кухни. Только старый хозяин дома совсем спокойно подсчитывает свои палочки. Те, что обыскивают, идут прямо к нему:
«у вас в доме скрывается прапорщик белой армии. Где он?»
— «Вот он»,
— говорит хозяин, тыкая пальцем белой пухлой руки в свой вязаный жилет: —
«чем я не прапорщик?»
Те что-то говорят ему, но не очень страшное. И на этот раз они скоро уходят.

Следующий вечер отчасти продолжение предыдущего, отчасти нового содержания. Спасатели пришли сказать, что юнкера в цистерне благодарят за еду и одежду, но паспорта не взяли. «Принесите для всех трех. Тогда вылезем».
Спасатели сегодня не то озабочены, не то грустны.
«Одного нашего ночью угробили. Нам сказали, что тут неподалеку за забором в саду сидят два офицера. Мы пошли посмотреть. Окликаем —не отвечают. Миша-студент один полез через забор, чтобы убедиться. А тут патруль: «Кто такой на заборе? Слезай!»
Миша молчит.
— «Грабитель это. Стреляй, -- чего там».
Выстрелили. Миша свалился в сад. Сегодня утром мы его мертвым нашли. Приезжий он. Кажется Фиалкин фамилия. Жалко. Такой веселый был и храбрый. И хоронили потихоньку, чтобы не расспрашивали. Офицеры-то там, за забором, действительно сидели».


Сегодня приходил главный «спасатель», Костя. Еще три юнкера открыты в выбоине брекватера на молу. Обнаружены влюбленной парочкой, уединившейся на брекватер. Костя получил от них записку.
В прихожей обсуждают план спасения. Спасти будет очень трудно. Юнкера обессилили: дней десять ничего не ели, и говорят, что два даже встать не могут — ноги отморозили. Придется нести на шинелях. От бухты в гору мимо многочисленных патрулей и часовых. Собрать нужно побольше народу. А тащить через весь город, так как приютить обещал старичок полковник, проживающий далеко на выгоне.
«Вина нам дайте, а то те так ослабели, что подняться не могут».
За вином пошли к старенькой казачке генеральше. Наливая вино, так и заливалась слезами при мысли, что три мальчика, как загнанные звери, в яме сидят, смерти ждут, а другие мальчики идут их спасать, — ведь каждую минуту рисковали жизнью.
Целую ночь мы в доме прислушивались к улице и около двенадцати слышали в стороне бухты беспорядочную стрельбу. А на утро прибежали «спасатели» с лицами бледными, но счастливыми. Удалось спасти всех троих. Дотащили-таки до старичка на выгоне.
— «Вино вот только чуть все дело не испортило. Бедные, как хлебнули старого цымлянского, так сразу же и охмелели, и стали песни орать. Пришлось им рты заткнуть. Ух, трудно было в гору бежать. Себя не помнили от усталости, а тут часовые на каждом шагу. Одного Костя придушил».
У Кости лицо передернулось — видно страшное это было воспоминание. Едва слышно он проговорил: «кажется, я его не совсем».

Когда в тот вечер начались звонки, пришла почтовая чиновница Наташа за платьем для спасенных.
«Раненых из Красного Креста всех расстреляли», — рассказывала она, — «все держались молодцами; только один совсем молоденький плакал. Сестра милосердия, что с ними поехала, все его уговаривала:
«не плачьте, Жоржик, умрите героем». И еще двух поймали в парке и там же расстреляли.
Мы с Лелей видели. Те им говорят:
«Умирайте за то, что боретесь против народной свободы».
А они так спокойно отвечают:
— «Это неправда — мы за свободу-то и умираем».
— «Давайте узел, понесу», — говорит Наташа.
— «А если патруль спросит, куда несете? Ведь опасно, Наташа.
Наташа молчит и только редкие слезинки ползут к подбородку. Наверно, думает о Жоржике, которого сестра уговаривала умереть героем и о юнкерах в парке.

Наташа больше к нам не приходила. Дня через два «спасатели» почти насильно усадили ее в отходивший на юг поезд и потом пришли рассказать, что случилось.
Почтовый комиссар в тот день неожиданно спросил
«Правду ли говорят, что вы очень симпатизируете «мерзавцам кадетам»?
Наташа сначала испуганно вскинула на него глаза, потом вдруг, дрожащим, но громким, голосом и не глядя на чиновников, со всех сторон подававших ей знаки, выговорила что в ту минуту ей было дороже всего:
>— Они не мерзавцы, а герои».

Одна улыбка на женском лице запомнилась мне — родственницы хозяев, уже немолодой женщины.
«Такая практичная, недобрая, холодная», — говорили о ней.
А было так: молоденький офицер чудом бежал из-под расстрела и позвонил ночью в дом на углу. Оставаться здесь было немыслимо. Он это хорошо знал. Положив голову руки, сидел за перегородкой и сказать ему было нечего. Во все концы из дому пошли разведчики. «Спасатели» метались по городу, как угорелые.
И вдруг позвонила та родственница. Она подошла к офицеру и странная улыбка была на ее лице: так должны улыбаться люди, которые впервые услышали голос своей совести, сокровенной души и отозвались на него торопливо, доверчиво и радостно.
«Пойдемте ко мне», — тихо сказала она.

Не припомнить всех, кто звонил и кто приходил, и рассказывалось в прихожей и за перегородкой этого дома на углу. Но на всю жизнь запомнилось общее настроение как запоминается самое важное в жизни. Страшные были дни, скорбное настроение.
Но как назвать иначе? — Оно было вместе и торжественным, оно было героическим. Коли и Толя, Наташа, сестра, уговаривающая Жоржика, старенький хозяин с палочками и практическая родственница в те дни — были героями.

Об этом никто не думал. Меньше всего они сами.

Когда, потом, пришли немцы и позже — белая армия, невидимое, никем не основанное общество «спасателей» распалось. Как и началось, — само собой.

Несколько месяцев спустя чьи-то рассказы о «спасателях» дошли до тогдашнего военного министра белой армии. Он попросил, чтобы ему подали рапорт о них, назвав каждого по имени и фамилии, и описали подвиги. Хотел представить к Георгию.
Еще раз шел за перегородкой разговор. Там сидел главный спасатель Костя, в большом смущении: он старался припомнить имена и подвиги.
Из фамилий припомнил пять-шесть. С подвигами было уже совсем затруднительно. Будто бы их и вовсе не было. Были, конечно, — и все- таки не было.
Казалось невозможным общий геройский порыв расчленить на проявления личной храбрости, молчаливое прекрасное целое раздробить и округлить в громко говорящие подвиги.
Костя ушел, обещав принести точные справки, но он их не собрал.

Мы больше «спасателей» не видели; никто из них не пришел напомнить о себе и о Георгии. Видно, так и нужно было: то, что они сделали, осталось непрославленным и ненагражденным.
Ведь «спасателями» руководил инстинкт могучий и таинственный, как жизнь и смерть, и живущий в душе наряду с инстинктом самосохранения.

А сколько было на Руси, в других городах, таких безымянных «спасателей»?..

«... дом на углу» все еще стоит на своем высоком фундаменте. Его окна заколочены, комнаты опустели, и на месте колокольчика пучок заржавленной проволоки.

Но дом все еще стоит...


Машура и доктор

Н. Ильинская

Памяти молодежи, погибшей в Октябрьскую революцию.

Тогда тоже было около 2-х часов дня. Помню начал лаять тяжелый пулемет с Курносовского дома на Кудринке. И отвечал ему другой, очевидно поменьше, полегче — со Смоленского. Мы сидели вот так же, против часов в угловой:
Машура на диванчике, а я — под фикусом, как сейчас вижу. Верунька гнала нас из столовой — окна на улицу, дескать, залететь может.
Домишка наш сотрясался, плохонький, деревянный: но это уже от орудийных;, где-то по направлению Пресни ухало.
Сидели мы, а у нее косички наперед висели, это еще до тифа было, после была стриженая головка.
Сколько ей было тогда? Лет тринадцать, девчушка совсем.

Когда начал тяжелый пулемет я уже не выдержал — надо идти... Ведь масса раненых будет.
А Верунька:
«В толпе собьют у тебя очки, совсем слепой станешь».
А я:
«Все равно надо идти. Верунька, где моя краснокрестовская сумка? Ну, помнишь, что и в Японскую со мной была?»
— А Машура:
«Папочка, я с тобой».
— «Спроси мать».

А сам запихиваю в сумку бинты, марлю, шприц, морфий.
А Верунька? Что-то словно резнуло ее, перекосилась вся, но ничего не сказала Машуре. А когда выходили, на крылечке большим крестом нас проводила, а сама вся белая стоит. Шли прижимаясь к стенкам домов. Машура в осеннем пальтишке такая смешная: выросла из него, руки голые торчат, а тоги длинные, как у цапли.
— «Зачем ты пошла, детка?»
— «За тобой смотреть — мама знает».

Она — за мной! Ребенок! А глазки темные, очень серьезные.
«И тебе помочь».
«Ну а если нас обоих того?»
«Нет. Мама перекрестила нас и будет молиться».
— «Ты так уверена?»
— «Да».


И пошли. Сначала на Кудринке были случайные, легкие: мазнуло кого-то по руке, голову задело слегка. Перевязывал, направлял в Софийскую.
— «Да скажите — доктор Беляев послал».
Пулеметчики (большевики) с крыши Курнооовского дома стреляют, Бог с ними, туда мы не полезем. Пошли по Никитской. А улица пустая, все притаилось в домах, окна даже занавешены. Пустынная голость улицы как-то странно действует. Смотрю на Машуру: а она шагает себе длинными своими, в черных чулках ногами, и ни о чем, верно, не думает.
Когда подошли ближе к Никитским воротам, видим люди бегут и кричат
— «Там гимназисты сражаются, совсем дети! Кровью обливаются, а все равно стреляют... Идите, идите туда...».
Вот мы и бросились. А у Машуры, как сейчас помню, —- щечки разгорелись и в глазках огонек.
«Бежим, бежим скорее, пап...»
Одного в гимназической шинельке приволокли двое под руки и прислонили к стенке, а он — серый весь — так и осел.
Расстегнул ему шинельку, куртку и понимаю — дело плохо. Не хотел чтобы Маша поняла, загораживаю его собой. Сам поднялся.
- «Идем, идем, Машура, он отдохнет здесь.
А она все назад оборачиваегрся, думает, верно, что бросили. Ну, а тут и пошло: удары выстрелов, свист пуль — кому руку, кому ногу. Машура — молодец: не дрогнет; бинты подает, шприц натягивает. А ребятишки эти с забинтованными руками, пальцами, даже головами — опять бегут стрелять.
Говорю — в больницу идите, дурачье, а они только руками машут. А сами тоже вроде Машуры — 14-15 лет.
Какая-то сердобольная женщина им горячий кофе и бутерброды вынесла — у-ух, как они ели!
Машура смеялась. Там, у Никитских, жарко было. Вижу: не хватит бинтов, марли, сумка моя пустеет, а тут — стали стрелять из орудия, от памятника Пушкина вдоль по бульвару.
Ребята мои залегли в доме (там еще раньше столовая была). Снаряды верх дома сносят: щебень летит, стекло, обломки кирпича.
Ну мы там сколько-то задержались, но здание начало гореть, мальчишки порассыпались — кто куда. С ними юнкер — их командир, говорит:
«Доктор, уходите, здесь пожар будет сильный и стены обвалятся».
Мы с Машурой обратно на Никитскую, а она все глядит, глядит на горящий дом, еле увел ее. Шли себе по Никитской, ну и вдруг какая-то шальная пулька чирикнула меня по правой руке.
Ах, ах, Машура, как же мы теперь перевязывать-то будем?!
А она сейчас - бинт, хлороформенную мазь и ловко мне перевязку сделала. А крови-то было. Но главное — понимаю: нерв задет, работать дальше не смогу.
- «Пошли, Машура, домой».
— «А как же эти мальчики?»
— «Да ведь они почитай все рассыпались, укрылись, прячутся где-нибудь по домам. Их асе охотно примут».
— «А рука у тебя очень болит?» —

Морщится Машурино милое личико.
— «Ничего, ничего поболит — перестанет»
Вижу — не гожусь.
Вышли обратно на Кудринку. А там бой идет через Новинский бульвар. Обогнули площадь, осторожно спустились к Зоологическому, а там переулком и проходным двором — к себе во двор.
А Верунька к окну приросла — ждет. Я руку прячу, стараюсь улыбаться. А Машура как виноватая стоит, дескать, не уберегла. Глупый ребенок!
Но Верунька увидала, конечно:
— «Кто перевязывал?»
— «Машура».
— «Перебинтовать?»
— «Нет, все хорошо».
— «Как вы поздно, уже шестой час...»
— «Много раненых».
— «Мамочка, там мальчики, гимназисты сражаются, такие как я. Вот я стрелять не умею, а то бы пошла к ним...»
— «Ведь ты же девочка!»
— «Ну что ж...».


Долго рука болела и долго тянулись серые дни. Машура мне вслух «Войну и мир» читала, кормила с ложечки. Ах-ах-ах...»,

«Ну, доктор, ты, я слышу, у меня совсем разрумился...».
«Нет, нет, ничего, Верунька».
«Наверное Машуру вспомнил?»
«Нет, нет...».
«Помни, всегда помни, как она теперь «там» сияет...».
«...Знаю, я знаю...».

Операции я уже не смог больше делать, на диагностике использовали меня... Ну, да это не важно. Потом Машура болела тифом. Помню ночи у ее кроватки просиживал, ждал кризиса, выходил все-таки. Выходил, чтобы отдать «туда» на совсем. Худенькая она была, пальчики длинные тонкие, а волосики отрасли, темные; помню — мотала головкой, чтобы со лба сбросить. Училась хорошо, но подружек не было, она не была веселая Машура. Много читала. Любила зверьков, особенно больных.
Нашли мы на бульваре белку с переломанной лапкой. Лечили мы ее, лубок наложили, спала в коробке из-под башмаков... Но все равно потом убежала...
Собачку не могли завести — кормить нечем, едва самим хватало. А она так хотела — на улице всех собачонок гладила. Но понимала и молчала.
Как мы не сделали этого! Простить себе не могу — все, все надо было сделать для нее, всякое ее желаньице исполнить, а их у нее так мало было.
А помнишь, Машура, как мы по вечерам гуляли с тобой по берегу Москва-реки? Ах, нет, нет, не надо...
Всего 16 лет прожила моя Машура — голод и все вообще сокрушили эту маленькую жизнь. Худела, слабела, — злой ТВС захватил мою Машуру. Не могла вставать, стала глубоко неотвязно кашлять. Питать надо было, а нечем; все отдавали ей, что было, но она не хотела, не ела.
Только вот молока доставали — она пила охотно, горячее. Потом не хотела ничего. Любила когда ей читали. И что-нибудь по духовной части. Верунька ездила куда- то в монастырь, доставала книги разные — Жития Святых и писания Отцов Церкви.
А Машура почти не говорила, только тихо, тихо...
Так тихо и ушла...
Даже и сейчас хочется головой о стену биться и выть, и выть...
А Верунька? Как кремень. Ни одной слезы, но все молится и молится: и в церкви, и дома. А когда говорит о ней всегда с улыбкой, радостно...
А я—до сих пор не могу...


 

ПОСЛЕДНИЙ ЗНАМЕНЩИК.

Борис Павлов по запискам Бориса Райкина-Кречетова
Из журнала "Кадетская перекличка" № 18 1977г.

В моем архиве есть черновик, скорее отдельные черновые наброски описания последних дней 1-го Московского кадетского корпуса, написанные Борисом Райкиным-Кречетовым, последним знаменщиком последнего, 137-го, выпуска этого корпуса.
Как уже у нас в «Перекличке» писалось, 1-ая рота 1-го Московского кад. корпуса вместе с другими 1-ми ротами московских корпусов активно участвовала в Октябрьские дни 1917-го года в борьбе с большевиками. Оборону 1-го Московского кад. корпуса возглавил полковник Рар, остальное офицерство корпуса участия в ней не приняло. Директор корпуса. ген. В. В. Римский-Корсаков (впоследствии директор Крымского кад. корпуса), ответственный перед родителями за судьбу вверенных ему детей, безрезультатно уговаривал кадет остаться нейтральными. Даже сочувствуя кадетам, поступить иначе он не мог.
Неравная борьба продолжалась 6 денй. В ночь перед капитуляцией, когда выяснилась безнадежность обстановки, полк. Рар, командующий кадетами, ушел в Кремль, где еще продолжалась борьба, оставив своим заместителем знаменщика Райкина-Кречетова.

На другой день сдавшийся корпус наполнился разнузданными толпами красноармейцев, обвешанных гранатами и пулеметными лентами. Всем кадетам было приказано собраться в приемных комнатах корпуса. Вот как описывает этот момент Райкин-Кречетов:
«Мы были одни, одни кадеты, — не было с нами ни одного офицера. Хорошо запомнилась нахальная фигура, в полу-папахе, комиссара Гроссмана.
(Как я понял из разрозненных записок Р.-К-ва, директор корпуса был сразу арестован пришедшими большевикмаи в своей квартире, но позднее был ими выпущен. Б. Пр).
«Кто здесь старший кадет, подписавший сдачу?» был его первый вопрос. Один из красноармейцев показал на меня. Комиссар быстро подошел ко мне и отвел штык от моей груди (я стоял прижатый красногвардейским штыком к стене).
«Где полковник Рар?» — спросил он меня.
«Не знаю» — ответил я, окаменевший от страха. Комиссар Гроссман наотмашь ударил меня по лицу... Кто-то из кадет малышей заплакал...

Кадеты 137-го выпуска, помните ли вы эту мою пощечину последнего вашего знаменщика, полученную от большевистского комиссара? Вся трагичность этих минут была спасена не знаю откуда появившимся полк. Халтуриным. Он подошел к комиссару и начал что-то быстро ему говорить. Я расслышал только его слова: «поймите, — это не их вина, ведь они только еще дети»... мы были спасены. Избиения, которого можно было ожидать, не произошло...».


Во время обороны корпуса было убито 9 кадет. Их изуродованные тела были большевиками отвезены в морг на Скобелевской площади и там брошены. На деньги, данные Райкину ген. Римским-Корсаковым (личные деньги генерала), они были им выкуплены и с честью похоронены. Сам генерал, рискуя своей жизнью, вместе с ним шел за гробами девяти своих кадет-мальчиков.

Потом, на восьмой день после сдачи, был кадетами выкраден ключ от церкви и ночью Райкиным знамя корпуса, находившееся там, было срезано с древка, вынесено и спрятано. До 1935-го года было известно, что знамя в сохранности. О его местонахождении знал только ген. Римский-Корсаков и он — Райкин-Кречетов.

Пошли слухи, что на окраинах начинается борьба с большевиками. Московские кадеты устремились на Дон и в Сибирь. Борис Р.-Кречетов бежал на Дон. Там в рядах Корниловского Ударного полка проделал 1- ый Кубанский поход, был произведен в офицеры, потом поход на Орел, Крым, Галлиполи и наконец Париж. Умер уже после 2-ой Мировой войны, точная дата смерти мне неизвестна.

Борис Райкин-Кречетов был также немножко поэтом. У меня есть несколько его черновиков. Стихи его бесхитростно-просты, но очень трогательны. Не знаю, печатались ли они где-нибудь. Привожу одно из них. Оно было прочитано на одном из собраний бывших кадет 1-го Московского кад. корпуса.

Все меньше нас... кадетским строем
Дойдя до сени гробовой,
Кончаем жизнь мы на чужбине,
Но с чистым сердцем и душой.

Все меньше нас, но мы как прежде
Верны, — О, Родина, — Тебе.
В Кадетской верности, в надежде
Черпаем силы мы себе.

Пройдут года и рожь златая 
Над нами пышная взойдет, 
О нас же память вековая 
В легенду — сагу перейдет.

И там... на Родине — Отчизне 
Нас добрым словом помянут, — 
На Русском празднике и тризне, — 
Штандарты честь нам отдадут!..

Борис Райкин-Кречетов
Борис Павлов.

ПИСЬМО КАДЕТА Г.С.— УЧАСТНИКА БЕЛОЙ БОРЬБЫ.

Дорогой Борис — мой однокашник!
Прочел твое письмо с большим удовлетворением. Идея хорошая — описать кадетское служение отчизне в их борьбе за Национальную Россию. Предлагаешь мне встряхнуть шестидесятилетней давностью. Хватит ли у меня бодрой напористости все вспомнить и хотя бы вкратце описать все содеянное и пережитое в те годы? Но нужно дерзнуть!...

Семнадцатый год. Первая рота нашего 2-го Московского Кадетского Корпуса. Слухи ползут о Распутине. Газеты насыщены всякими дрязгами и разлагающими сплетнями ...
И вот совершилось, — Революция, отречение Государя, красные флаги, демонстрации, семячки ...
Кадетским нутром мы сразу почувствовали трагедию и пропасть, развернувшуюся перед нами и Россией.
На летние каникулы я уезжаю к отцу на Юго-Западный фронт. Там Керенщина, митинги и в полном разгаре разложение ... После долгого уговаривания, приказ перейти в наступление (Галиция, Буковина), временный успех, а затем беспорядочное отступление и окончательный развал.

Я возвращаюсь в Москву, в корпус. Там задушевные беседы с друзьями кадетами о судьбах России. Горящие желанием как-то помочь ей, решаем организовать тайную группу по борьбе с разлагающим Россию правительством. (Какие мы были молодые, трогательные оптимисты!).
По ночам роем и расширяем под книжным шкафом нашей «Образной» помещение, где в дальнейшем будет наше убежище. Печатаем на машинке прокламации и воззвания, а в отпускные дни расклеиваем их по улицам Москвы. Это продолжается, в перемешку с учением, до октября.

Дальше восстание большевиков. Вместе с 1-ым Московским корпусом решаем принять участие в борьбе. Наша 1-ая рота через двери спальни со знаменем и винтовками переходит в 1-ый Моск. Корпус. Нужно сказать, что 1-ый и 2-ой Московские корпуса находились в одном здании бывшего дворца Екатериненских времен. Начинается оборона корпуса.
Выставляются заставы и часовые в сторону парка и плаца. Только два офицера нашего корпуса присоединились к нам. Большевики, поставив орудия около Военной тюрьмы, начали обстреливать Алексеевское Военное училище и кадетские корпуса. У нас орудий нет и мы отстреливаемся из винтовок. Так с переменным успехом продолжается четыре дня. Начинается нехватка в питании, к осаде наши корпуса не были подготовлены, к тому же забастовали служители и дядьки. Узнаем о трагической сдаче Алексеевского Военного училища и 3-го Московского корпуса, тоже находящегося в Лефортове. Начинается агония сопротивления. Нашим начальством ведутся переговоры о ликвидации борьбы на почетных условиях. Сдача нами оружия происходит в швейцарской — груда винтовок, торжествующие и наглые лица матросни и рабочих, затуманенные глаза кадет и все кончено!

Начинается другой этап в моей жизни. Прощай родной корпус! Получив документы — свидетельство об отпуске, пробираюсь домой на Арбат. Радостная встреча с матерью и сестрой. В Москве ходят слухи об избиениях кадет и юнкеров. Очень тревожно, а потому оставаться в городе небезопасно. Укладываю чемодан, прощаюсь с родными и с трудом влезаю в набитый людьми товарный поезд, идущий в направление города Козлова Тамбовской губернии. Там живет мой дядя, от же и крестный, с женой. Здесь много спокойнее, волна преследований еще не докатилась до этого городка. В городе оказались кадеты и других корпусов. Знакомимся, встречаемся, делимся переживаниями. Узнаем о формировании Добровольческой армии в Новочеркасске. Созревает решение пробираться туда. Оставляю записку родным и вечером собираемся на вокзале.
Нас 5 человек. Садимся в вагон и поезд трогается. Это было 19-го ноября 1917 года, дата оставшаяся на всю жизнь в памяти.

На полях снег, телеграфные столбы мелькают, собачий холод, вагоны не отапливаются. Но несмотря на все настроение бодрое, скоро Донская область. Уже на станциях видим усатых подтянутых жандармов и, наконец, цель нашей рискованной вылазки — Новочеркасск. Обращаемся к дежурному по станции офицеру. Он звонит, ждем, через полчаса появляется офицер — штаб-ротмистр Стембок-Фермер. Представляемся, он ведет нас строем на Барачную улицу — лазарет № 2. Там штаб формирующейся Добровольческой армии. В больших лазаретных палатах расположены добровольцы. Там и офицеры, и юнкера, и кадеты, и гимназисты. Видим генералов: Корнилова, Алексеева, Деникина.
Сдаем наше кадетское обмундирование и получаем серые солдатские шинели, папахи и винтовки. В Добрармии я записан 769-ым добровольцем. Есть кадеты и нашего и 1-го, и 2-го Московских корпусов. Неожиданно столкнулся с нашим воспитателем подполковником Матвеевым, он пришел сюда со своими сыновьями. Наша пятерка осталась во взводе Стембок-Фермера, чему мы были очень рады.

Через несколько дней нас грузят в теплушки и отправляют для поддержки наступающих на Ростов. Запомнилась Балабановская роща — это первый бой Добровольческой армии. Под вечер занимаем Ростов. На ночь нас размещают в Московской гостинице на Садовой улице. Залы превращены в спальни. Среди укладывающихся спать есть и женщины. Я смущаюсь, — напротив укладывается хорошенькая девушка из Петрограда. Это первые сюрпризы в новой жизни, постепенно привыкаешь и прилаживаешься.
Утром город пробуждается и жизнь бьет ключом. Ростовское офицерство, попрятавшееся при большевиках, облачается в форму и фланирует по Садовой и наполняет рестораны. Расклеены афиши, призывающие записываться в Добровольческую армию. Но успех относительный, большинство предпочитает продолжать «фланировать» и выжидать. К сожалению сказываются последствия Керенщины, надломившей и частично разложившей офицерство.

В Ростове остались дней десять. Принимали участие в разоружении Запасного батальона пулеметчиков. Операция прошла бескровно, приобрели много оружия и пулеметов, что конечно для нас было важно, т. к. пулеметов у нас не хватало. Потом пришел приказ вернуться снова в Новочеркасск. Там мы были размещены в Казачьем Военном училище. В городе было еще спокойно, но уже чувствовался нажим с севера, где на границах Войска Донского уже начиналась борьба. Помнится торжественные похороны в соборе очередных жертв, в главном зеленой молодежи ... Неизгладимое впечатление осталось от этих похорон, когда в строю отдавали честь и почет павшим в борьбе за отчизну.

Неожиданно меня вызвали в штаб, на Барачную № 2, и там я должен был явиться к полк. Тр..., офицеру Лейб-гвардии Волынского полка. Он бывший кадет нашего корпуса, до революции я бывал в гостях у его сестры. Он дает мне поручение, — отправиться в Москву и связаться там с Х..... и передать ему пакет. На следующий день я сажусь в товарный поезд, переполненный солдатами, возвращающимися с Кавказского фронта. У меня документы солдата Запаского батальона, разоруженного нами, как я уже упоминал, в Ростове. По виду я настоящий революционный солдат, — грязный, в шикели без хлястика, с мешком на плече. Поезд идет на Царицын и ползет до него целые сутки.
Среди солдатни есть и озлобленные против «офицерья», они грозят расправиться безжалостно с ними и «белой кадетней». Мой сосед, изрыгающий свою ненависть к нам, к моему везению, не чувствует в моем лице кадета, а то пришлось бы очень плохо.

Наконец, Царицын. Оставляю поезд и брожу по городу, попадаю на рынок. Покупаю кое-что из еды и возвращаюсь на вокзал. Там после упорных попыток влезть в поезд, уговариваю машиниста взять меня на паровоз. Он разрешает мне устроиться на куче угля на тендере. Это мне стоило — коробки папирос Месаксуди (одна из лучших табачных фабрик Старой России). Когда мы были в Ростове хозяин этой фабрики пригласил нас к себе и, расставаясь, подарил каждому по несколько пачек папирос. Так я доезжаю до Козлова, слезаю и дохожу до дома крестного. Радостная встреча, привожу себя в порядок и через день, снабженный мукой, салом и хлебом, направляюсь в Москву.
Путешествие проделываю на крыше вагона, а это холодная зима 18-го года. В Москве на вокзале при выходе стоят весы и нужно бросать свой мешок на подставку весов и взвешивать, — что выше дозволенного отбирается. Это борьба с «мешочничеством». На мое счастье 12 часов ночи, полутьма, незаметно подкладываю ногу под весы и тем облегчаю мой мешок. Меня пропускают ничего не отобрав и я выхожу на Казанскую площадь. Раздобыл извозчика. И наконец, я у нашего дома на Сивцевом Вражке. Стучу, переполох... зажигается свет и бесконечные поцелуи мамы и сестры.

Через день иду по указанному адресу и передаю пакет. Вступаю в тайную организацию, состоящую из ячеек в пять человек. Из всей организации я знаю только членов нашей пятерки. Только один из нас имеет связь с одним из вышестоящих. Начинается другая деятельность.
Проникая с черного хода в наш корпус, нахожу с десяток кадет моего класса, обрисовываю положение на Дону и призываю к борьбе.
Организуется ячейка по нашей работе.

Конечно, в такой деятельности было много риска, но Бог миловал и до мая 1918-го года все проходило для нашей пятерки благополучно. Но в мае один из наших кадет был арестован и необходимо было исчезнуть из родной Москвы. С одним юнкером Елизаветградского училища пробираемся на Брянский вокзал и втискиваемся в поезд, идущий к границе с Украиной. Недоезжая границы с Украиной, вылезаем и пешим порядком проходим нейтральную зону в 5 километров. Дальше уже свободная от большевиков Украина. На следующей станции видим первых немецких часовых и гетманских жандармов. Изобилие белого хлеба и молока. Подкрепляемся и садимся в поезд на Киев. «Московско — Донская» эпопея счастливо закончена.

Г. С.
Примечание: письмо, получено Борисом Павловым


ИЗ ВЛАДИВОСТОКА В ДУБРОВНИК ПЛАВАНЬЕ КАДЕТ НА ОТРЯДЕ СУДОВ ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ
Р. Фолькерт

Положение Сибирской Армии на фронте летом 1919 года ухудшилось и по приказу Верховного Правителя Адмирала А.В. Колчака Омский Кадетский корпус был эвакуирован в августе 1919г. во Владивосток и размещен в казармах на Русском острове.
В половине января 1920 г. взбунтовалась инструкторская школа ген. Нокса на Русском острове. Ввиду создавшегося положения командующий флотом адмирал Беренд приказал капитану I ранга М.А. Китицину, Начальнику Морского Училища, сформировать отряд судов особого назначения из всех судов во Владивостоке, для подготовки к эвакуации.
Способных к плаванью судов оказалось только два: вспомогательный крейсер „Орел" и посыльное судно „Якут".
В конце января эвакуация была решена. На корабли были погружены гардемарины Морского Училища, Военно-Морская Учебная Команда и эвакуировавшиеся офицеры с семьями, всего около 500 человек.

Часть кадет выпускного класса Омского Корпуса на Русском острове уже перешла в декабре 1919 г. в Морское Училище, они были зачислены в 3-ю роту и отправлены на „Орел".
Узнав о готовящейся эвакуации, я сообщил об этом четырем моим друзьям и мы решили присоединиться к отряду, хотя и пришлось нам идти по льду с Русского острова во Владивосток.
На „Орле" нас встретили наши товарищи по корпусу и спрятали от начальства в кочегарный кубрик, до выхода в море.

В 5 час. утра 31-ого января 1920 г. суда наконец смогли выйти из порта, после того, как стоявший на рейде японский броненосец „Миказа", бывший наш „Ретвизан", навел свои орудия на американский крейсер „Бруклин", который наведенными на наши суда прожекторами и орудиями не позволял им выйти из гавани, по требованию восставших во Владивостоке.
Ледокол „Байкал" вывел корабли из замерзшей гавани и они направились в Цуругу в Японии.
В Цуруге офицеры с семьями и все не принадлежавшие к Морскому Училищу сошли на берег, где были хорошо приняты японскими властями и получили возможность плыть дальше.
Начальник отряда капитан I ранга М.А. Китицин решил пробираться с отрядом судов в Европу, попутно зарабатывая перевозкой грузов. К этому была возможность, т.к. „Орел" был пароход „Добровольного Флота" — товарно- пассажирский и имел 4 больших трюма, а „Якут" имел 2 трюма.

Нас четверых кадет зачислили, условно, в 3-ю гардемаринскую роту Мор. Училища, в которой на „Орле" было около 60 человек и мы с остальными проходили всю учебную программу, морскую практику и несли судовую службу, т.к. матросов на кораблях не было.
Из Цуруги пошли в японский порт Моджи, получили груз и дальше в Гонг- Конг и Сингапур, где застряли на 5 недель.
В Сингапуре „Орла" ввели в сухой док и мы производили ремонт и покраску корабля своими средствами и нашей 3-ей роте досталась наибольшая и самая грязная часть работы.
На рейде производились шлюпочные гребные и парусные учения. Нам удалось сделать на несколько дней экскурсию на двух десятивесельных катерах под парусами, по островам архипелага около о. Суматры. По возвращении, наши начальники на шлюпках получили нагоняй от Нач. Училища, т.к. эта прогулка не была предвидена и оказалась самовольной отлучкой. Для нас же она была прекрасной морской практикой и развлечением после утомительной работы по ремонту корабля.

Получив в Сингапуре новый груз корабли пошли дальше в Калькутту в Индии, с заходом на Андаманские острова, где произвели шлюпочный десант на берег. Напуганные таким нашествием прибрежные жители в страхе покинули свои жилища. Мы же, никого не обидев, вернулись на корабль и поплыли дальше.
В Калькутте опять застряли, т.к. трудно было сразу получить фрахт. В Калькутте нашу 3-ю роту перевели на „Якут", который дальше поплыл отдельно от „Орла". Из-за тихого хода он не мог пересечь Индийский океан против ветра и должен был сначала перейти через экватор в штилевую полосу и идти на север вдоль берега Африки.

Из Калькутты зашли в порт Коломбо на о. Цейлон и приняли там груз чая для Порт Сайда в Египте.
Плаванье продолжалось с заходом на Малдивские и Сейшельские острова, где мы должны были брать свежую воду и провизию. Но остановка около острова Малдивского архипелага оказалась неудачной, т.к. остановившись на якоре около кораллового атолла, вблизи острова в открытом море, мы со шлюпками перебрались через риф и вышли на берег, где жители острова налили в одну из шлюпок пресной воды. Загруженную шлюпку мы потащили на буксире через риф на корабль. Но в это время поднялось в море волнение и шлюпку залило волнами. Все-таки это было развлечение в нашей трудной жизни в походах, которые продолжались неделями, а мы несли денно и нощно сигнальные и рулевые вахты на корабле.
„Якут" был очень старый корабль, всего около 700 тонн водоизмещения и давал ход 7 миль в час. При таком ходе очень трудно рулевому держать курс по компасу, т.к. каждая очередная волна сбивала его с курса.

В порту Виктория на Сейшельских островах мы запаслись всем необходимым для дальнейшего плавания. Корабли на этот остров заходили нечасто, и губернатор острова решил сделать визит на „Якут". Он приплыл на катере сидя на разложенном на сидении Андреевском флаге. Наш командир ст. лейт. Рыбин вернул ему визит сидя на разложенном на сидении шлюпки Английском флаге.

Дальше мы поплыли при попутном муссоне и ставили имевшиеся на судне паруса, которые помогали увеличить ход до 10 узлов. Так мы пришли в Аден и через Красное море в Суэц и по каналу в Порт Сайд в Египте, где застали стоявшего на рейде „Орла".

В этом порту мы опять застряли. По заявке агента „Добровольного Флота", который требовал сдачи ему корабля, т.к. война кончилась и корабли должны были быть демобилизированы; англичане запретили нам выход из порта. В конце концов, после долгих переговоров, находясь в критическом положении без угля, воды, провизии и разрешения выйти из порта, наш командир отряда кап. I р. Китицин отправил Английскому Высокому Коммиссару Египта ультиматум, что если в течение 36 часов мы не получим необходимое снабжение и разрешение на выход из порта, то он введет корабли в Суэцкий канал и затопит их там поперек канала.

Ультиматум возымел магическое действие, и меньше чем через 24 часа все необходимое было доставлено на корабли и мы смогли покинуть порт. Корабли направились в Югославию, где их ожидал груз для Севастополя.
Прибыв благополучно в порт Груж-Дубровник в Югославии, тогда Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев, нас четверых и плюс еще одного незакончившего корпус кадета отправили в г. Сараево для продолжения образования в Русском Кадетском Корпусе, который был эвакуирован туда с юга России летом 1920 года. Наша группа кадет приехала в корпус 20-го сентября 1920 г., проплавав почти 8 месяцев. Нам было очень странно чувствовать под собой твердую землю, а не качающуюся палубу. Наше появление в морской форме произвело фурор среди сухопутных кадет и вскоре многие вместо ответа „так точно" стали отвечать начальству по морскому „есть". Однокашники приняли нас по братски в свою среду и мы все закончили свое среднее образование в корпусе.

Уже после нашего отъезда из отряда, „Орел" пришлось возвратить хозяевам — Добровольному Флоту.
Морское училище стало редеть. Многие офицеры и гардемарины уйдя с судов, устраивали самостоятельно свою жизнь в новой стране. Оставшиеся с училищем перешли на „Якут" и под командой кап. I р. Китицина отплыли в Крым. Туда „Якут" пришел только за несколько дней до эвакуации Крыма. Офицеров и гардемарин сразу же распределили по кораблям флотилии и они очень помогли при эвакуации, т.к. на судах не хватало морских офицеров. Дальше .,Якут" вошел в состав Черноморского флота и ушел из Константинополя в Бизерту в Тунис. Там он служил учебным судном кадетам Морского Корпуса, эвакуированным из Севастополя.

Р. Фолькерт



«ЗНАМЯ — СВЯЩЕННАЯ ХОРУГВЬ»

Кап. В. Высоцкий  (КП № 43, 1987г.)

Странно, и даже очень. С тех пор, а именно с 1919 г., прошло более шестидесяти лет, и за все это время я никогда, ни разу, не вспомнил того случая, о котором сейчас хочу рассказать и который сам по себе является наиболее выдающимся и даже загадочным из всех пережитых мной за всю мою службу в рядах Добровольческой Армии. Никогда не вспомнил об этом даже тогда, когда рассказывал друзьям о всяких других интересных случаях из моей военной жизни. И только недавно, сумерничая в одиночестве, я вдруг вспомнил этот случай, и так ярко он мне представился во всех подробностях, точно случилось это только на днях.

1919 г. Добровольческая Армия прочно занимала г. Екатеринодар.
Я в это время служил офицером связи в штабе полковника Тимоновского, командира 1-го Марковского полка, входившего в то время в состав гарнизона города. Тут же в штабе, в качестве помощника и заместителя полковника Тимоновского находился и полковник Н. Н. Дорошевич (последний командир моего родного Л. Гв. Гренадерского п-ка).

По воле и желанию начальства решено было сформировать. выделив все что можно, новую часть, Сводно-Гвардейский полк.
За несколько дней, эта идея была оформлена, был сформирован новый, Сводно-Гренадерский полк, двухбатальонного состава, да и то далеко не полного. Командиром нового полка был назначен полковник Дорошевич, а он назначил меня адьютантом.

Состоялся торжественный молебен в войсковом соборе, затем парад на площади с церемониальным маршем, чем и закончилось торжество.
В этот же вечер было получено распоряжение,—полку быть готовым к выступлению на следующее утро. Полк еще не был снабжен вооружением; кроме винтовок да нескольких патронов оказавшихся в подсумках больше ничего не было. Но боевой приказ не выполнить невозможно, да еще плохо себя зарекомендовать, как новая часть, тоже нельзя.

Итак, утром мы выступили (как выяснилось, шли под г. Армавир, занятый красными). Боевой группой войск командовал генерал Казанович. В эту боевую группу входили и марковцы, и, насколько помню, дроздовцы. Нам был назначен самый правофланговый участок, правее нас не было никого.

Переночевав в каком-то промежуточном селе, мы ночью выступили дальше, чтобы с рассветом занять исходную позицию для штурма города.
Подойдя к указанному рубежу, полк развернулся и занял исходное положение.

Штаб полка (командир п-ка, адьютант и два конных казака для связи) разместился среди трех больших стогов сена, стоявших в открытом поле. Это было единственное укрытие, где противник не мог нас видеть.
С рассветом начался бой, сразу принявший ожесточенный характер. Очень быстро израсходованы были те немногие патроны, которые люди имели в своих подсумках. Я все время посылал донесения генералу Казановичу, находившемуся в штабном вагоне на железнодорожной линии, с требованиями срочного подкрепления патронами, но все оставалось без результата. Красные, быстро обнаружив нашу беспомощность, перешли в энергичную контратаку и, конечно, легко сбили нас с занимаемой позиции, несмотря на отчаянное сопротивление. Люди отбивались прикладами, но, конечно, долго это продолжаться не могло, началось вынужденное отступление.

Полковник Дорошевич, видя такую обстановку, решил идти сам, чтобы сделать что возможно и остановить отходящих бойцов.
Остановившись передо мной, он в тоне приказания сказал мне, чтобы я взял у казака лошадь и ехал в тыл, на железнодорожную будку, где расположен наш передовой перевязочный пункт.
Я было запротестовал, как же я могу его оставить в такой момент, но он строго меня одернул, сказав «не рассуждать, это мое боевое приказание» и прибавил: «не забудь, что на тебе наше полковое знамя». (Старое боевое знамя Л. Гв. Гренадерского п-ка висело на моем плече, уложенное в специальную кожаную сумку, и я был ответствен за его сохранность.)

При таком обороте дела мне оставалось только взять руку под козырек и сказать «слушаюсь, г-н полковник».

Повернувшись, я подошел к казаку, который подал мне своего коня, вскочил в седло и перекрестившись дал шпоры коню, который к ним не привык. Конь ринулся вперед и сразу понесся полным ходом, а я в тот же момент увидел, что я скачу навстречу красной каваленрии, которая обошла нас с правого фганга, где правее нас никого не было, вошла нам в тыл и пошла на нас в атаку. Но думать уже было поздно, да и изменить что-нибудь в создавшихся условиях было невозможно. Конь нес меня полным аллюром против красной конницы. Отдельные всадники проскакивали мимо меня с двух сторон в расстоянии двадцати-тридцати шагов; правда я ни с одним из них не столкнулся вплотную, но ведь я был в офицерской форме, с золотыми офицерскими погонами на плечах, в офицерской фуражке со старорежимной кокардой. Все эти подробности отлично можно видеть на таком расстоянии, но ни один из всадников не обратил на меня внимания и даже на то, что я скачу в обратном для них направлении.

Так я проскакал приблизительно версту, когда наконец подскакал к переезду через железнодорожную насыпь; переехав на другую сторону насыпи, я очутился у железнодорожной будки, где нашел наш передовой перевязочный пункт с доктором Родичевым во главе и с сестрой Шурочкой, с которыми мы вместе служили и каждый день встречались в штабе полковника Тимоновского.
После предельного нервного возбуждения наступила реакция, я просто свалился с лошади и... разрыдался. Может быть это было и не совсем по-мужски, но ведь я и был-то в то время не весьма мужчинистый, ведь мне было только девятнадцать.
Доктор с сестрой взяли меня в оборот, стали приводить в чуство и, успокоив и накормив меня, уложили тут же спать.

На другое утро, чуть свет, все мы уже были на ногах, и, мобилизовав всех, кого было можно, мы отправились в поле на поиски погибших во вчерашней трагедии. Одного из первых нашли и подобрали зарубленного и изуродованного моего командира, полковника Дорошевича, неподалеку от тех трех стогов сена, где мы с ним расстались. Много подобрали погибших, зарубленных в этот день.
Армавирская операция не удалась, и погибшие в этом бою оказались напрасной жертвой.

О том, что случилось со мной, я совершенно не думал и не отдавал себе отчета, насколько происшедшее невероятно и неправдоподобно. Мной всецело владела мысль о том, что мне, слава Богу, удалсь так удачно выполнить приказ командира, и я был вполне удовлетворен, что я выполнил свой воинский долг. Ни о чем другом я не задумывался.

Итак, я СПАС ЗНАМЯ Л. Гв. Гренадерского п-ка.
Но что такое «знамя»? Старый Воинский устав Внутренней Службы так определяет это понятие: «Священная хоругвь (равнозначущая иконе), которой Государь благословляет своих воинов на трудную и верную военную службу в мирное время и на воинские подвиги во время военное». Но если так, то мы знаем сколько ЧУДОТВОРНЫХ икон на Руси. Почему же не быть и «Священной Хоругви» чудотворной? И это является единственным ответом на вопрос, над которым я теперь непрестанно задумываюсь. Как это все могло случиться и как для меня лично могло окончиться столь благополучно.
Да, я СПАС ЗНАМЯ, но и ЗНАМЯ СПАСЛО МЕНЯ.

Знамя это цело и сейчас и находится в верном и сохранном месте, где пробудет до воскресения нашей Родины, Великой РОССИИ.

Кап. В. Высоцкий


МОЙ КОРПУС. 1917
Евгений Оглоблев    (КП № 43, 1987г.)

По случаю праздников Рождества и Нового наступающего года, мне вспомнился 1917 год, в корпусе, в Киеве.
Хочу поделиться моими переживаниями, связанными с этим тяжелым годом.
Мне было 12 лет, и я только что из Алексеевского пансиона поступил кадетом в Киевский Святого Владимира кадетский корпус.

Грозные события в России еще не доходили до Киева, а мы малыши ничего не понимали и жили своей маленькой уютной жизнью, ждали Рождество, ждали отпуск. На праздники мы разъехались еще нормально, и нашу группу сопровождали наши 1-я и 2-я роты.

Моя семья жила в Жмеринке, в 450 км от Киева, и Рождество 1917 года мы провели торжественно и радостно. Собралась в последний раз вся моя семья. Но сразу же после праздников мы кадеты получили оповещение из Киева,—снять наши дорогие нам белые погоны, заменить красные околыши и петлички черным и наши пуговицы с орлом и с сиянием также заменить или замазать.
Возвращение в корпус у меня оставило самое тяжелое впечатление; поезда, переполненные пьяными солдатами, ругань, драки, придирки к офицерам, а в Казатине на вокзале мы увидели первую кровь, молодой мальчик юнкер был убит за то, что не снял свои погоны. Приехав в корпус, офицеры воспитатели и наши преподаватели нас встретили хмуро и печально.

Наши попечители семиклассники (каждый первоклассник имел своего старшего друга однокашника) были особенно внимательны и ласковы и нам малышам передавалось их волнение и ожидание чего-то плохого и страшного.
Мало кто из этих юношей 17-18 лет остался в живых, большинство из них погибло в гражданскую войну. В январе 1918 года Киев заняли украинцы, а в марте комиссар Муравьев с красными подошел к Киеву и потребовал его сдачи.
Украинцы отказались, и начались военные действия против большевиков, у которых в Киеве оказалось среди всякого сброда много сообщников. Нам первоклассникам казалось, что пока с нами в корпусе первая и вторая роты, вооруженные и отважные, ничего плохого не случится. Вобщем так и произошло, в течение двух месячных боев, нападений и зверств красных нас никто не трогал. Погиб только наш учитель гимнастики капитан Келлер, который был расстрелян около корпуса.

Вдруг 16 марта без всякой причины железнодорожное депо открыло по нашему зданию ожесточенную стрельбу. Убили двух кадет 5-го класса, и было 16 человек раненых; больше всех пострадали 2-я и 3-я роты,—их окна находились под обстрелом.
В городе и в корпусе начался голод, недоедание, жизнь стала трудная, тяжелая, в Киеве начались обыски, насилия, убийства, все ожидали немецкую оккупацию.

Наступил апрель, приближалась наша замечательная южная весна, близилась Пасха и с нею надежда побывать дома у своих. Вернувшиеся из отпуска кадеты в один незабываемый вечер сообщили нам, что еще не все потеряно: они узнали от своих отцов офицеров, что где-то на юге России воскресает что-то новое — Русская Добровольческая Армия.
Корпус всколыхнулся, все кадеты от 1-го и до 7-го класса готовы были ехать на юг и все отдать за Россию.

Но скоро пришли чехи и заняли наш корпус, ненадолго, так как ожидали прихода немцев. На страстной неделе, за несколько дней до их прихода в Киев, мой старший друг 7-ми классник пришел со мною попрощаться навсегда, сказав: «Прощай, мой маленький друг, мы будем пробираться на юг России на Дон, а ты останься верен нашим кадетским идеям, и как мы, взрослые, до конца жизни будь белым рыцарем».
Мы распрощались; я так ему завидовал, что он будет воевать за Россию.
Ему уже тогда исполнилось 17 лет.

Евгений Оглоблев
Париж


РАПОРТ ДИРЕКТОРА 3-ГО МОСКОВСКОГО КАДЕТСКОГО КОРПУСА ПОЛКОВНИКА Г. Ф. ГИРСА
в Главное управление военно-учебных заведений об участии кадет корпуса и юнкеров Алексеевского военного училища в борьбе против большевиков 27—30 октября 1917 г. (8 ноября 1917 г.)

27 октября, ввиду назревающих событий в Москве, начальник Главного управления военно-учебных заведений генерал-лейтенант Хамин лично передал мне распоряжение организовать самооборону из воспитанников корпуса, вооружив их винтовками.
Ввиду последовавших возражений, начальник Главного управления генерал-лейтенант Хамин тогда же согласился, что оборона корпуса может быть осуществлена лишь через посредство домового комитета, подобно тому, как эта оборона проведена уже была во многих частных домах города Москвы.
Вопрос относительно привлечения воспитанников к самообороне я уже считал совершенно исчерпанным, тем не менее совершенно неожиданно в ночь с 27 на 28 октября я получил письменное распоряжение от помощника командующего войсками округа от 27 октября о том, чтобы я отправил воспитанников старших классов в распоряжение начальника Алексеевского военного училища для организации им обороны корпуса и несения караульной службы.
Признавая, что вооружение воспитанников повлечет за собой активное участие их в политической жизни страны, что коренным образом противоречит основному принципу, положенному в организации наших учебных заведений, я не счел возможным, по приведенным основаниям, исполнить полученное распоряжение, о чем я и поставил лично в известность начальника Алексеевского военного училища.
К сожалению, благодаря установившимся непосредственным сношениям между юнкерами и воспитанниками, содержание упомянутой бумаги помощника командующего войсками сделалось известным воспитанникам первого возраста, что привело их в сильное волнение.
Чтобы успокоить их и выяснить настоящее положение вещей, я в присутствии воспитателей этого возраста выстроил воспитанников и уверил их, что начальник Главного управления военно-учебных заведений, начальник Алексеевского военного училища и я пришли к соглашению, что воспитанников не следует отправлять в училище, так как это может повлечь за собой массу нежелательных и серьезных последствий.
Однако, несмотря на мои разъяснения и на принятые как мною, так и воспитательным составом 1-го возраста меры, чтобы удержать воспитанников этого возраста в здании корпусов, им в числе 65 человек удалось все же проникнуть в здание Алексеевского военного училища, где по распоряжению начальника училища, без моего ведома, они были переодеты в юнкерскую форму и вооружены винтовками.
После произвольного ухода воспитанников из здания корпуса, когда это сделалось мне известным, я и подлежащие воспитатели пошли в училище, где настойчиво уговаривали воспитанников вернуться в корпус, угрожая даже тем, что в случае непослушания они будут считаться выбывшими совсем из корпуса и назад приняты не будут; однако и эти уговоры остались безрезультатными.
После происшедшего все ушедшие воспитанники 7-го и 6-го классов перешли в распоряжение начальника Алексеевского военного училища и были привлечены им к несению караульной службы в здании училища.
В ночь с 28-го на 29 октября из чинов корпуса мною была организована наружная охрана зданий корпуса для оказания противодействия злоумышленникам и хулиганам.

29 же октября с 12 час. дня без всяких предупреждений со стороны революционных войск была открыта орудийная стрельба по Алексеевскому военому училищу и корпусу. После первого же выстрела воспитанники из своих помещений были переведены в более безопасное место, то есть в коридор нижнего этажа.
Из 200 снарядов, выпущенных по корпусу, было 18 попаданий, нанесено много повреждений крыше и самому зданию, особенно 4-му и 2-му возрастам, подробный рапорт о чем уже представлен за № 4004: повреждения в 4-м возрасте столь значительны, что воспитанников этого возраста пришлось перевести в помещение 1-го возраста, и впредь до окончания ремонта помещать воспитанников в 4-м возрасте не представляется возможным.
Никто из воспитанников, чинов корпуса и их семейств не пострадал, за исключением кадета IV класса Бориса Уманова, умершего от раны, полученной в живот во время несения им караульной службы в Алексеевском военном училище.

Должен освидетельствовать, что все воспитанники корпуса, переживая в эти дни тяжелые испытания, сохранили спокойствие и проявили энергию в деле обслуживания своих нужд, так как большинство прислуги в эти дни покинуло здание корпуса.
30-го октября, после переговоров специально командированной делегации в Революционный совет, орудийная стрельба прекратилась, причем у всех чинов корпуса было отобрано оружие. После наступления успокоения в городе воспитанники корпуса увольнялись мною в отпуск впредь до распоряжения, но не иначе, как по прибытии за ними родителей или родственников.

В ближайшем будущем (с четверга 9 ноября) я имею в виду возобновить занятия во всех возрастах, но вместе с тем, считаясь с неустойчивостью положения, я не предполагаю препятствовать взять детей домой тем из родителей, которые пожелали бы иметь их при себе. Воспитанники, взятые временно на попечение родителей, будут полагаться в бессрочном отпуску, и к известному моменту они будут привлечены для сдачи пройденных отделов.
Ремонт здания корпуса потребует продолжительного времени и больших расходов.
Воспитанники 7 и 6 классов, (...) не исполнившие моего приказания и ушедшие в Алексеевское военное училище вместе с юнкерами училища, были переданы, после сдачи училища, Революционным комитетом для содержания в Московскую военную тюрьму.
Мною тотчас же были приняты меры при участии родительского комитета для освобождения воспитанников из места заключения, так как согласно условиям заключенного соглашения, пленные той и другой стороны должны были пользоваться полной свободой; в настоящее время все они уже освобождены, но мне не представляется возможным вернуть их в корпус, так как помимо моего заявления об их исключении, после всего ими пережитого я готов был бы оказать им снисхождение, к сожалению, препятствием служит то соображение, что их возвращение неизбежно осложнит жизнь учебного заведения и воспрепятствует нормальному прохождению курса для остальных воспитанников.
Единственным выходом является роспуск вышеупомянутых воспитанников по домам и предоставление им возможности в дальнейшем держания экзаменов по окончании учебного года.

Подписал полк. Гирc.
(Российский государственный военно-исторический архив, ф. 725, оп. 51, д. 387, лл. 377-378. Заверенная копия.)


Полковкник В. К. МЕЗЕРНИЦКИЙ
ТАК ПРОЛИЛАСЬ ПЕРВАЯ КРОВЬ

(Кадеты в боях под Ростовом в ноябре 1917 года)

Предисловие

До сих пор вопрос о начале Гражданской войны вызывает в России споры и разногласия. Выученики советской исторической «школы» немало поработали над «периодизацией» Русской Смуты, согласно которой Гражданская война началась лишь... летом 1918 года, с выступлением против Советской власти Чехословацкого корпуса в Сибири и Поволжье (большевистским авторам непременно хотелось связать русское сопротивление большевизму хоть с какими- нибудь «иностранцами»). При этом под советскую периодизацию Гражданской войны не подпадает даже легендарный 1-й Кубанский (Ледяной) поход Добровольческой армии (февраль—апрель 1918 г.), не говоря уже о боях партизанского отряда полковника В. М. Чернецова (январь 1918 года) или о «походе Каледина на Ростов» в ноябре 1917 года.

Надо сказать, что информации о «походе на Ростов» сохранилось не так уж много, а свидетельства его участников и вовсе наперечет. И в этом нет ничего удивительного: ведь это были буквально первые недели Белой борьбы, первые выстрелы, сделанные белыми воинами, а впереди было еще три долгих и кровавых года, завершившихся (для уцелевших) изгнанием...

Тем ценнее предлагаемый вниманию читателей отрывок из воспоминаний полковника Мстислава Владимировича Мезерницкого, осенью 1917 года командовавшего ротой в Юнкерском батальоне штабс-капитана В. Д. Парфенова — одном из первых белых вооруженных формирований. (Не вполне ясно, в каком чине был в это время М. В. Мезерницкий, скорей всего —поручик или штабс-капитан. Весной 1919 года он уже был капитаном или есаулом, так как около полугода служил по Кубанскому казачьему войску, а весной 1920-го, после неоднократных настойчивых ходатайств генерала Я. А. Слащова, был произведен в полковники и в этом чине закончил войну.)
22-летний Мстислав Мезерницкий приехал в Новочеркасск 4 ноября 1917 года (1) и записался в «Организацию кадров по воссозданию Русской армии» («Алексеевская организация») под номером 7 (первым был основатель и руководитель организации, «отец Белого дела» генерал-от-инфантерии М. В. Алексеев). На Дону тогда еще не было ни Л. Г. Корнилова, ни А. И. Деникина, ни С. Л. Маркова, ни А. П. Кутепова... Белую борьбу возглавили М. В. Алексеев, буквально по одному человеку набиравший добровольцев, и Донской атаман, генерал-от-кавалерии А. М. Каледин, безуспешно пытавшийся вдохнуть силы и порыв в уставшее от войны и распропагандированное казачество.
Войск у генералов Алексеева и Каледина практически не было. Кроме того, старым русским военачальникам было трудно первыми начать боевые действия против русских людей, пусть и опьяненных духом большевизма и анархии.
«Было страшно пролить первую коовь», — скажет потом Атаман на заседании Войскового Круга.(2)

Перед большевиками же подобных моральных проблем не стояло, и самозванный Военно-Революционный комитет, сорганизовавшийся в Ростове-на-Дону в первые же дни после переворота в Петрограде, решительно взял курс на провокацию и развертывание вооруженного конфликта, сделав ставку на разнузданную солдатню запасных пехотных полков и послав делегатов в Севастополь — просить поддержки у черноморских матросов (три транспорта с матросами пришли в Ростов 23 ноября и приняли участие в боях).

2 ноября распоряжением атамана Каледина Ростов, Таганрог и Азов были объявлены на осадном положении. В Ростов был назначен на должность командующего войсками округа генерал-майор Потоцкий, сделавший попытку ликвидировать подрывную деятельность большевистской газеты и предотвратить передачу оружия из запасных полков в распоряжение Ревкома. Однако сил у генерала на это не хватило...
25 ноября Потоцкий объявил, что «Ростов с 22-го находится в состоянии гражданской войны»(3) и в ночь на 26-е сделал попытку арестовать Ревком. Но и она не удалась. Два дня в городе шла перестрелка, а 28 ноября «доблестные» казаки приняли решение примириться с большевиками, сдав им оружие и выдав своих офицеров во главе с генералом Потоцким.

К этому времени было уже очевидно, что развития военных действий не миновать. Вечером 26 ноября атаман Каледин пришел к генералу Алексееву со словами:
«Будем, как братья, помогать друг другу... Будем спасать то, что еще возможно спасти».
«Все, что у меня есть, рад отдать для общего дела»,
— отвечал Алексеев (4) предоставив в распоряжение атамана те 300—400 штыков добровольцев (по разным оценкам), которыми располагал в этот момент. В составе колонны донского полковника Кучерова ушел на Ростов и Юнкерский батальон.

Именно юнкерам и кадетам выпало на долю первыми вступить в бой. Поднять казаков оказалось не так-то просто (потребовалось даже присутствие в передовых цепях самого Каледина), и основная тяжесть первого дня боевых действий легла на детские плечи.

«Вы знаете, какой бы я им поставил памятник? Грубый гранит — громадная глыба, а наверху разоренное орлиное гнездо с мертвыми орлятами. И сделал бы надпись: "Орлята умерли, защищая родное гнездо, где же были орлы, донские казаки?"»,
— скажет потом генерал Алексеев (5).

В проповеди после панихиды по погибшим архиерей (6), обращаясь к мертвым кадетам, сказал:
«То, что вы здесь, указывает нам, что нужно делать. Нужно делать то, что делали вы, защищая Церковь и Родину. Объявлена война всему христианству. Вот первые мученики. Дети, простите нас и примите последний поклон от нас вы, отдавшие жизнь свою за Христа. Христос с вами!..»

2 декабря добровольцы и казаки взяли Ростов.
«Была пролита кровь и радоваться нечему. Мне тяжело. Я исполняю свой гражданский долг... Овации мне не нужны»,
— с такими словами обратился атаман Каледин к приветствовавшему его населению освобожденного города (7). Он предвидел дальнейшую эскалацию кровопролития и скорбел об этом.

«Я не стану вас призывать проливать свою и чужую кровь,
— волнуясь, говорил на заседании Войскового Круга ближайший помощник атамана «Донской Баян» М. П. Богаевский (брат известного белого генерала).
— Но когда приходят чужие и отнимают у нас Ростов, я заявляю: не боюсь я этой крови, ибо на ней строится великое будущее, так как пришел смертный час России, а мы и Россия еще не хотим умирать...»"

И на всем протяжении борьбы, борьбы если не за жизнь, то хотя бы за честь гибнущей России, — в первых рядах были мальчики-кадеты.
Капитан В. С. Новиков писал о них много лет спустя:
«Они говорили басом, чтобы казаться старше. Они изнемогали под тяжестью солдатской пехотной винтовки... Они совершали огромные, никакими уставами не предусмотренные переходы. Они тонули в реках, замерзали в снегах, безропотно голодали, переживали отчаяние безнадежности... Они усеивали своими детскими костями просторы Дона, Кубани, Таврии.... Они ходили в штыковые атаки, метали ручные гранаты, сидели на пулеметах, на орудиях, на бронепоездах... Слово «кадет» стало самым ненавистным и самым яростным символом для революционной черни. И национальная история России впишет, уже вписала их безвестные имена в самые светлые и самые жертвенные скрижали своей героики. И новые поколения очистившейся и возрожденной России почтительно склонят головы перед их бессчетными и безыменными могилами» (8).

Автор публикуемых воспоминаний, полковник Мезерницкий, 27 ноября 1917 года ходивший с кадетской ротой на Ростов, был человеком, бесспорно, неординарным, с незаурядным и сложным характером. Сочетавший в себе достоинства строевого офицера старой регулярной Армии (строгое поддержание воинской дисциплины, беспощадная борьба с грабежами, неприязнь к «новомодным» формированиям Гражданской войны, но в то же время и повышенные требования к воссозданию старых частей, носившему порой опереточный характер) с известной долей непредсказуемости, почти авантюризма, готовности к нестандартным и рискованным решениям, — Мстислав Владимирович представляется нам едва ли не идеальной фигурой для Гражданской войны, одним из тех, кто творил эту эпоху и сам был одновременно ее продуктом. (9)

Ко всему прочему, Мезерницкий, по-видимому, обладал тяжелым и неуживчивым характером (едва ли не единственный, с кем ему удалось сработаться, был генерал Я. А. Слащов-Крымский, сам человек весьма своеобразный), что видно и в предлагаемом вниманию читателей отрывке. Желчность и резкость характеристик своих боевых товарищей и начальников, нелицериятные оценки многих сторон зарождающейся Добровольческой армии, вообще нередко встречающиеся в Белой мемуаристике, охотно подхватывались и брались на вооружение (да берутся и по сей день) как большевистской, так и либеральной историографиями, стремящимися приписать отдельные грехи Белому Делу в целом. Но, думается, лучший ответ на это дал... сам Мезерницкий.

Ведь и после многочисленных нелестных слов об «игре в солдатики», «ссорах и вражде», которые могут показаться современному читателю признаками разочарования во всем Белом движении, Мстислав Владимирович не бросил Армии, не отошел от борьбы и уж, конечно, не пошел искать правды во вражеском стане. По распоряжению генерала Алексеева он уехал на Северный Кавказ создавать там подпольные офицерские организации, участвовал во взятии Ставрополя в июле 1918 года, затем командовал пластунским батальоном, партизанским отрядом, конным дивизионом и полком, а по нашему мнению, был достоин и большего (генерал Слащов считал, что успеху карьеры Мезерницкого мешали только его «молодость и отсутствие послужного списка» (10).
Это о нем переговаривались по прямому проводу, «был слышен артиллерийский огонь, предполагаю, что там находится Мезерницкий...» (11) и это он стал одним из первых (в первом десятке) кавалеров ордена Святителя Николая Чудотворца (в выработке Положения о котором участвовал) «за то, что в бою 25 мая 1920 года под дер. Давыдовкой лихой конной атакой во главе двух эскадронов своего полка опрокинул конницу противника, чем помог нашей пехоте занять названную деревню. В бою 26 мая под с. Акимовка конной атакой опрокинул пехоту противника, причем захватил 700 пленных и несколько пулеметов» (12).

Полковник Мезерницкий не оставил генерала Слащова, когда тому пришлось покинуть ряды Белой армии, не оставил его и когда в ноябре 1921 года легендарный «генерал Крымский» совершил до сих пор не объясненный и, наверное, опрометчивый поступок, уехав из Константинополя в РСФСР (оба они погибнут впоследствии от чекистских пуль). История принятия этого решения Слащовым и несколькими его соратниками — их отъезд в Совдепию и, главное, цели и мотивы этого отъезда — представляется еще до сих пор темной и весьма загадочной. Отметим лишь, что и в воспоминаниях Слащова, и в воспоминаниях Мезерницкого, несмотря на встречающиеся стандартные «покаянные» фразы, в сущности, отсутствует дух какого- либо раскаяния перед советской властью (воспоминания Мезерницкого в этом отношении даже более агрессивны. Однако не нужно забывать, что это авторская рукопись, а не официальное советское издание, которое при дальнейшей подготовке к печати могло подвергнуться «редактированию», как, вполне возможно, произошло с книгой Я. А. Слащова «Крым в 1920 г.»).

«В октябре (1917 г.), повинуясь призыву бывшего главнокомандующего ген. Алексеева идти спасать Россию от врагов внешних и врагов внутренних, немцев и их ставленников большевиков, продающих русский народ в кабалу Германии, я поехал на Дон»,
— начинает свои воспоминания полковник Мезерницкий (13).

«Собрать новую армию взамен разложившейся на фронте и продолжать борьбу с германским нашествием,причем большевики рассматривались как ставленники немцев»,
— определяет цели вождей Белого движения генерал Слащов, приехавший на Дон 23 декабря 1917 года, подчеркивая, что идея Отечества «должна была двинуть массы на борьбу с иноземным нашествием и прежде всего против Соввласти, которая тоже рассматривалась руководителями Доброармии как иноземный элемент»" (14) С этой идеей приходили в Добровольческую армию ее первые бойцы, ее пронесли они и через три года тягчайших военных испытаний.

Воспоминания полковника М. В. Мезерницкого сохранились среди документов Российского Государственного Военного Архива (Москва), куда они поступили, по-видимому, в 1920-е годы как материал, подготовленный, но не появившийся в советской печати. Надо сказать, что советское руководство вообще старалось переключить вернувшегося в Россию генерала Слащова и его соратников исключительно на литературную деятельность. В документе, составленном «товарищами» Л. Д. Троцким и И. С. Уншлихтом и утвержденном на заседании Политбюро ЦК РКП(б), особо подчеркивалось:
«главная работа группы Слащова должна состоять в писании мемуаров за период борьбы с Советской Россией» (15)

Готовились к изданию мемуары Мезерницкого и в последнее время, однако в настоящей публикации они печатаются непосредственно по тексту архивной машинописной копии (16) с восстановлением мест, вымаранных советскими редакторами (случаи, когда эти «исправления» носили явно выраженный идеологический характер, отмечаются особо), и сохранением основных особенностей авторской орфографии и стиля. Текст воспоминаний был выявлен в архивных фондах и предоставлен для публикации Н. Д. Егоровым. Заголовок дан публикаторами.

А. КРУЧИНИН (подготовка текста и предисловие)

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Все даты приведены по старому стилю.
2. Цит. по: Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. II.
Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. — апрель 1918 г., Paris, 
Povolocky & С-iе, [1922]. Стр. 173.
3. Две недели событий на Дону. Из дневника неизвестного 
офицера // Белый Архив. Сборники материалов по истории и 
литературе войны, революции, большевизма, белого движения и т. п. 
под редакцией Я. М. Лисового. Тт. II-III, Париж, 1928, стр. 207.
4. Деникин А. И. Указ. соч., стр. 173.
5. Треплев К. Поход Каледина на Ростов // Донская волна. 
Еженедельник истории, литературы и сатиры. Ростов-на-Дону, 1918, № 
4, стр. 12.
6. Сестра милосердия М. А. Нестерович-Берг, описавшая панихиду 
в своих воспоминаниях (Нестерович-Берг М. А. В борьбе с 
большевиками. Париж, 1931, стр. 79, 80), называет его 
«новочеркасским митрополитом», но, скорее всего, это был епископ 
Аксайский Гермоген, впоследствии подвергавшийся преследованиям 
большевиков за надгробное слово по убитым белым воинам (см.: 
Красный террор в годы гражданской войны // Грани: Журнал 
литературы, искусства, науки и общественно-политической мысли. 
№161, М., 1991, стр. 184, 185).
7. Треплев К. Указ. соч., стр. 13.
8. Там же.
9. Новиков В. С. Соприкосновение с армией // Военная быль. 
Издание Обще-Кадетского объединения. № 61, Париж, 1963,стр. 37,38.
10 РГВА. Ф. 39660, оп. 1, д. 347. л. 115.
11. Там же. Д. 182, л. 303.
12. Приказ Вооруженным Силам Юга России 11 июля 1920 г. № 
167 // Великая Россия, Севастополь, 1920, № 69 (481), 23 июля, стр. 2.
13. РГВА. Ф. 7, оп. 5, д. 140, л. 235. Весь вступительный абзац, 
содержащий эту фразу, был несколько раз перечеркнут советским 
редактором.
14. Слащов Я. А. Крым в 1920 г. Отрывки из воспоминаний. М.-
Лг.: ГИЗ, [1924], стр. 16.
15. Возвращение генерала Слащова // Неизвестная Россия, XX 
век. [Кн.] III. [М.]: Историческое наследие, 1993, стр. 113.
16. РГВА. Ф. 7, оп. 5, д. 140, лл. 238—242.

Офицерство, юнкера и кадеты с каждым днем прибывали все больше и больше.
Но в то же время и местные большевики с прибывающими казаками-фронтовиками начали подымать все сильнее и сильнее голову. Старики просили Каледина и Богаевского о сформировании из них дружин для защиты Дона. Но правительство не соглашалось. В общежитии становилось все теснее и теснее. Сюда прибывали, главным образом, рядовое офицерство и мальчуганы, гвардейцы же и кавалеристы являлись только регистрироваться, да и то не все, размещались же они по частным квартирам или знакомым. Генерал Алексеев жил в отдельном вагоне где-то на дальних путях станции.

На другой день [после] моего приезда, т. е. 5-го ноября, по городу стали циркулировать слухи, что прибывшие казаки-фронтовики хотят арестовать и убить Алексеева. Я с одним офицером поехал в Европейскую гостиницу к полковнику Веденяпину, которого знал еще по офицерскому союзу, рассказал ему про циркулирующие слухи и просил разрешения послать караул к вагону. Разрешение было получено, и я немедленно, собрав караул, поехал на вокзал. Мне хотелось познакомиться с ген[ералом] Алексеевым, которого я еще ни разу не видел. В вагон прибыли около 12 часов ночи. Алексеев уже спал, и нас встретил его адъютант ротм[истр] Шапрон-де-Ляре/1*/, предупредив, чтобы мы несли охрану незаметно для старика, так как он против всякой охраны и будет недоволен, увидя, что офицеры затрудняют себя ради него. Но нам не повезло. Ввиду порчи водопровода Алексеев пошел утром умываться в общую уборную, а не в свою, и увидел нас. Вызвав меня, он пожурил и приказал впредь не выставлять к нему никаких караулов и пригласил всех к себе пить чай. За чаем зашел разговор о дальнейших видах нашей организации. Я высказал ему свой взгляд на офицерские части/2*/, а также заявил, что несмотря на только что начавшуюся организацию, уже чувствуется сильный недостаток в деньгах, и предложил генералу раздобыть прекрасный станок для печатания керенок /3*/ и бумагу, но Михаил Васильевич резко восстал, сказав, что у нас святая цель и он никогда не пойдет ни на какой подлог, он верит в русский народ и убежден, что имущие классы пойдут к нему на помощь и средства будут, а офицерство исполнит свой тяжелый долг. На большевиков он смотрел как на авантюру утопистов, за немецкие деньги разрушающих все для создания царства Божьего на земле.
А народ... народ, благодаря темноте, упивался свободой и творил анархию и произвол в стране. В продолжительность и крепость [власти] большевиков он не верил. Пройдет год-два, и русский народ образумится и поймет, к чему привели его большевики, кто враг, кто друг.
Это первый раз я видел ген[ерала] Алексеева. Но образ его и сейчас, когда я пишу эти строки, встает у меня перед глазами. Маленький старичок с курносым носиком и добрыми, умными и печальными глазами, в стареньком засаленном кителе, с Георгием на шее /4*/. Это был идеалист, принесший все на алтарь родины, ничего не требующий для себя и веривший, что и другие поступят так же, как и он /5*/.

Через несколько дней начали формироваться части. Был сформирован юнкерский батальон, командиром роты которого был назначен я, и 1-й Георгиевский офицерский полк. С Барочной /6*/ юнкерский батальон перевели на Грушевскую улицу в помещение лазарета. И было пора. На Барочной началось пьянство и безобразия, развращающе действовавшие на юнкеров и кадет. Лично мне было так противно бывать там, что за полтора месяца пребывания в Новочеркасске я был [там] всего 2 раза, и то по делам службы. На Грушевской мы зажили своей маленькой жизнью. Получив винтовки, приступили немедленно к занятиям как строевого обучения, так и общего. Хотелось дать мальчуганам возможно больше взамен лишенного правильного школьного образования. В начале это пошло довольно трудно, а когда начало налаживаться, пришлось бросить, т. к. бои и служба отнимали все время.

К границе Донской области стали подходить части красных. Донской есаул Чернецов с разрешения атамана в несколько дней сформировал партизанский отряд из зеленой молодежи для борьбы с красными. Студенты начали формировать боевые и санитарные отряды. Сами казаки шевелились мало. Приходившие фронтовики были распропагандированы. У стариков, видимо, порыв остыл, и к Чернецову не шли.
Офицерство прибывало все больше и больше. Интеллигенция и старые казаки относились к нам очень хорошо, остальное население с каждым днем смотрело на нас все мрачнее и мрачнее. Мы уже были не просто беженцы, а являлись организованной силой — врагом большевиков, и скорый их приход начинал чувствоваться все больше и больше. С другой стороны, и мы сами подливали масло в огонь. Дикие попойки в различных вертепах не могли способствовать усилению симпатий к нам. Устраиваемые собеседования с офицерами результата не давали. Начались одиночные убийства офицеров на глухих улицах.
Лично в меня стреляли два раза, причем во второй раз из ворот соседнего дома, где мы стояли. Это уже верх нахальства. Приходилось быть все время настороже, а по вечерам ходить и ездить с револьвером наготове.

В конце ноября в Ростове образовался штаб красной армии, который захватил город в свои руки. Какие переговоры шли между Калединым и Ростовом, я не знаю. Но 26/Х1 юнкерский батальон получил приказ идти на Ростов. Великая радость охватила всех нас. «Ура! Мы признаны как сила, нам и никому больше поручено взять Ростов! О, мы покажем, что мы не мальчики! Умрем, но оправдаем надежды "дедушки" (Алексеева)!»

Бедные, милые и чистые мальчики, много ли вас вернется?! Вы первые идете умирать за Русь, за русский народ. Ваша кровь явится искупительницей за все зло, содеянное в былые времена. Не мы, офицеры, а вы — дети. А мы? (Большая половина нас.) Мы, которые должны идти впереди, мы остаемся здесь со своими женами ожидать, когда вы сокрушите Ростов. Не нужно забывать, что только одних зарегистрированных [офицеров] было около 1000 человек, а сколько еще проживающих так, без регистрации.
Штыков же было 300. С тяжелым чувством я отдал приказ перейти батальону в училище одеваться и снаряжаться, т. к. большинство мальчишек было в одних летних гимнастерках. Как скоро в городе узнали, что мы идем на Ростов, ко мне толпами повалили добровольцы. Но кто? Опять дети — кадеты и гимназисты (студенты шли в студенческие дружины). Большинство отправлялось обратно домой, у меня и своих ребят довольно, делу не помогут, а сами погибнут.
Несмотря на это, когда мы выгрузились у Нахичевани, у меня в роте было не 70 человек, с которыми я выступил, а около 140. Где и как они раздобыли винтовки и как попали в вагон, не знаю, т. к. офицерам было строго запрещено их брать. К вечеру кое-как обмундировались и выступили на погрузку. Отряд состоял из юнкерского батальона [в] 150 чел.. Георгиевского офицерского полка [в] 120 чел., взвода юнкеров Донского училища, 4 пулеметов и 1 броневика. Командовал отрядом полковник Хованский.

В полночь эшелон отошел от Новочеркасска. Начальствующие лица собрались у Хованского за получением задач. План был такой. В темноте подойти возможно ближе к Нахичевани, захватить станцию, пустить конную разведку вдоль железной дороги на Ростов, пешую разведку с броневиком через Нахичевань, а самим ждать подхода юнкерских батарей, студенческих и казачьих дружин, которые должны были идти вслед за нами. Мне было приказано взять станцию. К 5 часам поезд подошел на расстояние полутора верст к Нахичевани. Я выгрузился, объяснил задачу и, взяв человек 10 кадет, отправился. Уже светало. Мы бегом пошли к станции, рота шагом двигалась за нами. Застава, охранявшая станцию, без выстрела сдалась, была арестована и обезоружена. Не успела еще подойти рота, как к станции подъехали четыре красноармейца. Увидя нас, один крикнул: «Золотопогонная сволочь уже здесь! Бей их и айда к нашим!» Но было уже поздно. На выстрелы вбежали юнкера и через секунду двое из красных валялись с пробитыми лбами, а другие двое бились в руках державших их юнкеров. Так пролилась первая кровь.
К подходу отряда мои заставы уже вели редкую перестрелку с частями красных. Едва подошел эшелон, юнкера-казаки быстро вывели лошадей и рысью пошли вдоль полотна. Между тем с броневиком что- то приключилось и его нельзя было довести, оттого [и] высылка пешей разведки несколько задержалась, когда же ее собрались выслать уже без броневика, было поздно: красные выходили из города, приходилось принимать бой. Юнкера заняли левую сторону от дороги, офицеры правую. Я принял весь участок юнкеров. Мои заставы быстро отходили под напором красных, которых вываливалась целая туча из города. Но сразу было видно, что это не организованная часть, а масса, валящая вперед густой толпой. Я приказал всем залечь и на огонь противника не отвечать. Уже появились раненые. Противник все ближе и ближе.
Наконец остается не более 100—150 шагов. «Встать. Огонь». Секунда... и все поле бежит, преследуемое нашим пулеметным и ружейным огнем. Я двинул батальон вслед бегущим, но пришлось остановиться, т. к. противник обошел наш правый фланг и стал сильно теснить его.

Решено было ждать подхода остальных частей. Это было 9 часов утра. Пошел дождь и снег. Я хотел покормить юнкеров. Но оказалось, что машинист, испугавшись обстрела, ушел назад и увез с собой наши кухни. Резервные дружины не подходили. Противник снова повел наступление и снова с тем же результатом. В общем, красные за день пытались наступать четыре раза и безрезультатно. Мы удержали станцию, но с какими потерями! У меня в роте из 140 осталось 65, то же было и в других ротах. Да, мальчуганы показали, что умеют воевать. Но к вечеру стало ясно, что дальше они выдержать не смогут. Со вчерашнего дня они не ели и не спали, промокли насквозь и заледенели. Некоторых без сознания выносили из окопов.
Часов в 5 пришел паровоз с 2-мя вагонами за ранеными и убитыми, и доктор передал, что главное командование решило повести наступление завтра с утра и нашему отряду приказано с наступлением вечера отойти на ст[анцию] № /8*/. Едва стало темнеть, полк[овник] Хованский отдал приказ отходить.
Мне с моей ротой малышей приказано прикрывать отход. Я приказал офицерам выделить наиболее слабых и отправить их теперь же, а сам с остальными предполагал остаться еще часа на два. Но мальчуганы взбунтовались и ни за что не хотели уходить, пока рота остается на позиции. Ни приказания, ни уговоры не помогли. Ввиду того, что противник перестал проявлять всякую активность, а также большинство из моих слабых еле держались на ногах, я ушел раньше предполагаемого времени. Едва мы вышли в сравнительно безопасное место, как силы начали многим изменять, и в конце концов картина получилась такая, что мне пришлось нести на руках одного кадета 4 класса, а другой опирался мне на руку. То же было и у большинства юнкеров.

Несмотря на такую усталость ни один не бросил ружья, а многие тянули и по два, как трофеи, взятые в первом бою /9*/. Придя на ст[анцию] N. где собрался весь наш отряд и где помещался штаб других отрядов, я поинтересовался узнать, почему они так опоздали. Оказалось, что они пришли на станцию только в 9 часов утра; идти днем в эшелоне к Нахичевани боялись, а пешком далеко и пришли бы поздно, а потому решено начать наступление снова с рассветом.
Невольно взяла злость. За что же сегодня погибли эти малыши? Для чего пускали, когда не все было готово?
Вскоре юнкеров приказано было отправить обратно в Новочеркасск, ввиду того, что с уходом частей в городе замечалось какое-то волнение. Большевики не дремали.

В Новочеркасск вернулись изодранные, усталые и грязные, но гордые чувством исполненного долга. Количество убитых товарищей в соборе /10*/ и раненых в госпиталях доказывало серьезность боя. Дамы забросали нас цветами. Мы были героями дня. Через день пришло известие, что Ростов пал.

«Кадетская перекличка» №59, 1996г. [СНОСКИ]



1• Так в тексте. Правильно — Шапрон-дю-Ларрэ.
2* Выше (л. 236) М. В. Мезерницкий упоминает: «...Мне 
казалось, что нельзя посылать офицеров, которых и так осталось 
немного, как пушечное мясо, когда они [еще] потребуются на 
командные должности в будущей России», —что вызвало следующую 
пометку советского редактора:
«Это признание характерно для белых: пушечное мясо — это 
солдаты, а офицеры — это власть имущие "будущей России"» (там 
же). Нет нужды говорить, насколько это несправедливо как в 
отношении Императорского, так и Белого офицерства, никогда не 
щадившего себя в боях.
З* Денежные знаки, выпущенные в 1917 году Временным 
правительством, достоинством в 20 и 40 рублей. Примитивность 
исполнения обусловливала легкость их подделки.
4* Ошибка памяти М. В. Мезерницкого. Генерал-от-инфантерии 
М. В. Алексеев был кавалером IV степени ордена Св. Великомученика 
и Победоносца Георгия, носившегося на груди.
5* Характеристика взглядов М. В. Алексеева и впечатления от 
общения с генералом, от слов «На большевиков он смотрел...» и до 
конца абзаца, все было вычеркнуто советским редактором.
б* В доме № 2 по Барочной улице в Новочеркасске размещалось 
общежитие для первых добровольцев.
7* Эта фраза была вычеркнута при «редактировании».
8* По-видимому, станция Аксай.
9* Восемь предыдущих фраз (от слов «Я приказал офицерам...» 
были вычеркнуты при «редактировании», очевидно, чтобы не смущать 
советского читателя наглядной картиной того, каковы же были 
«грозные белобандиты», от которых в панике бежали 
красногвардейские толпы.
10* Погибших во время «похода на Ростов» отпевали в 
Новочеркасском войсковом соборе.


Из журнала "Кадетская перекличка" № 60-61 1997г.

Б. ПРЯНИШНИКОВ РОСТОВ, 1917 ГОД
В № 59 «Кадетской переклички» напечатаны воспоминания полковника В. К. Мезерницкого о боях под Ростовом в ноябре 1917 года. Воспоминаниям предпослано предисловие А. Кручинина. И в «Воспоминаниях», и в предисловии много верно. К сожалению, содержатся и ошибки. Конечно, за давностью лет трудно встретить участника этой первой вспышки гражданской войны на юге России. Тем не менее, автор этих строк, по воле Божьей доживший до преклонного возраста, участвовал в боях под Ростовом.

Итак, 1917 год. Страшный для судеб России. В октябре Ленин захватил власть в Петрограде. Хорошо помню эти трагические дни. Они застали меня кадетом 5-го класса Донского Императора Александра Ш кадетского корпуса. Были у меня закадычные друзья Андрей Решетовский и Саша Горбачев. Мы живо интересовались событиями и в свободное от уроков и занятий время обсуждали политические новости.
Знали мы, что под воздействием большевистской пропаганды рушилась Русская армия. Потоки большевизма заливали просторы шестой части света.
Правда, ленинскую власть не признавали во многих местах, но особенно ярко это проявилось на Дону. Во главе Дона стоял герой Луцкого прорыва, один из лучших русских полководцев, генерал-от- кавалерии Алексей Максимович Каледин. На Дон бежали русские люди, а Новочеркасск стал колыбелью Белого движения.

Скорбно было на душе А. М. Каледина, ибо таяли его надежды на фронтовых казаков. Возвращались они, зараженные антивоенной пропагандой большевиков. Не могли образумить их и старики, отцы и деды. И в Новочеркасске сложилась трудная обстановка, благодаря наличию в пригородном Хотунке 252 и 253 запасных полков, солдаты которых были настроены пробольшевистски. Генерал Каледин с ними справился легко. Неожиданным налетом юнкера Новочеркасского военного училища разоружили эту запасную бригаду, а солдат распустили по домам.

Неспокойно было в Ростове. Местные большевики при поддержке матросов Черноморского флота подняли восстание и 26 ноября захватили власть в городе. Небольшой казачий гарнизон сопротивления не оказал. Возглавлявший гарнизон генерал Потоцкий был убит солдатами здешних запасных полков, погибли и несколько офицеров. Захватив власть в Ростове, Военно-революционный комитет предъявил Донскому правительству ультиматум, требуя признать советскую власть. Сложилась грозная обстановка, и атаман Каледин решил действовать в союзе с генералом М. В. Алексеевым, основателем Добровольческой армии.

Мы, трое друзей, посовещались недолго и решили отправиться на фронт под Ростов. Вечером 30 ноября мы тайно покинули стены родного корпуса, пришли на вокзал и забрались в товарный вагон воинского эшелона, направлявшегося на Ростов.
В вагоне были казаки. На нас они не обратили внимания и переговаривались между собой. Прислушавшись, мы убедились в их нежелании «проливать кровь». Тогда мы решили присоединиться к надежной воинской части.
Ночью поезд остановился на станции Кизитеринка. Выйдя на перрон, повстречались с капитаном Зарембой. Он указал нам на одно из станционных зданий. В нем расположились юнкера Михайловского и Константиновского артиллерийских училищ, бежавшие на Дон из Петрограда. Они и образовали ядро Добровольческой армии на Барочной улице в Новочеркасске.
Возможно, что среди них были и отдельные кадеты из петроградских корпусов, но тогда они заметили бы наши черные шинели.
Юнкера приветливо приняли нас, выдали винтовки и патроны. На ночлег устроились вповалку на полу, не очень удобно. Но на войне, как на войне. Это и был тот батальон, о котором вспоминал полковник Мезерницкий. Никакой кадетской роты в этом батальоне не было, нас было только трое.
Утром 1 декабря мы вышли в поле и рассыпались в цепь. День прошел в перестрелке. Вечером мы пытались наступать, но сильный пулеметный огонь с окраины Нахичевани прижал нас к земле.
Вдруг застонал Саша Горбачев. Он был ранен пулей в печень. Когда мы хотели оказать ему помощь, он тихим прерывающимся голосом сказал: «Не надо. Только передайте папе и маме, что я умер за Россию и родной Дон». Все же мы его донесли до санитаров, а сами вернулись в цепь.

Стемнело. Мы получили приказание отойти на линию станицы Александровская — станция Кизитеринка. В станице казаки приняли нас приветливо, обогрели и накормили. В эту ночь Андрей и я впервые стояли на часах, вглядываясь в дальние огни Нахичевани и Ростова.
Утром наш взвод вернулся на станцию Кизитеринка. Идя по перрону, мы неожиданно для себя увидели на носилках тело Саши, скончавшегося ночью от раны.
Горестно было нам — мы потеряли такого друга, чистого душой юношу. Это была первая жертва Донского кадетского корпуса, положенная на алтарь Отечества.
Вспомнилось нам с Андреем, что перед боем Саша был грустен. Может быть, предчувствовал свой конец. Так в годы гражданской войны отдавали свои жизни и кадеты других корпусов, бежавшие на Дон.

Атаману Каледину все же удалось сколотить отряд, достаточный для наступления на Ростов. Вот отрывки из его доклада после окончания операции, приводимые Мельниковым в его книге «А. М. Каледин, герой Луцкого прорыва и Донской атаман»:

«...Сначала Ростовский гарнизон держался хорошо, но в конце концов сдался... Приходилось составлять отряды из кусков, вырванных из различных частей... После 28 ноября произошел перелом, но так как в нашем распоряжении находились силы небольшие, а у противника были пулеметы, то во избежание лишних потерь приходилось действовать только наверняка». И дальше: «...У генерала Назарова была артиллерия, что помогло обойтись без жертв. Три батареи пошли сразу, а две пришлось подтягивать с трудом. К 28 ноября подготовка наша была закончена. Наши части были разбиты на три колонны. Первую колонну составлял отряд полковника Кучерова, в состав которого входили юнкера и курсисты. Вторую — отряд полковника Богаевского, третью — конный отряд генерала Краснова (не Петра Николаевича) — у него собралось около одиннадцати сотен небольшого, конечно, состава. Эти три колонны двинулись одновременно на Ростов с трех сторон».

После артиллерийской подготовки войска двинулись в наступление. К нашему удивлению, сопротивления мы не встретили. Противник в панике рассеялся, матросы на канонерке «Колхида» покинули Ростов. Солдаты запасных полков бросали оружие, их разогнали по домам. Население Ростова встретило Каледина с восторгом. А затем в Воскресенском соборе Новочеркасска отпевали погибших белых воинов, в том числе и Сашу Горбачева.

Андрей Решетовский и я вернулись 3 декабря в корпус. Ожидали нагоняя, но начальство отнеслось благодушно. Оно не хвалило, но и не хулило. А вскоре подошло время зимних каникул, и мы разъехались по домам. В те дни никак не ожидали мы, что в феврале большевики захватят Новочеркасск, а атаман Каледин, подавленный изменой фронтовиков, застрелится в своем кабинете в Атаманском дворце.

23 декабря 1996 г.

 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 21.12. 2005