L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

ХРАНИТЕЛИ НАСЛЕДИЯ


см. на этой странице статьи - размышления о русской эмиграции и судьбе России.
Владимир Бодиско - Прошлое, настоящее, будущее И. Автамонов - Мысти о прошлом, настоящем и, будущем
Владимир Бодиско - Насреддин Ходжа Владимир Бодиско - Первая волна
Владимир Бодиско - Кадеты И. Андрушкевич - Необходимость подлинного восстановления русских кадетских корпусов
Фотографии - кадеты в Росии. КП №53, 1993г.
 
  kanada4 (25K)
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ, БУДУЩЕЕ
Владимир Бодиско
Из журнала "Кадетская перекличка" № 28, 1981г.

Миновал седьмой съезд в Париже. Как и на всех предыдущих съездах устроители определили в должной дозировке и «делу время», и «потехе час». «Потеха» была все та же, — встречи старых друзей, воспоминания, разговоры, застолья, экскурсии. А вот «дело» на этом съезде было несколько иное, чем раньше, ибо представлены были на нем два доклада, которые не только позволили вспомнить прошлое, но заставили подумать и о настоящем, и о будущем.

Съезд был посвящен Белому Делу и в течение двух дней в предобеденные часы, капитан К. М. Перепеловский отличным языком, со множеством данных, цитат и даже со схемами боевых действий, рассказал молодым и напомнил старым о возникновении, развитии и скорбном конце этой эпопеи, заставив вновь склонить головы перед патриотизмом, самозабвением, жертвенностью и героизмом «отцов и братьев наших».
А на третий день Н. В. Козякин говорил о редактируемой им «Кадетской Перекличке» и вместо привычных сетований на материальные и технические затруднения, острие своего доклада направил на идеологические вопросы, ясно показав, что изменение состава русской эмиграции в последние годы принесло и перемену в ее взглядах на историческое прошлое нашей родины, все более проникающую в эмигрантскую прессу, а через нее и в печать свободного мира.
Увы, пришло время бороться не только против системы установленной в России, но и за само понятие России в этнографическом, историческом, культурном и моральном аспектах.

Последовательность этих двух докладов, из которых первый говорил о светлом прошлом, а второй — о необходимости защищать его от поругания, заставила крепко задуматься о судьбах русской эмиграции, о развитии ее идеологии и о том наследии, которое оставит она будущей России. И невольно мысль пришла к основным этапам жизни русских в рассеянии, к пресловутым «волнам».
Мы принадлежим к первой волне и сам этот факт доказывает наше особое положение в среде эмиграции. Русские корпуса в Югославии существовали, постепенно сокращаясь, до 1945 года и дали 28 выпусков, из которых четыре последних окончить корпус не успели.
Крымская эвакуация была в 1920 году и простая арифметика говорит, что зарубежные кадеты прибыли в эмиграцию в огромном большинстве юношами или мальчиками, а те что кончали корпус с середины тридцатых годов и родились заграницей. Какая из последующих «волн» может рассчитывать сохранить свое национальное лицо в двух и даже трех очередных поколениях? Не доказывает ли наше русское самосознание, сколь глубока была любовь к родине наших отцов и дедов, сколь велико было их культурное богатство, позволившее в чужой и часто враждебной обстановке, воспитывать детей и внуков русскими?

Мы безусловно принадлежим к первой «волне», но в мировоззрении ее основателей, отцов и дедов, и ее первого сыновьего поколения — нас, есть и существенная разница. В огромном своем большинстве наши отцы были участниками событий времен первой мировой войны, революции, Белого Дела. Они несли в себе непоколебимую верность императорской России, ее устоям, заветам, истории. Им было просто немыслимо критически подходить к причинам русского катаклизма, искать их корни в несовершенстве существовавшего строя, экономического и социального неравенства различных слоев населения.
На тех же идеях воспитывались и мы. Как наши отцы, так и старшие товарищи полностью и беспрекословно включили нас в культ императорской России, Белой борьбы, великого исхода. Эта было легко и естественно, ибо жила тогда эмиграция на чемоданах, ожидая скорого возвращения, кадеты кончавшие курс седьмого класса почти поголовно шли в Николаевское Училище, чтобы при первом же развертывании Белой Армии на территории России, занять подобающее место во главе взвода лихих гусар, улан или драгун, а воинские части, в полном порядке и с соблюдением строгой дисциплины, работали под командой своих офицеров на постройках югославских дорог или на охране границ.
Для нас, тогда малышей. Белое Дело было свято во всех отношениях, а участники его — поголовно героями. Ведь среди кадет Крымского Корпуса было 46 георгиевских кавалеров, а последний крест Генерал Врангель приколол на грудь Сергея Слюсарева в нашем присутствии, вызвав его из строя второй роты.
Несомненно, не вся первая эмиграция была военной и крайне правой в своих убеждениях. В Париже и Праге обосновались большие группы либерально настроеных деятелей, которые не пели «осанна» прошлому строю, подчас остро его критиковали, но при всем том не чернили историю России огулом, умели уважать прошлое своего народа, порицая недостатки, но признавая и достоинства.
Один из парижан, правда, защитник консервативных взглядов, профессор И. А. Ильин, говоря о прошлом России прямо сказал что «народ, не уважающий своего прошлого, не достоин светлого будущего».

Понятно что в стенах корпуса все больные вопросы проходили мимо нас. Мы твердо верили, в непогрешимость старых устоев, в святость Белой борьбы, в необходимость быть готовым в любой день и час встать в ряды борцов за эти идеалы. Раздумье пришло позже, в студенческие годы, когда открылись для нас двери библиотек и мы смогли познакомиться со всем, что было написано в свободном мире о революции, ее причинах и следствиях.

Слава Богу об исторической России написано много правды, начиная от Карамзина и кончая Платоновым. Эти серьезные исторические исследования не погибнут под вулканическими пластами советской лжи и по истечении нашего безвременья серьезные ученые смогут установить истину о прошлом России, во всей ее красе, ибо «лишь истина прекрасна», как сказал Буало.
vstrecha1 (40K) Еще больше, пожалуй, написано о революционном безвременьи и о периоде, ему предшествовавшем. Министры двух последних императоров, включая графов Витте и Коковцева, оставили обширные воспоминания. К ним нужно присоединить записки общественных деятелей, духовных лиц, юристов, литераторов, артистов, словом представителей всех профессий, хоть сколько нибудь связанных с печатью.
Все мемуары всегда субъективны, все, пишущие воспоминания, неизменно оказываются правы в своих мыслях и действиях и читающему эту литературу не легко составить верное представление об описываемых событиях. Но общая картина вырисовывается определенно, а с нею причины и следствия происшедшего.

Ясно, что далеко не все из нас, по окончании корпуса, прочли всю эту литературу. Не менее ясно, что прочитанное на разных людей произвело различное впечатление, начиная от крайних консерваторов — «революцию сделали евреи и масоны, руками прогнившей насквозь интеллигенции», кончая самым левым крылом — «Россия была беременна революцией. Жаль только, что приняла она такие формы». Думается что вывод большинства проходил где то по середине. Несомненно экономическое и социальное неравенство основных слоев населения было грозной предпосылкой для революции. Несомненно и то, что политика, проводившаяся в самом начале века, была крайне неудачной и, что следствием ее явились японская война, поражение, потеря престижа заграницей и потеря авторитета внутри страны, «первая революция», куцые реформы, которые никого не удовлетворили.
При этом положении вступление в мировую войну, пусть полностью оправданное с моральной точки зрения, было больше чем ошибкой. Прав Солженицын, усматривая первый поворот своего «Красного Колеса» в «Августе 14-го».

Нет сомнения в том, что русская интеллигенция добросовестно рубила сук, на котором сидела. Однако неоспоримо и то, что большую ответственность за революцию несут и правящие круги, не понимавшие происходивших событий, не сумевшие или не пожелавшие предотвратить надвигавшуюся катастрофу своевременными и полноценными реформами. А когда события разразились, правительство, обладавшее полнотою власти, не нашло в себе сил и решимости предотвратить развал крутыми, но вполне оправданными мерами.

vstrecha3 (28K) Думается, что к такому заключению пришло большинство нашего поколения, хотя нет сомнений и в том, что очень значительная часть и по сей день винит во всем «прогнившую» интеллигенцию. Тут есть расхождения. Но даже самые крайние из нас не поносят прошлое своей родины в целом, умеют среди теневых сторон отыскать и светлые, солнечные. Всем ясно, что «шестая часть земли, с названьем кратким — Русь» не могла создаваться на основе одних ошибок или злодеяний и, что у русских людей есть гораздо больше оснований гордиться своей историей, чем ее стыдиться. И это относится, как к далекому прошлому, так и к тем временам, что предшествовали превращению России в СССР, когда крестьянское или общинное земледелие начинало уступать место фермам, Русско-Балтийский завод выпускал автомобили, легко соперничавшие с европейскими и американскими, Сикорский конструировал свои первые аэропланы, а огромные заграничные капиталовложения ясно показывали степень доверия, которым пользовалась страна.

Неудачная война, «бабий бунт», которому позволили перерасти в революцию, отречение Государя за себя и за сына, отречение следующего по старшинству представителя династии, падение власти, беззаконие, маниловщина думских правительств, траги-комическая роль «главноуговаривающего», Смольный, дворец Кшесинской и, наконец, выстрел Авроры и бесцельная жертва юнкеров и женского батальона в Зимнем Дворце.

«Поддалась лихому наговору,
отдалась разбойнику и вору,
подожгла посады и хлеба,
разорила древнее жилище
и пошла, поруганной и нищей,
и рабой последнего раба»


писал о России тех дней Волошин.

Россия гибла, Россию нужно было спасать. За дело спасения исторической России взялись Белые Вожди, за дело спасения «достижений революции» — Ленин со своим Совнаркомом, Троцкий с Реввоенсоветом. Гражданская война принесла победу красным, а все последующие события показали, что правда была на стороне белых.
Первые «за что боролись, на то и напоролись», вторые унесли в изгнание сознание своей правоты и не их вина, что горячие призывы к народам свободного мира понять сущность коммунизма, остались «гласом вопиющего в пустыне».

По обе стороны границы началась идеологическая борьба. Сущность ее сводилась к одному вопросу: нужна ли была революция, что принесла она народу. На красной стороне ответ был один: прошлое России было настолько мерзким, что и саму память об этой стране нужно уничтожить; нет России, есть Советский Союз, а те, кто против него боролись, защищали свои сословные или имущественные привилегии. Эту идею выдвинул Ленин, перенял Сталин, потом Хрущев, а теперь держится за нее и Брежнев.
В руках этих людей огромный пропагандкый аппарат, служат им в «добровольно-принудительном» порядке очень талантливые люди, которые через печать, кино, радио, а теперь и телевидение, вдалбливают эту ложь в умы очередных поколений, с тем большим успехом, чем дальше отстоит это поколение от революционных лет.
Уже нет русских, а есть «советские» люди, история этой страны начинается с 1917-го года, культура там тоже «советская» и только один патриарх, будучи воистину советским, продолжает именоваться Московским и всея Руси.
Гражданская война, а с нею и Белое Дело, в «советскую» историю вошли, так как происходили после пресловутого семнадцатого года. Но в этих описаниях вся правда, геройство и самоотречение было на стороне красных. Белые же были исчадием ада в силу своего зверства, продажности и шкурничества.
Общее впечатление от советской исторической литературы, это желание во что бы то ни стало оправдать революцию, доказать ее необходимость и правоту. Желание вполне понятное для первых лет советской власти, но казалось бы излишнее, когда этой власти стукнуло уже шестьдесят три года.

Совсем иной тон был у эмигрантской печати. Здесь шла подробная дискуссия о причинах русского катаклизма, о роли отдельных лиц и их ответственности, о пропущенных возможностях повернуть колесо истории на другую колею. В дискуссии участвовали все, начиная от монархистов-лигитимистов, кончая социалистами всех оттенков.
Споры зачастую были горячими, но никогда не переходили в ругань и никто из спорящих, включая и крайних левых, не позволял себе говорить о прошлом России в недопустимых выражениях.

О Белом Движении высказывания были тоже разными. Многие осуждали его вождей за неопределенность политической платформы, за развал тыла и за неумение привлечь на свою сторону народные массы.
Но самоотверженность, жертвенность и героизм белых воинов для всех были несомненны. Для мыслящей эмиграции было совершенно ясно, что идти на раны и на смерть в угоду помещикам и капиталистам могли лишь умалишенные, что казачество воевало, защищая вековой уклад своей жизни, а русские добровольцы боролись за честь России, стараясь спасти ее от надвигавшегося кровавого хаоса. Характерно и то, что русская эмиграция никогда не обвиняла своих противников в продажности или корыстолюбии, всегда признавая что красные шли на смерть борясь за свои идеи, в чью правоту безусловно верили. Другое дело, что последующие годы ясно показали ошибочность этих идей, бесплодность принесенных жертв.

В Испании есть один памятник, о котором всегда вспоминаю с чувством глубокого уважения. В полутора сотнях километров от Мадрида, приблизительно, лежит дикая скалистая местность. Горы, камень, почти никакой растительности. Одну из гор по приказу Франко прорыли накрест двумя тунелями, метров десять шириной, метров пять в высоту. На скрещении тунелей получился просторный зал, где установили католический алтарь. Служить можно лицом к любому из гротов, в которых поставлены скамьи для молящихся, в 8 стенах же сверху и до низу выдолблены ниши-могилы, в которых похоронены испанцы, павшие на полях гражданской войны, вне зависимости от того на чьей стороне они боролись. Родственникам достаточно было только заявить о своем желании, чтобы тело было перенесено в «Долину Павших» и это немедленно выполнялось.

Генерал, Франко понял и громко заявил, что на смерть идти могут лишь те, кто честно и твердо верит в правоту своих идей и, что все, кто там похоронен жизнь свою отдали за Испанию. Похоронен там и сам Франко.

Это в Испании, стране с огромным историческим прошлым, богатой и культурой и традициями. Но даже и в Венецуэле, в маленьком городе Маракае, на кладбище есть памятник пяти студентам, принимавшим участие в каком то восстании против очередного диктатора и погибшим в бою с войсками. На памятнике надпись: «Мать родина, ты нас призвала, мы явились и здесь служим тебе вечно». Поставлен памятник тем самым диктатором, против которого они восстали. Далеко левым диктаторам, до сих пор именующим белых воинов «белобандитами», до их идеологических противников.

"Cujus regio, ejus religio", говорит латинская поговорка, в свободном переводе: «чья область того и верование». Так и получилось, что зарубежная Русь жила любовью к России и уважением к ее прошлому.
Советская же Русь должна была учиться Россию ненавидеть и ее прошлое презирать. Первая встреча русских людей оттуда и отсюда произошла в годы второй мировой войны, а затем в лагерях ди-пи и странах нового рассеяния. Сразу же почувствовалась некоторая отчужденность, разница во взглядах. Вместо однородной массы, прибывшей из Крыма, появились украинцы, белорусы, кавказцы, для которых Россия не была общей родиной, а страной узурпатором, которую не за что уважать, с которой нужно бороться.
Да и коренные русские относились к прошлому своей страны весьма критически, находя в настоящем много преимуществ морального порядка по сравнению с минувшим. Все же общая жизнь сравнительно скоро сгладила шероховатости, а возможность для ново-прибывших ознакомиться с тем, что о революции сказала первая эмиграция, заставила их во многом изменить свои взгляды. Это было не так уж трудно, ибо воздействию советской пропаганды вторая эмиграция была подвержена всего около двадцати лет.

Совсем другой дух принесла с собою «третья волна», родившаяся, выросшая и воспитанная под советским режимом. Состоящая в огромном большинстве из людей интеллигентных, очень быстро освоившихся в свободном мире, принесшая с собою значительное число профессиональных литераторов и публицистов, эта «волна» очень скоро заполнила эмигрантскую прессу, создала большое количество собственных издательств, альманахов и журналов и проникла в печать всех стран свободного мира. Как ни горько это признать, но теперь от имени русской эмиграции говорят почти исключительно новоприбывшие.
Три основных причины обусловили успех «третьей волны» в мировой прессе. Первая — это живое свидетельство о жизни во всех ее аспектах, настроении и чаяниях советских людей. Вторая — это созвучие в политических взглядах «волны» и большинства журналистов свободного мира, принадлежащих к социалистическому, часто прокоммунистическому лагерю.
Третья — это невольное наличие среди новоприбывших настоящих героев, борцов за свободу русского и других народов, политических эмигрантов в полном смысле слова, из них же первый — А. И. Солженицын. Их вполне заслуженная слава отблеском легла и на тех, кому хвастаться нечем.

Читая самую распространенную русскую газету, парижский еженедельник и прочие повременные издания, невольно приходишь к выводу, что новейшая эмиграция настроена категорически враждебно к практике советского строя, но, отнюдь, не к его теоретическим обоснованиям. Критика действий Сталина, Хрущева или Брежнева звучит ясно и убедительно, но критики идей и решений Ленина почти не слышно. Зато поношения прошлого России, хоть отбавляй.
Один из идеологов почел нужным сравнить законодательство императорской России и Советского Союза в отношении защиты существующего строя и пришел к выводу, что разница между ними незначительна, забыв упомянуть о том, как применялись эти законы до и после революции.
Другой, вспоманая о Шаляпине, не нашел нужным отметить роль великого артиста в мировой культуре, а пространно описал случай, когда ему пришлось опуститься на колени при исполнении оперным хором русского гимна в присутствии Императора, чтоб не торчать демонстративно каланчей на сцене.
Третий договорился до того, что назвал Россию сукой, видимо перепутав свою родительницу с нашей общей родиной, как правильно заметил редактор «Переклички», выступая на съезде в Монреале.
Так пишут о прошлом России люди явно к нему враждебные. Но даже и большие писатели; правильно оценивающие исторические события, невольно, просто по незнанию, искажают прошлое. Примером тому «Август Четырнадцатого» Солженицына, где кадровые офицеры русской армии ведут себя и говорят языком офицеров советских, где полковник Генерального Штаба переходит на «ты» после полу-часового разговора, старшие «тыкают» младшим, молодой полковник разносит старших начальников в присутствии Великого Князя и т. д. Какая огромная разница с тем, что писали об офицерской среде Деникин, Краснов, Галич, чему учились и мы, состоя в ячейках Северских драгун, Белгородских улан или Ахтырских гусар в студенческие годы в Белграде.

Даже язык эмиграции изменился. Еще недавно редакторы газет ревностно следили за его классической чистотой в статьях, фельетонах или повествованиях, допуская англицизмы, галлицизмы или сербизмы лишь в объявлениях или «сторонних сообщениях». Теперь же доклады «зачитываются», в «заплывах», вместо изящных пловиц, выступают бесформенные «пловчихи», одетые в «купальники», дамы сменили панталоны на «трусы», а если кому нибудь желают успехов, то непременно «творческих».
Невольно вспоминаешь Паустовского: «До какого же холодного безразличия к своей стране, своему народу, до какого невежества и наплевательского отношения к истории России, к ее настоящему и будущему, нужно дойти, чтобы заменить живой и светлый русский язык речевым мусором». Как жаль, что Нобелевская премия, вместо этого большого и воистину русского писателя, досталась подхалиму Шолохову.
Как больно и грустно наблюдать за тем, что русская эмиграция, более полу-века бывшая хранительницей всех ценностей русского прошлого, так легко сдает свои позиции, превращается в эмиграцию советскую.
Так что же нам делать? Спорить, полемизировать, писать статьи в газеты и журналы, заведомо зная, что почти все они окажутся в корзинах редакторов, для которых писания «новых» ближе и интереснее с практической точки зрения? Думается — не стоит. Адлай Стивенсон, будучи кандидатом на должность президента Соединенных Штатов, как то сказал, обращаясь к своим противникам:
«Обещайте не говорить лжи обо мне, и я обязуюсь не говорить правды о вас».
Увы, повторить эту фразу мы не можем.
Замалчивать правду об истоках, развитии и последствиях русского коммунизма, было бы преступлением. А ожидать прекращения хулы на наше прошлое тоже не приходится, ибо хулителям «промывали мозги» почти с колыбели и для них ложь — правда.

Как то, в одну из поездок в Советский Союз, ужинали мы в Москве у одного моего приятеля, повидимому старого члена партии. По просьбе этого супружества пространно говорил я им о русской эмиграции, нашем воспитании в Корпусах, веровании, надеждах, чаяниях, о том, что сделала эмиграция для сохранения памяти о прошлом России. А когда кончил, то супруга приятеля, в прошлом педагог, обращаясь к мужу сказала:
«Какое счастье, что где то есть еще русские люди, которые сохранят для будущего все то, что нас заставляют забыть, что хоть маленькая часть русского народа избежала участи Ивана, не помнящего родства».

Нас мало. Голос наш слаб, но правда с нами. И думается мне, что последней нашей обязанностью является не спор с «новыми», а настойчивый и последовательный рассказ о нашем прошлом, который на страницах «Переклички» или других изданий сохранится в библиотеках, архивах и книгохранилищах, дойдет сейчас до беспристрасного читателя, а в будущем послужит историкам для извлечения «из под глыб» правды об исторической России и ее последних защитниках.

Владимир Бодиско



МЫСЛИ О ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ И БУДУЩЕМ
И. Автамонов
Из журнала "Кадетская перекличка" № 30, 1982г.
(Печатается с сокращениями)

В «Перекличке» № 28, помещена прекрасная статья Владимира Бодиско, под названием «Прошлое, Настоящее, Будущее». Приятно читать, когда автор пишет от чистого сердца, не скрывая говорит о своих беспокойных мыслях, о своих сомнениях и правдиво анализирует разницу в психологии различных «волн» русской эмиграции. Он говорит о всевозможных политических и философских веяниях, которые волновали и наших отцов и всех нас, в течение десятилетий пребывания заграницей.

Читая эту статью, присоединяешься всей душой к таким фразам, как: «Увы, пришло время бороться не только против системы установленной в России, но и за само понятие России в этнографическом, историческом, культурном и моральном аспектах». Или: «Последовательность этих двух докладов, из которых первый говорил о светлом прошлом, а второй — о необходимости защищать его от поругания...».
Понятна и близка фраза: «Раздумье пришло позже, в студенческие годы, когда открылись для нас двери библиотек и мы смогли познакомиться со всем, что было написано в свободном мире о революции; ее причинах и следствиях». Но эта фраза уже вызывает на размышление:
А все ли было написано в свободном мире о революции?
А не скрывает ли свободный мир от себя самого многое о причинах и следствиях революции?
А на сколько т. н. «свободный мир» действительно свободен в своих писаниях?
А как, к причинам революции, отнести фразу, сказанную в английском парламенте, в 1917 году, одним из министров, говорившем о русской революции: «Одна из целей этой войны достигнута»?.
Есть же фразы, над которыми следует задуматься. В них автор дает пищу для дальнейших исторических исследований, для изучения прошлого и для дискуссий, позволяющих найти истину. Вот они:
«Им было просто немыслимо критически подходить к причинам русского катаклизма, искать их корни в несовершенстве существующего строя, экономического и социального неравенства различных слоев населения» (стр. 4). Или:
«Несомненно экономическое и социальное неравенство основных слоев населения было грозной предпосылкой для революции» (стр. 6).
И наконец:
«... ответственность за революцию несут и правящие круги,... не сумевшие или не пожелавшие предотвратить надвигавшуюся катастрофу своевременными и полноценными реформами» (стр. 6).
Тут, на стр. 6, поставлены два обвинения, которые были свойственны нам молодым студентам и которые и до сих пор, в какой-то мере, засели в наших душах. Обвинения эти появились у нас потому, что мы крепко любили нашу родину и стояли перед вопросами, на которые не было ответа: «Как это случилось?», «Почему?», «Где и в чем справедливость?» — молодым всегда свойственны поиски справедливости.

Но молодость наша давно ушла, а вместо нее появился богатый опыт наблюдения за многими странами мира, их режимами, их правительствами, законодательством, забастовками, сменой диктаторов и полной неудовлетворенностью населения условиями жизни. С этим опытом мы можем по новому поговорить об этих обвинениях.
Мне думается, что не столько отсутствие «полноценных реформ» было причиной нашей катастрофы, сколько недостаточная неполноценная любовь к своей родине и отсутствие понимания, что для страны наступили тяжелые годы, как бывало и раньше в нашей истории, что надо напречь все силы и помочь своей родине выбраться из того бездорожья в которое она попала.
Возможности для этого были, светлые, патриотически настроенные люди были, а вот в массах национального самосознания и доверия к властям не было. Настроения патриотизма и самопожертвования проявились в Белом Движении, а народные массы пошли за демагогическими лозунгами: «грабь награбленное», «мир хижинам, война дворцам».

Вернемся к первому обвинению — о неравенстве. Это вечный, это тяжелый, это почти неразрешимый вопрос. Но так как В. Бодиско упомянул в своей статье проф. И. А. Ильина, заглянем в его работы и посмотрим, что проф. Ильин пишет о возможности равенства в людском обществе. Может быть этот экскурс даст нам твердый, логически обоснованный, фундамент. (Цитаты брру из книги проф. И. А. Ильина «Поющее сердце», глава 2, «О Справедливости»).
В начале главы «О Справедливости» проф. Ильин говорит, что обыкновенно каждый желает справедливости для себя и не понимает, что этим создает несправедливость для других и:
vstrecha4 (20K) «В результате оказывается, «справедливостей» столько, сколько недовольных людей и единой, настоящей Справедливости найти невозможно. А ведь, строго говоря, только о ней и стоит говорить. Это означает, что интересы и страсти искажают великий вопрос, ум не находит верного решения и все обрастает дурными и ловкими предрассудками. Из предрассудков возникают ложные учения; они ведут к насилию и революции; а революции приносят только страдания и кровь,...».

Дальше проф. Ильин пишет:
«Французская революция восемнадцатого века провозгласила и распространила вредный предрассудок, будто люди от рождения или от природы «равны» и будто вследствие этого со всеми людьми надо обходиться «одинаково»... Этот предрассудок естественного равенства является главным препятствием для разрешения нашей основной проблемы. Ибо сущность справедливости состоит именно в неодинаковом обхождении с неодинаковыми людьми.
Если бы люди были действительно равны, т. е. одинаковы телом, душою, духом, те жизнь была бы страшно проста и находить справедливость было бы чрезвычайно легко. Стоило бы только сказать: «одинаковым людям — одинаковую долю», или «всем всего поровну» — и вопрос был, бы разрешен......


И приходит к заключению:
«На самом деле люди не равны от природы и не одинаковы ни телом, ни душой, ни духом. Они родятся существами различного пола; они имеют от природы не одинаковый возраст, не равную силу и различное здоровье; им даются различные способности и склонности, различные влечения, дары и желания; очи настолько отличаются друг от друга и телесно и душевно, что на свете вообще невозможно найти двух одинаковых людей».
Дальше проф. Ильин перечисляет причины этого неравенства. Он говорит о разной наследственности, о разном воспитании, образовании, климате, о различных привычках и т. д.
Он говорит, что нельзя на людей возлагать одинаковые обязанности и нельзя давать одинаковые права детям, старикам, женщинам, невменяемым... Нельзя одинаково взыскивать со всех слоев людского общества и говорит:
«... справедливость не может требовать одинакового обхождения с неодинаковыми людьми; напротив, она требует неравенства для неравных, но такого неравенства, которое соответствовало бы действительному неравенству людей.... Ребенка надо охранять и беречь; это дает ему целый ряд справедливых привилегий. Слабого надо щадить. Уставшему подобает снисхождение. Безвольному надо больше строгости. Честному и искреннему надо оказывать больше доверия...
...Поэтому справедливость есть искусство неравенства»»


Очень интересно проф. Ильин говорит о том, что ненависть питает революцию:
«Безумно искать справедливость, исходя из ненависти; ибо ненависть завистлива, она ведет не к справедливости, а к всеобщему уравнению.
Безумно искать справедливости в революции; ибо революция дышит ненавистью и местью, она слепа, она разрушительна; она враг справедливого неравенства... ...Справедливость не следует представлять себе по схемам «раз навсегда», «для всех людей», «повсюду». Ибо она именно не «раз навсегда», а живой поток индивидуальных отступлений».


Проф. Ильин открыто и твердо восстает против вульгарного понимания вопросов о неравенстве. Он утверждает, что это сложные и трудные проблемы и решать их по силам высоко интеллигентным и альтруистически настроенным людям. Становится ясно, что крики о равенстве или о свободе, брошенные в массы, являются сильным взрывчатым веществом и чистейшей демагогией.

Если мы принимаем и готовы следовать за проф. Ильиным, мы должны быть особенно осторожны в определении того, каково было неравенство слоев населения у нас на родине и было ли оно такой уж грозной предпосылкой для революции.

Думается, что идеальных государств нет! В каждом режиме, в каждом государственном организме есть области, которые можно улучшить. И это делалось на нашей родине. Тому огромному прогрессу в экономической жизни, в торговле, в образовании, в правосознании, в технике, который начался в России в первое десятилетие XX века, посвящено много трудов. Неоспоримый факт быстрого роста Государства Российского замалчивается и в Сов. Союзе и иностранной прессой. Прогресс этот говорит нам, что если и были в стране какого-то типа неравенства, то они были бы вскоре изжиты.

Для нас, кадет, воспитанных на идее служения государству, представляется непонятным, как можно думать не о том «что я могу сделать для государства», а о том «что я могу получить от государства».
Оценивать жизнь в стране можно только сравнивая ее с жизнью соседей, с окружающими странами с историческом аспекте, в том же веке, в тех же десятилетиях. Нельзя с нашей психологией и с нашими понятиями сегодняшнего дня судить о прошлом.
Изучая нашу историю, сравнивая ее с тем, что было в те же годы в других культурных странах, приходим к выводу, что мы были не хуже других. Ведь в эпоху Ивана Грозного была Варфоломеевская ночь во Франции, кровавое воскресенье в Швеции. Рабов в Америке освободили на два года позже раскрепощения крестьян в России. У каждой страны бывают взлеты и падения. У нашей родины всегда был свой путь и на этом пути свои препятствия, но можно удивляться, как настойчиво и упорно русский народ переходил через все эти пороги и двигался вперед.

... Но не теряла Русь дороги,
Хотя порой валилась с ног.
Прошла овраги и пороги,
Пройдет и нынешний порог!..

Существуют в истории нашего отечества и очень неприятные моменты. В. Бодиско упомянул очень неприятную для нас Русско-Японскую войну. И для меня эта война была, своего рода бельмом на глазу русской истории. Но вот протекла Вторая мировая война и все наши «непростительные недосмотры», «оплошности», «неподготовленность», «неумение предвидеть», наше «авось», повторились, больше чем через тридцать пять лет, в других странах! Мы говорили всегда о неожиданном нападении японцев на наш Порт-Артур, а нападение тех же японцев на Перл-Харбор, где, за одно утро были выведены из строп почти все линейные корабли Американского Тихоокеанского Флота.
Американские неприятности на Филиппинских осгровах, в начале войны? А потери японского флота в ходе войны, когда действия его, казалось бы говорят о бездарности руководства? А ряд, крайне спорных действий и английского, и немецкого, и итальянского флота?

Теперь, я иначе смотрю и на нашу Русско-Японскую войну. Я не оправдываю никого за наши просчеты, но я стал понимать, что просчеты свойственны всем людям, а не только нам. Прав В. Бодиско, когда говорит, что «Шестая часть земли, с названием кратким — Русь» не могла создаваться на основе одних ошибок или злодеяний и, что у русских людей есть гораздо больше оснований гордиться своей историей, чем ее стыдиться».

В своей статье, В. Бодиско, очень талантливо и красочно описывает «Долину Павших» в Испании. Я тоже там был и тоже восторгался этим памятником погибшим в Испанскую Гражданскую Войну. Но, вероятно, я еще не поднялся на ту ступень всепрощения, на которой стоял Ген. Франко. Я делаю разницу между теми, кто погиб сражаясь во имя Правды, во имя Любви к своему отечеству и теми, кто пал сражаясь во имя ненависти, злобы, мести. И трудно мне простить тех, у кого звериная психология. Особенно трудно, когда заглядываешь в статью проф. П. Пагануцци, в том же № 28 «Переклички».

Мы говорили о прошлом и о настоящем. А что же мы скажем о будущем, с нашей платформы «кадетского» мировоззрения? Адмирал Гораций Нельсон, ведя свою эскадру в бой у мыса Трафальгар, поднял сигнал: «Англия ждет, что каждый исполнит свой долг».

И когда начнется восстановление нашей родины, после коммунистической разрухи, пожелаем, чтобы будущие строители подняли бы сигнальные флаги, на которых «долг по отношению к отечеству» был бы на первом месте, для всех граждан страны.
Когда адмирал Нахимов входил с эскадрой в Синопскую гавань, готовясь дать бой турецкому флоту, то с кораблей эскадры увидели, что на флагманском корабле, взбежавший по вантам на мачту сигнальщик, прибивает к мачте, накрепко, гвоздями, Андреевский Флаг.
Пусть же будущие строители крепко прибьют флаг к мачте корабля Российского и пусть не подпускают к этому флагу никакие интернациональные шайки. История нашей родины говорит, что Россия пройдет и нынешний порог!

И. Автамонов.



В номере журнала 35 мы печатаем статью В. Бодиско «Насрэддин Ходжа», в которой он высказывает свои колебания и сомнения по острому вопросу, о котором друг России и польский патриот давно уже сказал:
«Откуда появился такой народ, который господствуя на территории б. Российской Империи по праву действительно доминирующей силы, направляет все свои усилия на то, чтобы эту свою силу подорвать, территорию своего государства искусственно сузить и наконец на то, чтобы перевес был на стороне других народов и народцев»
(из статьи делегата польского сейма С. Мицкевича № 123 виленской газеты «Наше Время» от 29-У-1931 г.),
Мы уверены, что найдутся авторы, которые в общепринятой в культурном мире форме, ответят на сомнения автора статьи. Для таких статей страницы нашего журнала будут всегда открыты. Это предложение относится и к анонимному автору, если он согласится с нами, что русская зарубежная печать должна поднимать и обсуждать спорные вопросы и сомнения, а не заметать их под ковер.
С нами всегда должна быть и правда и смелость.
Н.В. Козякин

Насрэддин Ходжа
Владимир Бодиско

Далекие кадетские годы. Хрестоматия по сербско-хорватской литературе. Отдел боснийских сказаний, легенд, того, что ныне называется фольклором. Запомнился рассказ про Насрэддина Ходжу.
Ходжа — магометанский священник — мулла. Помимо религиозных обязанностей, ходжа и судья по шериатскому закону. Зачем идти к правительственному судье, у которого много книг, а в них параграфов, написанных грешными людьми? Шериатский же закон основан на святой книге, Коране, чей автор сам Магомет, провозвеститель велений Аллаха. Кроме того, судье нужно платить деньги, а ходжа будет доволен любым подношением, будь то куренок, дюжина яиц или несколько ока кукурузы.
Вот и идут односельчане к Насрэддину Ходже, тем более, что слава о его мудрости докатилась даже до Травника.

Сидит как-то ходжа и ждет посетителей. Приходит Ахмет. Премудрый ходжа, у меня горе. Мой глупый осел перелез через забор к соседу Хуснии, сожрал там кочана два капусты, растоптал грядку моркови, может быть какой-нибудь куст помидоров. А Хусния кричит, что осел весь его огород уничтожил, что не сожрал, то истоптал или загадил. Запер он моего «магарца» и говорит,что не отдаст, пока я не заплачу ему сто динар за понесенный ущерб. А откуда у меня сто динар? Да и о каких ста динарах может быть речь, когда весь его огород не стоит и двух «банок». (Так называла вся Югославия десятидинарную банкноту, на которой крупными буквами стояло «Народна Банка).
Я ему предлагал две «банки», а он все свое. Сто динар, — или мой осел. А как же мне быть без моего ишака? Ведь он и носильщик, и меня возит, с ним и поговорить можно, он хоть молчит, но все понимает, а иной раз своими ушами на мои слова ответ дает. Нет, премудрый ходжа, прикажи Хуснии вернуть мне моего осла.

Подумал немного Насрэддин Ходжа и говорит: Ты прав Ахмет, забирай своего осла. Иди с миром.
Не прошло и десяти минут, прибегает Хусния.
А, ходжа, ты такой мудрец, о тебе скоро и в Сараево говорить будут, а выносишь такое неправильное решение. Посмотри в Коран, там такой неправды не найдешь. Я с ранней весны перекопал огород, разделал грядки, засеял рассаду, потом ее рассадил, поставил подпорки для гороха и фасоли, сколько раз пропалывал, поливал и думал, что хорошо обеспечил семью сейчас на лето, и всем нужным, чтобы жена приготовила «зимницу». А проклятый ахметов осел сломал ограду, сожрал всю капусту, перетоптал грядки, поломал подпорки. Посчитай мой труд, огород дешевле тысячи динар не потянет. Я по дружбе прошу сто, а он мне сует две «банки». Ну, а мне же что делать? Сидим без овощей, остаемся без «зимницы». Во имя Аллаха, ходжа, перемени решение, оставь мне осла.

Снова подумал ходжа и говорит: Ты прав, Хусния. Не отдавай осла. Иди с миром.
Не успел выйти Хусния, как из кухни влетает жена Насрэддина.
Ну что ты за мудрец, ходжа? Приходит Ахмет, плетет тебе околесицу, а ты ему: ты прав, иди с миром. Прибегает Хусния, морочит тебе голову, утверждая полностью противное, а ты ему опять: ты прав, иди с миром. Как могут быть правы они оба? Не мудрец ты, ходжа, а простофиля. Мне за тебя стыдно.

Еще больше раздумывал Насрэддин над словами жены, а потом говорит: и ты права, жена. Иди с миром на кухню.

Почему вспомнилось мне это нравоучительное сказание? Да потому, что в последнее время я все чаще чувствую себя Насрэддином Ходжей. С год назад читаю в Новом Русском Слове статью г. Косинского с прогнозом на будущее нашей родины. Статьи я, к сожалению, не сохранил. На твердую память в моем возрасте рассчитывать трудно, но смысл ее, надеюсь, передам правильно. И да не посетует на меня автор, если попадется ему в руки эта заметка.

Коммунизм дряхлеет, как и его вожди. Народ это видит, т. к. примеры запада, худо ли, хорошо ли до него доходят. Сталинский режим террора, в нужных для власти размерах, восстановить уже нельзя. Развал экономики, недовольство населения подтачивают всю систему и придет время, когда она, догнив на корню, рухнет.
Надо полагать, что к тому времени возникнут живые силы в пятнадцати союзных республиках, что к моменту крушения власти там уже будут люди, способные и готовые повести за собой соотечественников и что если не все, то большинство народов объявит свою самостоятельность и Россия сведется к размерам Московской Руси, плюс Сибирь, если автономные буряты и мордва не последует примеру «союзных» республик.
Есть, конечно, и другой вариант: война. Но на атомную, даст Бог, никто не решится, а классическая несомненно приведет к тому же результату.

Прочел я эту статью и подумал, что пожалуй прав г. Косинский, от распада Советский Союз трудно уберечь, тем более, что пример покажут «сателлиты», да и А. И. Солженицын высказывал подобные мысли, даже рекомендуя подумывать об отходе России на северо-восток, к Уралу.

Прошло недели две, получаю я очередную пачку газет и нахожу в одной из них статью на ту же тему г. Бровцына. Лично я его не знаю, но то, что пишет он в газете, мне в большинстве случаев нравится. Возможно, что сближает наши точки зрения принадлежность г. Бровцына ко второй эмиграции, с которой у нас, остатков первой, связь и глубже и дольше, начиная со времен войны. Кроме того, г. Бровцын, судя по его позднейшей статье, несостоявшийся, по вине революции, правовед, на что он имел все права, будучи сыном и внуком воспитанников этого блестящего училища.

Г. Бровцын согласен с г. Косинским, в отношении предвидения бесславной кончины советской власти. Но по его мнению произойдет это иначе. Сама власть не падет, кто-то ее должен подтолкнуть. Кто именно, предсказать трудно, но вероятно это будет личность опирающаяся на определенную силу, возможно на армию. А если так, то и развала он не допустит, а нужными мерами усмирит центробежные течения, покажет всем народам пользу и целесообразность, в экономическом и политическом смысле, сохранения единства и приведет будущее Российское государство к тихой пристани взаимного доверия и общего благоденствия.

Прочитал я это и почувствовал себя Насрэддином Ходжей, хотя и с большим желанием сказать его постоянное «ты прав», последнему из авторов. С желанием, но не с уверенностью.
Оглянемся на прошлое, все мы росли, унаследовав и исповедуя одну идею: Единая — Неделимая. В последний раз пришлось мне слышать доклад на эту тему в 1943 году в казармах на Баньице. Читал его Иоасаф Константинович Кузнецов, ныне благополучно здравствующий, в звании профессора в отставке, где-то в окрестностях калифорнийского Монтерея и изредка радующий друзей в Сан Франциско своим выступлениями. Доклад назывался «О любви к отечеству и национальной гордости». Шли мы на него с крепким подозрением, что выльется он в привычное «Гром победы раздавайся веселися, храбрый росс». Одна надежда была на принадлежность лектора к нашему поколению.
Он эту надежду полностью оправдал. Высокий, грузный, слегка сутуловатыйД говорил он по памяти, без конспекта, и на добрых тридцать процентов заполнил доклад стихами. Тут был Пушкин Тютчев, но больше всего Блок, Гумилев и конечно Волошин.
Сначала речь шла о древних временах, когда князья и цари московские, «собиратели земли русской», отвоевывали ее от татар, строили государство, расширяли его границы, объединяли уделы и разные ветви русского народа. Потом была Империя, ее расцвет на политическом, культурном и социальном поприще, несмотря на сословные различия, язву крепостного права.
Я, признаться, побаивался, что на этом доклад и кончится, но Иоасаф на этом не остановился, а продолжал говорить о России,которую

...На последях
Мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях. 

и в его словах не было презрения к этой России, а толью скорбь и боль, как по скончавшейся матери. Кончил же он еще одним волошинским стихотворением, где выражена уверенность в том, что «возникнет праведная Русь» и что за нее нужно молиться.

Вышел я с доклада с чувством глубокой признательности с ощущением, что любовь к отечеству, впавшему в несчастье, и национальную гордость его прошлым, я могу и должен хранить. Думается, что в этом я не был одинок, что те же чувства жили и у большинства моих сверстников.

Но годы идут. Первое поколение нашей "белогвардейской" эмиграции, за очень редким исключением, уже ушло. Да и большинство из нас, их детей, стоит у последней черты. То же самое можно сказать и о второй, послевоенной эмиграции, с которой мы сравнительно легко нашли общий язык ибо боролись против общего врага, хотя может быть и не за общие цели. Нового же поколения, которому можно было бы передать эстафету, к сожалению, нет. Дети наши, за очень редким отрадным исключением, ушли в жизнь тех стран, в которых росли или родились.

Но «свято место пусто не бывает» и на смену двух первых пришла третья, современная эмиграция, которой, казалось бы и надлежит принять и хранить до возврата на возрожденную родину, мысли и устремления, вынесенные нами, утонченные и обогащенные опытом минувших десятилетий, там — в России и в свободном мире. Горе в том, что «третья волна» этого не может и не хочет.

Одна из талантливых ново-прибывших, г-жа Л. Кафанова, пишет в Новом Русском Слове:
«Если история России, написанная выдающимися историками XIX века, дает нам представление о прошлом страны, то история последних десятилетий существования Российской империи создавалась тяжкими усилиями советских партийных историков, которые перекарежили ее и продолжают карежить в соответствии с очередной, спущенной сверху установкой. Отбор событий и фактов тенденциозен, освещение их ложно, трактовка проникнута духом дешевой пропаганды, примитивность которой доведена до мысли ясной и доступной каждому — при царе было плохо. Прекрасные люди, исполненные благородной заботой о простых трудящихся — большевики, рискуя свободой и драгоценным своим здоровьем боролись с самодержавием, чтобы жизнь народов, населяющих Российскую империю, стала зажиточной и культурной.
В противовес этой официальной фальсификации русской истории начала XX века возникла другая характеристика десятилетий, предшествовавших Первой мировой войне. Согласно этой версии жизнь до Первой мировой войны, а тем более до переворота в октябре 17-го года, была прекрасной и даже удивительной. Россия, как всколыхнувшийся колосс, семимильными шагами продвигалась к своему невообразимому величию. И было бы совершенно великолепно, если бы вдруг не нагрянули большевики, которые все испортили».

Вот тут я уже не Насрэддин Ходжа и категорического «Вы правы, г-жа Кафанова, не скажу, т. к. по ее словам, обе версии были равнозначно порочны и действенны.
Начну со второй. Действительно, идеи о великом будущем России, не произойди революции, существовали, но конечно не в столь раздутом виде. У нас, в эмиграции было и есть еще много защитников этого предположения. Меня радует, что есть они и в Советском Союзе, как это явствует из слов уважаемой журналистки.
Но огромная разница в том, что эта вторая версия ни для кого не была обязательной и ни кем не навязывалась. Там же, на родине, и говорить о ней вслух было невозможно.

Первая же версия, основанная на «перекареженной» истории, вдалбливается в детские головы еще в школах Союза, потом преподается в обязательном порядке в университетах, а взрослые люди должны превозносить ее на всех собраниях и лекциях, проработках. О ней ежечасно твердит радио и телевидение, она во всех справочниках и энциклопедиях, даже и всех книгах беллетристического содержания, она на экрана кинематографов, о ней стараются петь в опере и танцевать в балете. Попробуйте в нее не поверить.
И результат налицо. Убежденность в этой версии настоль вросла в умы бывших советских граждан, что на страницах того же Нового Русского Слова или парижской Русской Мысли из номера в номер сквозит она в писаниях представителей «третьей волны», из которых цитируемые мною авторы явлются приятным, но, увы, редким исключением.

Нашелся какой-то мыслитель, который уподобил полицейские меры времен Александра Второго с деятельностью «отца народов — Сталина.
Как же можем мы передать в такие руки наш любовь к отечеству и национальную гордость? У них несомненно существуют оба эти чувства, но любят они другое отечество и гордятся иными достижениями.

Как-то, в дни последней войны, занесла меня судьба, в компании с двумя близкими друзьями, в румынский тогда Аккерман — Читатья Альба, что теперь именуется Белгородом Днестровским. До этого мы уже встречали советских граждан, успели познакомиться с их мировоззрением и убеждениями. С высокого берега Днестровского лимана, шириною километров пять, не меньше, смотрели мы на другой, пологий берег, где блистали купола на церкви городка Овидиополя и говорили, конечно, о России. Та ли она, какой вынесли я ее с собою в изгнание? Нет, не та, — сказал один из моих друзой. Нашей России уже нет, а ее последний осколок, повидимому Русский Дом Царя Николая Второго, на улице Королевы Наталии в Белграде.

Идеал старой России уйдет с нами и тут ничего не поделаешь. Хорошо лишь то, что во многих, библиотеках мира хранятся труды больших русских людей, дающие правильное и беспристрастное освещение предреволюционной России, русской смуты и Белого Дела, которые позволят будущим историкам извлечь истину «из под глыб», навороченных советской пропагандой, отражающихся в том, что пишет «третья волна».

А вот и другая выписка. На этот раз Виктора Некрасова.
«Советские люди... Кто? Мика, Эдик, водопроводчик в забегаловке, киевские пьяницы? Всё все понимают. Может быть это и отличает советских людей от нас, западных? Но вот, водопроводчик, протягивая тебе эту самую рыбину, воблу, говорит — жри, вкусная. Но ворованная. Кем, где и когда — не важно, но знай, это наша жизнь. А случись невероятное, напади снова, как в 41-ом, агрессор и он, этот самый водопроводчик, пойдет защищать эту власть, которая не кормит его, а разрешает воровать — и за это он ей благодарен — пойдет защищать, как защищали ее сталинградские солдаты».
Случись невероятное, напади агрессор. А если более вероятное: возникнут забастовки, протесты, манифестации? Что будет делать Ваш водопроводчик, г. Некрасов? Не пойдет ли он защищать эту самую власть, о которой все понимает, особенно если пошлют его в одну из союзных иноязычных республик? Ведь были же примеры в Венгрии, Чехословакии, сейчас в Афганистане, ведь в Союз лихих кубинцев не пошлешь, как в Анголу, Мозамбик или Эфиопию.

Кроме того все еще жива немудреная философия, о которой говорили мне участники «освобождения» Прибалтики: чего, дескать, они хотят, лучше нас жить? Не позволим. Эту же мысль приходилось мне слышать и в отношении Польши, с ее «Солидарностью». Боюсь, сильно боюсь, что не только против агрессора пойдет защищать советскую власть водопроводчик.
Но ведь тогда становится под сомнение и коренная установка гг. Косинского и Бровцына, о том, что власть доживает свой век, тогда отпадает и спор о том, распадется ли Россия.

Нужно признать, что для нас этот спор имеет лишь теоретическое значение. И возраст, и накопленный за годы жизни в странах рассеяния материальный и моральный капитал, лишают нас возможности мыслить о возвращении на воскресшую родину. Но потерять интерес к ее будущему мы не можем и у каждого несомненно есть свои взгляды на то, каким хотелось бы видеть будущее Российского государства. Поделюсь своими сомнениями по этому вопросу, отнюдь не стараясь навязать их читателям нашего журнала или моим добрым друзьям.
Спросишь сердце — ответ один — Единая Неделимая. Оглянешься на близкое прошлое, на то, что видел сам или на то, что читаешь, и нарастают сомнения. В Советском Союзе мне удалось побывать четыре раза. Большую часть времени провел я в родном Петербурге (мне отвратно называть его Ленинградом и даже Петроградом), Москве, но видел я и Ригу, Киев, Одессу, Ялту, Сочи, Тифлис. Пусть только туристом, с кругозором, точно отмеренным заботливыми хозяевами. Читал и читаю много.

Начну с Прибалтики. Между двумя войнами это были три самостоятельные государства, где усиленно и очень напряженно насаживался национализм. Я мог следить за этим, т. к. моя тетка, жившая в Риге, пересылала нам в Югославию прочитанные номера газеты «Сегодня». Русское меньшинство там терпели, национальное самосознание росло и когда мы встретились с «прибалтами» в Германии, это были типичные иностранцы, говорившие только на своих языках. Старшее поколение, соответствующее нашим отцам и в меру интеллигентное, говорило по русски, но было представлено очень слабо и влияние его было минимальным. Тетка моя, которой было за пятьдесят, считала нужным учиться латышскому языку.

Если у Латвии и Эстонии, всегда бывшими в немецкой, шведской или русской зависимости, своих национальных историй нет, то в Литве таковая существует. Вспомним Витовта Великого, Ягелло и польско- литовскую унию. Им есть чем гордиться. Здесь, в эмиграции, контактов между русскими и балтийцами нет, они для нас иностранцы. Их единственная мечта — освобождение своих стран.
Там, в Союзе, власти сделали все возможное, чтобы подорвать балтийскую обособленность. Тысячи балтийцев переселялись на восток, даже в Сибирь, тысячи русских, украинцев и белоруссов, на запад в Прибалтику. Русских, понятно, больше всего. Удалось ли уничтожить в этих странах национальное самосознание? Повидимому нет. В Риге русский язык услышишь очень редко, город сохранил свой колорит и с русскими городами его не спутаешь.
Из разговоров со своими друзьями я вывожу заключение, что отделение прибалтийских стран нас не очень заботит. Пусть живут самостоятельно. Но мой петербургский локальный патриотизм с таким решением как-то не мирится. От эстонской границы до Питера рукой подать, а ведь град Петров единственная европейская столица, куда не вступала нога вражеского солдата. Спроси меня, на отделение Латвии и Литвы я пожалуй соглашусь, а бедных эстонцев придержал бы.

Грузия. Читаешь классику и чувствуешь, что это мирная русская провинция, где все еще «пену сладких вин на узорные шальвары сонный льет грузин». Добровольно присоединилась, благоденствовала под русской защитой. Ничего подобного.
Не только язык свой, но даже и алфавит, чем-то напоминающий еврейский. По русски понимают, но почти не говорят и чего тут больше — незнания или нежелания, не поймешь. Свой герой — Сталин. В других частях Союза памятников или публичных превозношений его не видно. На военно-грузинской дороге один склон горы полностью покрыт десятиметровыми буквами: Слава Сталину. Из разговоров выносишь впечатление, что чтут в нем не правителя или мыслителя, а великого грузина. Под склоном горы в Тифлисе пантеон вдовы Грибоедова, Нины, оставшейся верной памяти мужа до своей смерти. Переводчица, указывая на пантеон, говорит, что это памятник добродетелям грузинских женщин, что тут похоронена верная жена Нино Чевчевадзе-Грибоедова и... мать Сталина.
Когда я называл город Тифлисом, меня неизменно поправляли — Тбилиси. В Мцхете чудный собор, вековая старина. Резьба по камню, свой особый стиль. Внутри же картонный иконостас, с бедными иконами, хуже тех, что мастерили мы в ди-пийских лагерях. Почему? А потому, что в грузинской церкви иконостас не положен, это сделано по настоянию русских и желания украсить его нету.
Пол перед иконостасом — сплошные гранитные могильные плиты, с надписями по грузински. Это усыпальницы грузинских царей и их прямых потомков. Последняя же плита белого мрамора и на ней по русски золотыми буквами написано, что тут покоится ротмистр, Князь Константин Теймуразович Багратион- Мухранский, павший смеряю храбрых в 1915 году. Спрашиваю: тоже потомок грузинских царей? Да, прямой потомок, но царский офицер. а ответе явно звучало осуждение, но к чему оно относилось, понять было трудно.
Для меня нет сомнения, при первой же возможности груэины «юркнут в дверь». О других двух кавказских республиках говорить не буду, т. к. там не был. Думаю, что и азейберджанцев манит величие будущего Азейберджана, на основе русского и персидского, с прибавлением курдов.

Пять средне-азиатских республик. Монголы, магометане. Если можно признать Императорскую Россию колониальным государством, то колонии именно там. Их не присоединяли, а завоевывали, приблизительно в то же время, что и Франция арабский запад, за что прах маршала Лиоте покоится в усыпальнице Наполеона.
Вспомните, как пели мы «В степи широкой под Иканом на нас напал кокандец злой». В Советском Союзе мне приходилось слышать, что действия в Афганистане прямое и логичное продолжение старой русской политики в Средней Азии. Да и предлог все тот же: не возьмем мы, возьмут они.
Только, что раньше «они» были англичане, а сейчас американцы.
После завоевания началось освоение. «Амазонка Пустыни», «Опавшие листья» Краснова. Благоденствие. Вместо теперешнего Казахстана — Семиреченское казачье войско. Город Верный. А пошатнулась Россия и сразу появились басмачи, о которых много написано, касательно их анти-коммунизма и почти ничего касательно национализма. А чего было больше в этой борьбе, один Аллах ведает. Утверждать не берусь, у меня не было встреч с узбеками, киргизами, таджиками, туркменами или казахами, но думается мне, что при осуществлении законного положения о «самоопределении, вплоть до отделения», удержать их будет трудно.
В Казахстане, правда, судя по статистике сейчас проживает больше славян, чем казахов, но обычно, при пробуждении национального чувства, пришельцы чувствуют свое ложное положение и легко сдают позиции.
Жаль, понятно, если уйдет от России этот богатейший край тем более жаль, что отношения русских с местным населением никогда не были особенно «рогатыми».
Молдавская республика высосана из пальца. Возможно, что молдаване там действительно этническое большинство, но живут вместе с ними и русские, и украинцы, а до войны жили и немцы. Мне пришлось проехать на лошадях от Аккермана до станции, именовавшейся по румынски Сарата, а до румын — Зальцбург. Останавливался я в селах Казачье, Успенское, Карлсдорф. У всех были орумыненные названия, у последнего Карлшти. Потом проезжал я Большие и Малые Будаки, Шабу, знаменитую своим вином. С румынами не встречался, а принимали меня русские и немцы. Жили все мирно и дружно, хотя внедрение румынского духа шло полным ходом.
В церквах служили только по румынски и вместо «Господи помилуй» звучало «Домну милоешти». Румыны и по сейчас негодуют о потере Бессарабии.
Бессарабию бы я не отдал, это русская провинция, за которую уплачено большой кровью в войнах с турками. Но думается мне, что судьба ее решится в зависимости от того, кто будет сильнее в решающий момент, Румыния или раздираемая на части Россия.
Пример тому революционные, годы, да и Платон когда-то высказал очень правильную мысль о том, что ближайшая к природе власть, есть власть сильного.

Остается самый трудный вопрос — славянские народы, Украина и Белоруссия. О последней ничего не знаю. Одно время в Новом Русском Слове выходили статьи покойного магистра теологии г. Свитича, доказывавшие самобытность и право на самостоятельность Белоруссии. Больше, впрочем, ратовал он за принадлежность к этому народу Св. Ефросиний Полоцкой. Статьи были не очень убедительны. Потом появлялись объявления на занятном, мяукающем языке о балах в клубе «бела-руськой молодзи», но и они кончились. У меня впечатление, что глубокого самосознания себя особой от русской нацией там нет. Лежа между двумя славянскими народами, Белоруссия в течение своей истории ощущала влияние обоих. Польше несомненно интересно отмежеваться от мощной России и будь ее сила, были бы предприняты все меры для содания независимой Белоруссии.
А местные «освободители» всегда найдутся. Народы же, как женщины, которым, по словам Овидия, труднее всего согласиться нравиться одному. При распаде Российского государства, привлекательность Польши возрастет многократно.

Украина — Малороссия. Оба названия обидны, но к первому уже все привыкли. Окраина всегда часть чего-то большого, а когда речь идет о малом, при наличии великого, всякий принимает это определение, как качественное, а не как количественное. Назови украинца — малороссом — обидится. Со времен Богдана Хмельницкого прошли уже столетия и все мы склонны думать, что украинцы полностью сжились с русскими, что рознь сеют только отщепенцы, преимущественно галичане.
С русской точки зрения, пожалуй было бы лучше, если бы Галиция оставалась австрийской. Там столько сделано в ущерб России, что западных украинцев в этом отношении даже и могила не исправит.
У них не национализм, а шовинизм в чистом виде.
Другое дело левобережная Украина. Мы привыкли думать, что самостийность родилась с революцией. Все же, объективно взглянув на прошлое нужно признать, что свою меньшую ценность в составе империи украинцы сознавали всегда. Перелистайте историю, украинских имен там найдется не так уж много, меньше даже чем немецких. Найдите титулованное лицо с окончанием на «ко». Мне, кроме графа Безбородко, на ум никто не приходит.
Да и настоящей любви к русским там было маловато. Вспомним Лескова:
«Если правду сказать, то они не очень-то уважали и господ москалей. Но чтобы не накликать к себе «москаля на двор», — они в открытую борьбу с москалями не вступали, а только молилися тихо ко Господу «щобы их сила Божа побила».
Кто пел в хорах, несомненно вспомнит великолепную балладу «Закувала сива зозуля», о сечевых казаках в турецком плену. Если не ошибаюсь, там есть такие многозначительные слова: «Катерина, вражья баба, що ты наробила! Стип широкий, край веселый так занапастила». Мы, понятно, «вражью бабу» меняли на повторное «Катерина», но смысл от этого не менялся. А от времен Екатерины до наших дней не прошло еще и двух веков, до революции же и полутора.

Революция выпустила из под спуда чувство меньшей ценности у «щирых» украинцев. Если «незалежна» Украина Скоропадского была искусственным образованием на немецких дрожжах, то Петлюра несомненно отображал чаяния какой-то части украинского народа.
Сейчас уже невозможно определить, где было больше украинцев, у большевиков или у Петлюры, вероятно у первых, но совершенно несомненно, что на нашей стороне, у белых, их было очень мало.
Советская власть яростно борется с украинским национализмом, хотя и ведет политику кнута и пряника. С одной стороны всякое высказывание на эту тему карается, а с другой выпячивается несправедливость императорской России, превозносится Шевченко и его горькая судьба, утверждается украинский язык в школах, университетах, театре. Мне в Одессе пришлось слушать «Трубадура» на украинском. Занятно. Все же в Киеве и Одессе доминирует русский язык, без которого, невидимому, большой карьеры не сделаешь.

Особенно меня возмущает искусственное расширение Украины за счет Новороссии, Крыма. Если в первой население смешанное, то в Крыму «ридной мовы» вообще не услышишь. А ведь этим отрезается Россия от Черного моря, если не считать Новороссийска.

Мой прогноз? Все тот же. Если прав г. Бровцын и грядущую Россию возглавит сильная личность, Украина останется ее составной частью. А если верить г. Косинскому, станет она снова «незалежной», но не без борьбы. Думается мне, что русский народ так просто на ее отделение не согласится, справедливо полагая, что выросте, развитии и безопасности этого народа на долю «москалей» приходится очень большая доля.
Мой идеал — Единая Неделимая и мне очень хочется верить Пушкину, что «народы распри позабыв, в единую семью сольются», но я помню слова Цезаря о том, что люди всегда убеждены в вероятности желаемого.

Знаю, что мысли мои вызовут много протестов со стороны читателей нашего журнала. Насрэддинов Ходжей, вроде меня, среди нас не много. Допускаю, что редактор, во избежание острой полемики, отправит мою статью в корзину. Но если бы спор состоялся и если бы оппоненты нашли веские аргументы, способные разрушить мой пессимизм, я был бы только счастлив. Легче умирать с твердой надеждой на осуществление своего идеала.

Владимир Бодиско.



Первая волна

Докладъ В. В. Бодиско на 9м кадетском съезде, 1984г.

У нас, жителей безалаберных тропических стран, есть перед вами — северянами одно небольшое, но очень ценное преимущество: здесь всегда тепло. Читаю как-то в феврале газету. Холода в Соединенных Штатах. По заковыристому Фаренгейту то ли плюс, то ли минус; на скромного Цельсия, у которого ноль — это лед, 100 — это пар, а между ними вода, без счетной машинки не переведешь. Посочувствовал бедным американцам, а по ассоциации идей решил съездить на пляж, благо до него от моего дома около часа езды, по очень красивой, хоть и петлистой дороге.

Катит волну за волной Карибское море в двухкилометровую горловину залива. Вдали оно синее, поближе — голубое, а у берега чуть желтоватое от взбудораженного волнами песка. Хорошая идет волна, два-три метра высотой, с барашками. Скользит молодежь на досках-плотиках по отвесам прибоя, веселится, показывает свою удаль.
И мне бы с ними, да увы, годы уже давно не пускают. А попрыгать в набегающей волне еще можно. Минут десять — одно удовольствие, а потом начинается одышка, тяжелеют руки, немеют ноги, значит пора вылезать. Завертела меня очередная волна на своем переломе, раза два ударила об песок дна, напоила хорошей порцией горькой воды и выбросила на отмель.
Вылез, добрался до тени, сел на песок, закурил. Бегут одна за другой волны, доходят до пологого берега и на нем исчезают.
Взял в руки нью-йоркскую газету, а в ней разговор тоже о волнах, но не морских, а эмигрантских, вернее только о последней из них — третьей. Хорошо пишут, толково, грамотно. Правда одна дама заставила попенять на мою отсталость, сообщив, что какой-то герой «работал манекенщиком пока не попал в миниманс мюзикла», но она пока еще не правило, а исключение. Большинство пишут на хорошем языке и разные дисайнеры или вокалы у них проскакивают не так уж часто.

А вот темы весьма Специфичные. Прежде всего о затруднениях новых эмигрантов, для которых коварный запад не подготовил нужных должностей и квартир на Парк Авеню, потом об избегнутой родине — Израиле, порядочно о родине покинутой — Советском Союзе и ровно ничего о нашей, о России. Не потому ли что в ней, по словам Надежды Мандельштам, каждому человеку, по меньшей мере, полагалось быть порядочным?

Вспомнилось и письмо моего дорогого друга Николая Васильевича Козякина, в котором сообщается, что общей темой съезда будет национальное наследие российской эмиграции, а мне предлагается сделать к ней вступление. И вот, сопоставление направления газеты с нашей безупречной идеологией, заставило меня вновь почувствовать гордость принадлежностью именно к российской эмиграции, той, что теперь принято называть «первой волной».

Да, мы «первая волна», даже если большинство из нас родилось уже заграницей. Мы не только плоть от плоти, но и дух от духа своих отцов, которые вынесли с собою идеалы старой, исконной, не искаженной советской пропагандой России.
Пусть разбросала нас судьба по всему миру, пусть впитали мы в себя интересы принявших нас стран, мы выросли и на всю жизнь остались русскими, полностью относя к себе слова нашей поэтессы Нонны Белавиной:

Я не твоя, повернута страница,
С другой страной я связана судьбой,
Но ты всегда, всю жизнь мне будешь сниться
И в сердце яркой вспыхивать звездой.

Наша волна уже давно на исходе. Она выплеснута на берег и мы ее последние струи, которые впитывает влажнеющий песок. И именно поэтому нам нужно говорить о том, что вынесла наша волна из России, что оставила в память о себе.

Далеко не спокойно жила наша родина на всем протяжении своей истории. Еще со времен Рюриковичей бывали случаи ухода русских людей в чужие страны, то ли для защиты своих идей, то ли во избежание кары за свои поступки.
Первым политическим эмигрантом принято считать Князя Андрея Курбского, что при Грозном «от царского гнева бежал». Эмигрантом был и царевич Алексей, не понявший и не принявший замыслов своего великого отца, так трагично, и для себя, и для России, окончивший свою жизнь.
Потом пришли времена Герцена и Огарева, следом за ними марксистов, которые, н а горе всему миру не окончили жизнь заграницей, а вернулись в Россию, чтобы превратить ее в очаг коммунистической заразы для всех стран.
Но все эти эмигранты были отдельными лицами или ограниченными группами и говорить о них, как о волне, и в голову не приходило. А все же, расшатали они, вкупе со своими приспешниками остававшимися на родине, монолит Российской Империи, привели к «великой бескровной».

После полу-революционной вспышки Декабристов, сумел суровый Царь Николай Первый усмирить всколыхнувшуюся стихию и до начала нашего века русское море было относительно спокойно, лишь изредка наблюдая зыбь на своей политической поверхности. Зыбь усилилась позднее. Террористические акты, несчастная японская война, 1905 год, полумера Государственной Думы. Потом затишье, расцвет индустрии, торговли, науки, культуры. И новая война, вполне оправданная идеологически, но столь пагубная для государственного спокойствия, «бабий бунт», отречение, роль Думы, Керенский, пресловутый Октябрь... крах.

Героическая Белая борьба, столь обнадежившая вначале и столь трагичная в конце.
Не лучше ли всех выразил наши мысли и чувства по отношению к Белой борьбе ее молодой участник, финн по крови, русский в душе, Ивар Саволайнен, ставший поэтом Иваном Савиным:

И только ты, бездомный воин, 
Причастник русского стыда, 
Был мертвой родины достоин 
В те недостойные года.

Вот почему, с такой любовью, 
С благоговением таким, 
Клоню я голову сыновью 
Перед бесмертием твоим.

И даже Марина Цветаева, последовавшая за предателем мужем в советскую Каноссу и там своими руками оборвавшая мученическую жизнь, успела сказать о Белых воинах:

Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая 
Белым видением тает, тает... 
Старого мира последний сон:
Молодость - Доблесть - Вандея - Дон.

Да, наши отцы, наши старшие братья, среди которых есть и здесь присутствующие, эти скромные люди, которых привыкли мы видеть в немодных, неумело носимых костюмах, были героями, если даже и не совершали геройских поступков. Они были героями уже потому, что нашли в себе силу и волю встать на защиту гибнувшей родины, против стихии русского бунта, бессмысленного и беспощадного, по словам Пушкина.
Белая Вандея закончилась первым в мировой истории организованным отступлением через море — исходом Армии и семейств военнослужащих, включая гражданское управление, госпиталя, учебные заведения. Только Крымская эвакуация вынесла с собою около ста тысяч военных и пятидесяти прочих лиц, включая тридцать тысяч женщин и семь тысяч детей. А ведь ей предшествовали еще две эвакуации — Одесская и Новороссийская.

Это не было бегство, это было отступление, т. к. о длительном пребывании заграницей и мысли не могло быть. Все почитали свой исход, как временную передышку, отдых для накопления новых сил, столь нужных для продолжения борьбы за Россию.
Галлиполи, Константинополь, Лемнос, Бизерта и наконец расселение по разным странам Европы и даже Америки, вплоть до экзотического Парагвая. Несколько иным, менее организованным, был отход Белых воинов из Сибири на Дальний Восток, до Манджурии и Китая. Но и там основной идеей было продолжение борьбы, и там командованию удалось сохранить и эвакуировать два кадетских корпуса, наших товарищей омичей и хабаровцев.

Так зародилась, хлынула и разлилась по миру «первая волна». Не все эмигранты того времени были участниками Белой борьбы. Многие просачивались через границы еще начиная с 1918 года, уходя от надвигающегося ужаса.
Нет, да и не могло быть, точной статистики количества русских, покинувших родину в период «великой бескровной» и по завершению Белой борьбы. По приблизительному подсчету было их во Франции около 150 тысяч, в остальных странах западной Европы — 120, в Польше 50, Прибалтике и Финляндии тоже 50 и славянских странах — около 75-ти. О странах же Америки и Азии даже и приблизительных сведений нет.

Далеко не радушно приняла русских чужбина. Вспомним милую, талантливую, сверкающую юмором Тэффи:
«Вышел русский генерал-беженец на Пласс де ла Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на магазины, на пеструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:
Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже это хорошо. А вот... ке фер? Фер-то ке?»


Перед русскими эмигрантами встали огромные затруднения. Прежде всего необходимо было получить и возобновлять право на жительство, «карт д'идантите» во Франции, «дозволу за боравак» в Югославии. Но эти документы еще не давали права на труд, ограниченного для иностранцев процентной нормой, его нужно было добывать особо.
Передвижение же из одной страны в другую было крайне ограничено, т. к. эмигрантам не выдавали въездных виз и отказывали даже в транзитных.
Все же Лигой Наций был организован в Женеве комитет помощи беженцам, возглавленный полярным исследователем Фритьофом Нансеном, начавший снабжать неким видом на жительство, под названием Нансеновских паспортов. Права же на передвижение этот документ не давал, а являлся лишь легализацией заграничного пребывания.
Нужно помнить о том, что «белые» русские были первой в мире массовой эмиграцией и что общественное мнение свободных стран еще не было подготовлено к моральному и гуманному решению этого вопроса. Это пришло позднее, как последствие второй мировой войны, возникновения много-нацинального племени Ди-Пи, изгнания арабов из Израиля, бегства из Вьет Нама, Лаоса и Камбоджи, англо-саксов, французов и бельгийцев из бывших африканских колоний и других последствий псевдо-национального возрождения и победного шествия коммунизма по миру.

Франция поначалу объявила о своем покровительстве беженцам из Крыма. Но обязательство это было очень скоро забыто.
Бывшая Антанта упивалась победой, но и у нее были свои трудности. Демобилизованная армия должна была превратиться в рабочие руки, а военная индустрия сойти на нет. Нависала безработица и поиски заработков для иноземцев были крайне затруднены. Правительство Франции легко и безвозвратно забыло о том, что Париж был спасен русским наступлением в Восточной Пруссии, что «чудо на Марне» в очень большой степени стало возможно лишь в силу нажима наших войск на немцев, в те дни, когда на орудие отпускалось десятка полтора- два снарядов, не хватало пулеметов и даже винтовок. В народе же французском было очень живо воспоминание о позорном Брест- Литовском мире, сделавшем русских, в глазах французов, изменниками.
Как было простому обывателю узреть разницу между белыми и красными русскими?
В этом могло бы помочь правительство, но оно делало все возможное, чтобы пресечь приток бывших союзников в свою страну.
Нужно было поскорее и повыгоднее распродать русский флот, пришедший в Бизерту, чтобы оплатить свои «благодеяния» сидельцам Галлиполи или Лемноса, а не помогать настоящим владельцам этого флота.

В результате, русские попали в очень тяжелое материальное положение. На больших заводах контроль работы иностранцев был ослаблен и русские интеллигенты принуждены были стать у станков Рено или Ситроена. Другие, и это считалось привилегированным трудом, сделались шоферами такси.

Мы грузчики, мы разгружаем вагоны,
Мы носим тюки на усталой спине,
Мы те, что недавно носили погоны
И кровь проливали за Русь на войне.


Несколько легче было в ново-созданном королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, потом ставшем Югославией. В силу исключительно плохой подготовки и малочисленности местной интеллигенции, русским, нашим отцам, удавалось как-то устраваться мелкими чиновниками, чертежниками, кладовщками-магазинерами.
Инженеры работали по специальности, врачи имели право практики, профессора ведали кафедрами и основывали новые факультеты. Даже армия, правда со скрипом, принимала в свою среду офицеров, главным образом специалистов и авиаторов.

Но для остальной части нашей эмиграции, состоявшей из военнослужащих, без иных специальностей или знаний, Югославия, особенно по началу, была настоящей мачехой. Вспомните пограничную стражу, работы на дороге Кральево-Рашка, на осушении — «панчевского рита» — болот, на сахарном заводе в Белом Монастыре.
Лишь по усвоении языка и местных обычаев удавалось русским изгоям найти интеллигентный труд, навсегда оставаясь на нем людьми нисшего класса, терпимыми в силу своей необходимости, но отнюдь не желательными. Любому недоучке сербу или хорвату было легче устроиться и продвигаться по службе, чем «русу».

За что мы должны быть бесконечно благодарны Югославии, и прежде всего Королю Александру, это за наше воспитание. Только благодаря ему остались мы русскими, смогли принять стяг Белого Дела из рук наших отцов, донести его до сего дня, продлив жизнь идеологии Императорской России на несколько десятилетий. Только благодаря этой помощи стали мы кадетами, а многие из нас инженерами, врачами, офицерами, профессорами. Лишь помощь Югославии помогла зародиться нашему идеологическому единству, той дружбе, лучшим доказательством которой, служит этот, уже девятый, съезд и о котором Нонна Белавина так красиво и верно сказала:

И жизни мы благодарны за эту
Крепкую дружбу — плечо к плечу,
За то, что русскую душу кадеты
Несли всю жизнь, как страстную свечу.


Справедливости ради нужно упомянуть о том, что югославское правительство предоставило русским широкое право на принятие подданства и что большинство этим правом воспользовалось. Но делалось это со скрипом зубовным, ибо пребывание заграницей всеми почиталось временным, а принятие чужого подданства многими принималось как измена России.

vstrecha5 (33K) В Чехословакии жизнь русских была сходной с югославской, т. к. и там правительство оказывало скромную помощь. В других же странах затруднений было не меньше, чем во Франции.
Трудно, очень трудно жилось нашим отцам. Но неизменный русский юмор не умирал. Помню постановку в Белграде «тремя анонимами» музыкального обозрения, где они, надев маски, пели:

Деваться некуда на этом свете,
Мое почтение вам, тем не менее.
Приспособляется и те, и эти,
Кричит народ: шагай вперед.
А если на земле уж места нет для нас,
Мы в стратосферу без раздумья улетим тотчас,
Деваться некуда, но не сдавайся,
А без забот шагай вперед.

Кроме эмигрантов, заграницей оказалось еще огромное количество наших соотечественников, оставшихся у себя дома, но оказавшихся на положении нежелательных меньшинств, вследствие передвижения границ. В Польше их было пять с половиной миллионов, в Румынии 750 тысяч, в Прибалтике около четырехсот. Если материальное положение этих людей изменилось сравнительно мало, т. к. они не лишились своих жилищ, земель и имущества, то их правовой статус и прежде всего национальное самосознание и гордость были ущерблены до крайности.

Все национальные меньшинства, и русское в особенности, почитались нежелательным элементом, осужденным на исчезновение в порядке ассимиляции. В Польше прямо было сказано, что русских там нет. В Румынии и говорить по русски было противопоказано. Школы были сведены до минимума в Польше и, вообще, уничтожены в Румынии, где все преподавалось на румынском языке.
Даже в богослужении церковно-славянский язык не употреблялся.
Несколько лучше было в Прибалтийских странах. Там русские признавались национальным меньшинством, имел свои школы и даже депутатов в парламентах. Но и там были они людьми второго, нисшего класса.

Нужно очень посочувствовать этим нашим соотечественникам. После долголетнего гнета и оскорбления их национального самосознания в период между двумя войнами, они воссоединились со своими народами, но лишь для того, чтобы попасть под злейший гнет в идеологическом, моральном, религиозном и экономическом смысле, чтобы вновь почувствовать необходимость отпора и борьбы, даже под постоянной угрозой ГУЛАГА.

Как и все эмиграции во всем мире, русские страдали ностальгией.

В Константинополе у турка 
Валялся, порван и загажен, 
План города Санкт Петербурга, — 
В квадратном дюйме триста сажен.

И хлынули воспоминанья, 
Прерывист шаг и взор мой влажен. 
В моей тоске, как и на плане, 
В квадратном дюйме триста сажен.

Это петербуржец Агнивцев. А вот и Князь Касаткин-Ростовский:

Пусть в стакане желтую мимозу 
Как привет весны я берегу, 
Мне дороже дальние березы, 
Что сгибаясь никнут на снегу.

Гнут их низко злобные метели, 
Завивает белою пургой, 
Вторят им, в бору качаясь, ели, 
Серебрит их месяц голубой.

Очертанья милые их тонут 
Там, вдали, в родной туманной мгле. 
Гнут их ветры и березки стонут 
И зовут к родной земле.

Типичная ностальгия, согласен. Но это отнюдь не был плач ца реках вавилонских. В скорби белых русских эмигрантов но России важнейшим элементом была надежда на ее скорое возрождение, на возможность принять в нем участие. Мы были воистину политической эмиграцией. Активная часть боролась, где и как могла.
Не буду упоминать партийно-политические организации, о которых вероятно скажет кто-нибудь из других докладчиков. Склоню лишь голову перед теми «жертвами вечерними», что отдали свою молодость, а часто и жизнь, измученной родине. Счет им на десятки, если не на сотни. Но и более пассивная часть жила Россией и для России. Чем иначе объяснить многолетнюю деятельность полковника Гордеева-Зарецкого по подготовке младшего офицерского состава или курсы Генерала Головина для будущих офицеров Генерального Штаба. А отзыв на эти начинания. После тяжелого трудового дня Белые воины и их потомки садились за парты или становились в строй, чтобы готовить себя к борьбе за Россию.

Не могу удержаться, чтобы не упомянуть о присутствующем здесь, убеленном сединами инженере, в кратчайший срок окончившем курс университета и одновременно прошедшем подготовку, сначала на обер- офицерское звание, а потом и для работы в Генеральном Штабе, что давало ему право на совершенно невероятный в иных обстоятельствах чин генерального штаба вольноопределяющегося или подпоручика.
Господа офицеры неизменно состояли во всех воинских объединнеиях. Мой тесть одновременно платил членские взносы в объединения кадет Полочан, юнкеров Николаевцев, Нежинских гусар, офицеров кавалерии и конной артиллерии и офицеров Генерального Штаба, чем не мало озабочивал бедную тещу. Да и мы по окончании Корпуса вступали в полковые ячейки Северских драгун, Белгородских улан или Мариупольских гусар. Сокола носили кольцо с надписью «помни Россию», скауты прибавили к своему лозунгу «будь готов» слова «за Россию».

Нет, главная масса «первой волны», не ушла в быт, не отделяла прошлого от настоящего и от надежд на будущее, оставаясь политической эмиграцией в полном смысле слова. И совершенно последователен и оправдан массовый отклик Русских воинов всех поколений на первый же призыв к вооруженной борьбе за Россию при организации Русского Охранного Корпуса в Сербии. Предвидеть позднейшую безумную политику Гитлера мы не могли, а идея необходимости сражаться с коммунизмом, даже в союзе с самим чертом, была для нас неоспоримой.

Увы, позднейшие годы показали, что борьба была безнадежной, что прав Анатолий Величковский, сказавший:

Моей России больше нет. 
Россия может только сниться, 
Как благотворный тихий свет, 
Который перестал струиться.

Советским людям будет жаль 
Навек исчезнувшего света. 
Россия станет, как Грааль 
Иль Атлантида для поэта.

Мы проиграли не войну, 
Мы не сраженье проиграли, 
А ту чудесную страну, 
Что мы Россией называли.

Виновны ли мы в этом? Не думаю. Отцы наши имели полное право сказать вместе с Князем Касаткиным-Ростовским:

Лишили нас дома, средств к жизни и звания, 
На грани поставили нас нищеты. 
Но крепко живет в наших душах сознанье, 
Что мы перед родиной нашей чисты.

А мы, первое поколение потомков Белых воинов? Во многом нам пришлось легче, чем нашим отцам, во многом тяжелее.
Сменив мундиры русских офицеров на поношенные пиджаки, они всю жизнь в эмиграции чувствовали себя ущербленными, но вплоть до второй войны в них жила надежда на возрождение России и на возможность вновь служить ей.
У нас эта надежда была только в детстве или юношестве, а в зрелые годы мы понимали, что коммунизм — это надолго.
Отсюда сознание необходимости устроения эмигрантской жизни, не только ради себя, но и ради них, отцов наших. Мы мерзли в студенческих общежитиях, голодали, питаясь на «талончики» Державной Комиссии, становились топографами на курсах Профессора Генерала Свищева, чтобы тянуть лямку в глухой провинции, работали, чтобы обрести новые профессии или специальности.
Потом мы воевали или уезжали в Германию на положение нужных, но нежелательных рабочих.
Те же, кто оставался на насиженных местах дрожали от страха, теряли созданное положение, изгонялись.

Потом новая эмиграция, безъязычность, выполнение любой работы чтобы строить жизнь, начиная с ноля, моральные и материальные достижения, поставившие в конце концов русскую этническую группу на первое место среди новых американцев. Это о нас пишет Николай Моршен:

Он прожил мало, только сорок лет.
В таких словах ни слова правды нет.
Он прожил две войны, переворот,
Три голода, четыре смены власти,
Шесть государств, две настоящих страсти,
Считать на годы — будет лет пятьсот.

И при всем этом, мы не забывали своего первородства, мы оставались сынами своей, отвергшей нас родины — России, чему лучшим доказательством этот девятый съезд.

Так кто же виноват в том, что нашей «России больше нет»?
Прислушаемся к «буревестнику» Горькому:
«Для того, чтобы ядовитая, каторжная мерзость прошлого была хорошо освещена и понята, — необходимо развить в себе умение смотреть на него с высоты достижений настоящего, с высоты великих целей будущего!»
Это сказал корифей, а последыши с радостью и упоением ударили во все тяжкие, хуля Россию, и устно, и письменно, по радио, телевидению, кино, во всех докладах, газетах, книгах, учебниках. «Клевещите, клевещите, всегда что-нибудь останется», сказал какой-то мыслитель. А тут клевета, ложь, подтасовка исторических событий проводилась на самом высшем уровне, за подписью профессоров, историков, экономистов, в полном согласии с высказыванием Орвелла, по поводу коммунистической идеологии: «прошлого нет и не должно быть, если оно не соответствует сегодняшним установкам».

Это длится уже больше шестидесяти лет и не мудрено, что «каторжная мерзость прошлого» воспринята как истина и передается из поколения в поколение ,слава Богу все ослабевая. Уже есть признаки проблесков в сознании нашего народа, которые несомненно перейдут, и в уважение к прошлому России, признанию и почитанию накопленного веками Драгоценного наследия.

В этом аспекте понятно и поведение пресловутой «третьей волны», воспитанной на заветах Горького, Ленина, Сталина, Суслова и иже с ними. Понятно, но непростительно, ибо осознав мерзость настоящего, должна бы эта «волна» пересмотреть и свой взгляд на прошлое, начать жить «не по лжи», как этого требует Солженицын.

Что же сделала наша российская эмиграция для защиты светлого лика Императорской России? Много, очень много. Вдумчивый, беспристрастный историк найдет во многих библиотеках и архивах нужные правдивые, обоснованные и доказательные свидетельства о последнем периоде нашей истории, включая и самоотверженный героизм Белого Дела. Это будет не скоро, т. к. историк этот непременно должен быть русским, кровно заинтересованным в изучении прошлого своего отечества. Пока же свободных русских историков на нашей родине нет, есть только советские.
Именно поэтому, кажется мне, избрали организаторы съезда «национальное наследие российской эмиграции», его основной темой, учитывая, вероятно, и горестный факт, что в нашем лице «первая волна» заканчивает свой долгий исторический бег.

О богатстве оставляемого наследия вам расскажут мои содокладчики.
Мне же хочется закончить испытание вашего терпения словами последнего русского классика, Ивана Алексеевича Бунина, нет — не нобелевского лауреата, где он в сомнительной компании, а члена Российской Императорской Академии Наук по разделу Изящной Словесности, отнесенные им к себе, но полностью приложимые и ко всей «первой волне»:

Настанет ночь моя, ночь долгая, немая.
Тогда велит Господь, творящий чудеса,
Светилу новому взойти на небеса.
Сияй, сияй луна, все выше поднимая
Свой солнцем данный лик. Да будет миру весть,
Что день мой догорел, но след мой в мире есть
.

В. Бодиско

В. БОДИСКО
КАДЕТЫ

(Доклад, прочитанный на «Встрече с суворовцами»КП 53, 1993)
vstrecha1 (40K) К началу революции в России насчитывалось двадцать девять кадетских корпусов, к которым иногда ошибочно прибавляют еще два корпуса: Морской и привилегированный Пажеский, которые не были кадетскими, ибо выпускали своих воспитанников в офицерском чине.
Что же это были за училища? Почему их воспитанники так ценят свое прошлое и именуют себя кадетами до самой смерти? Об этом уже написаны целые сочинения. Пересказывать их содержание нет времени, но коротко рассказать о кадетских корпусах можно и, пожалуй, нужно.

Не будем углубляться в далекое прошлое нашей родины и ее армии. Скажем только, что старая русская армия была на огромной высоте в организационном, моральном и боевом отношениях. Блестящие победы были не только во времена Суворова и Кутузова, но и на всем протяжении нашей истории. Были и поражения, как в войне с Наполеоном до его похода на Россию, в героическую Крымскую войну, против Японии уже в этом веке, но никогда русская армия не теряла свой дух, в душе своей не сдавалась, не капитулировала.Даже в проигранных сражениях проявлялись примеры геройства. Русский воин оставался предметом зависти иностранных полководцев, твердо помнивших слова Фридриха Великого о том, что «русского солдата мало убить, а нужно еще и повалить».

Кто же принес в русскую армию этот особый дух, откуда стойкость, доблесть русского солдата? Ответ один — от офицеров. Так называемая прогрессивная интеллигенция, старавшаяся расшатать монолит империи, делала все возможное, чтобы дискредитировать главный оплот армии — офицерский корпус. В этом ей помог, увы, бывший кадет, юнкер и офицер, писатель Куприн, опубликовавший клеветнический роман «Поединок», в котором оболгал офицерскую среду.

Провалившись на экзамене в Академию Генерального штаба и поняв, что военную карьеру не сделает, Куприн вышел в отставку, чтобы стать писателем. Чтобы обрести благосклонность «прогрессивной интеллигенции», он написал свой лживый роман, встреченный «левыми» с восторгом.

Но никакие нападки не могли сломить дух русских офицеров. Скромные, ненавязчивые, добросовестные служаки, друзья своих солдат, но без панибратства, они создавали русскую армию.

Где же было это офицерство и воспитанные им части, когда произошла революция? Как они допустили свою родину и ее армию до распада, до ужаса советского строя?
Ответ однозначен: кадровой армии и ее команадиров тогда уже почти не было. Они давно полегли на полях битв, а те, кто пришел им на смену, уже не были русскими солдатами и офицерами, а были вооруженной толпой, никем не воспитанной, не подготовленной, а, наоборот, распропагандированной.
Офицеров заменили новоиспеченные прапорщики. А ведь тогда уже ходила поговорка, что «курица не птица, а прапорщик не офицер».
Вот что писал о тех страшных днях Максимилиан Волошин:

Что же могла сделать тогда горстка уцелевших офицеров, которых толпа в военной форме преследовала, унижала, изгоняла и убивала? Потом пришло время гражданской войны и Белого дела. Но это уже другая тема.

В мирное время русское офицерство почти сплошь состояло из людей, принадлежавших к дворянскому служивому сословию. Закон не препятствовал вступлению в военные училища представителеям других сословий — духовного, купеческого, мещанского, крестьянского и даже инородцам. Но недворяне избегали вступления в военные училища, чтобы не оказаться персонами «нон грата» среди юнкеров, а потом и офицеров. На особом положении были казаки, для которых были свои казачьи училища и особая казачья сотня при самом именитом Николаевском кавалерийском училище в Петербурге. Казаки, желавшие служить в артиллерии, саперных частях и даже пехоте, принимались в соответствующие училища без ограничений.

Жизнь русского офицерства при всем ее кажущемся блеске была далеко не легкой. Жалование было маленькое, а расходы — большие. Офицерам надлежало одеваться безукоризненно, а форм было несколько. Участие в жизни офицерского собрания было обязательным, даже если офицер столовался на стороне. Это отражалось чувствительно на его бюджете. В собрании устраивались приемы, праздники, балы. В гвардии, например, не тольуко все жалованье молодого офицера уходило на этого рода расходы, но приходилось и доплачивать из своего кармана.

Гвардия — это, конечно, исключение, но и в армейских частях сводить концы с концами было нелегко. Особенно, когда офицер обзаводился семьей, появлялись дети, родители старели и нуждались в помощи.
Правительство знало, что офицерский корпус был оплотом монархии, и старалось ему помочь. Одной из таких возможностей были кадетские корпуса, куда принимались сыновья офицеров на полное иждивение. Этим достигались две цели:
с офицера снималась забота о воспитании сыновей и одновременно устанавливалась система прямой передачи из поколения в поколение идейных установок, которыми жил офицерский корпус русской армии.

Установки эти сводились к короткому девизу: «За Веру, Царя и Отечество». В те годы девиз этот принимался безоговорочно. Православие было государственной религией. Церковью правил святейший Синод, чьи решения были неоспоримы. Возможно, что не все офицеры разбирались в догматах православной церкви и в них верили. Но разговоров на эту тему в офицерской среде не бывало, это почиталось плохим тоном.

Православие было не только официальной верой, но и традицией.
Ежедневные молитвы, посещение церкви, рождественская кутья или пасхальные яйца настолько вошли в жизнь русских людей, что без них она потеряла бы очень много. Недаром диакон Ахилла из «Соборян» Лескова говорил, что он легко все догматы отдаст, а обрядностью никак не поступится...
Жан-Жак Руссо сказал, что он верит лишь в то, что понимает, но к верованиям других людей он относится с уважением и их не оспаривает. Думается мне, что и многие офицеры, отцы и деды наши, могли бы повторить эту фразу. Главное то, что вера православная была одной из составных частей России, что изъять ее — значило бы расшатать все здание, что вера в единого Творца мироздания и тогда, как и теперь, жила и живет в душах всех мыслящих людей, а та форма, в которую облекает ее православная церковь, вошла в жизнь, стала традицией.

Второй в воинском девизе — Царь. За долгие годы существования русской армии царей на престоле переменилось много. Был среди них гений — Петр Великий, были умнейшие люди, как Екатерина Вторая и Александр Освободитель, были люди среднего ума, но твердой воли — Николай Первый и Александр Третий, были слабые люди, даже настоящие неврастеники, как Петр Третий и его сын Павел. Но все они олицетворяли российскую государственность, вернее, саму Россию, все были «помазанниками Божьими» Земная ипостась как бы соединялась с небесной и личность Царя возносилась над всеми, становилась в понятии многих сверхчеловеческой.

Это в порядке идеологическом, а на практике и в отношении армии в первую очередь. Император был верховным повелителем, который руководил жизнью страны, обеспечивал в ней порядок, охранял от врагов. Служащим же своим Император гарантировал постепенное продвижение, награды, спокойную, обеспеченную старость. Что же мог офицер иметь против Царя?

И, наконец. Отечество. В это слове было слито все родное: свое село или город, семья, та среда, в которой человек жил и развивался с детских лет и до глубокой старости, родная природа, обычаи, училище, церковь, да и сам Царь, как верховный хранитель всех этих ценностей... Девиз «За Веру, Царя и Отечество» русские офицеры принимали «не мудрствуя лукаво», как нечто само собой разумеющееся, тем более, что армия была вне политики, а девиз был не политическим, а только армейским.

Понятно, что и детей своих офицеры воспитывали в этих убеждениях и что юноши росли вне политики, которой чуждались, на которую смотрели как на что-то достойное презрения. Такими они поступали в корпуса. Это приводило к тому, что кадетская среда с самого начала была однородной в сословном, классовом, культурном и идейном отношении. Корпусному начальству не нужно было внедрять в умы воспитанников лозунг «За Веру, Царя и Отечество», ибо они приходили в корпус в этом лозунге убежденные.

В дальнейшем, когда отроки становились юношами и молодыми людьми, у них, естественно, появлялись свои точки зрения на окружающее, но высказывать их они избегали, зная, что кадеты эти их идеи отвергнут, даже могут предать остракизму изменников общему «кредо».
Мальчики, поступая в корпус, меняли свою маленькую родную семью на большую — кадетскую. Дома они жили, спали, ели, развлекались вместе со своими родителями, братьями и сестрами. В корпусе они вливались в общую жизнь своего отделения, класса, роты, всего корпуса.

Как в семье почти невозможно скрывать свои мысли и поступки, не проявлять свой характер, избавиться от постоянного наблюдения родителей, их поощрения хорошего и осуждения плохого, так и в корпусе среда принимает на себя роль семьи и продолжает воспитывать сотоварищей. Если ты заносчив, скуп, упрям — все это сразу будет замечено.

Товарищи кадеты дадут тебе очень меткое и обидное прозвище, начнут высмеивать твои поступки при всякой твоей оплошности, уличать в неблаговидных действиях, требовать полного подчинения установленным правилам общежития. От этого не уйдешь, этому нужно покориться или признать свою несостоятельность и покинуть корпус и его требовательную кадетскую среду. Те же, кто остается, из года в год сливаются во все более тесную семью, любовь к которой, верность к которой затем хранят всю жизнь.

Важную роль в жизни корпусов играли кадетские традиции. Теоретически воспитанием кадет ведали педагоги, прежде всего отделенные или классные офицеры-воспитатели.. Теория, как часто бывает, расходилась с практикой. В каждый из корпусов ежегодно принимали в первый класс по 60—70 мальчиков. Обычно их разделяли на два параллельных отделения, каких могло быть и три, и больше, если в тот год в корпус поступало больше кандидатов. В каждом отделении был свой офицер-воспитатель. Значит, каждый воспитатель имел под своей опекой 30—35 юнцов.

Воспитатели приходили в корпус во время утреннего приготовления уроков, часов в восемь утра, а уходили из корпуса часов в семь-восемь вечера, когда на каждую роту оставался лишь один дежурный.
Все свободное время, утром, днем, вечером, ночью, кадеты оставались без воспитателей. Ясно, что воспитатели могли только диктовать правила поведения и требовать их исполнения, но проследить полностью за жизнью кадет не могли. Эту роль принимали на себя кадетские традиции, которые делились на общие для всех корпусов и на особые для каждого корпуса.

Самой основной, общей для всех корпусов традицией было подчинение младших старшим. Это не было казенным установлением, скорее это можно было бы отнести к подсознательному восприятию сентенции «силен свободным повиновением». Никаких физических воздействий на младших и быть не могло.
Старшему достаточно было приказать, а проверять исполнение приказания не было нужно. Исполнение приказания по традиционной линии делали вопросом чести для младшего. Но и старшие не могли отдать какой-нибудь необоснованный приказ, в особенности если он затрагивал самолюбие младшего. За этим следили более старшие, а за всеми ими «выпуск», то есть семиклассники, в этом году кончающие корпус.

Любая несправедливость, не говоря уже об издевательстве или оскорблении, каралась и могла даже привести к уходу виновного из корпуса.

Второй общей традицией было нерушимое товарищество и, главное, недоносительство. Такому «фискалу» это первый раз ставилось на вид, во второй разговор сопровождалось угрозой, а в третий уже через день-два виновного родители забирали из корпуса. Начальство назначало расследование, но вели его воспитатели, сами бывшие кадеты, вели спустя рукава, и весь случай кончался лишением отпуска всего отделения на ближайшее воскресение.

Особые традиции в разных корпусах были различными. Возглавлял «выпуск», а следовательно, и весь корпус, «старший». Его помощником и заместителем был «хранитель звериады», на обязанности которого лежало хранение этой книги, в которую, выпуск за выпуском, вписывались посвящения, шутливые наблюдения над персоналом и над самими собой.

В моем, Крымском корпусе, книга была переплетена в бархат, а на русской ленте были расположены серебряные буквы, составлявшие слово «Звериада». Хранилась она под замком, в особой тумбочке у кровати «хранителя». Начальство догадывалось что там спрятано, но никогда не пыталось тумбочку открыть. Кроме двух названных лиц в старшинстве выпуска состояли еще два «адъютанта», чьи функции определены не были. Но все решения выносились не старшинством, а всем выпуском в целом, причем голосование избегалось, чтобы не делить выпуск на победителей и побежденных, а выносилось соглашением.

В других корпусах традиции были иными. В некоторых существовали выпускные советы, решавшие все вопросы от имени выпуска. Возглавители выпусков чаще именовались «генералами», в казачьих корпусах — «атаманами», а во Владимирском-Киевском — «патриархами». У нас в Крымском бережно хранились три старых кадетских мундира, вывезенные кадетами из России. Старшие надевали их в парадных случаях. В Русском корпусе в Сараево, позднее переведенном в Белую Церковь и названном Первым Русским вел. кн. Константина Константиновича, имелся «выпускной совет», члены которого именовали себя «полковниками» и в парадных случаях надевали на левое плечо соответствующий погон, сохраняя на правом кадетский. И «генерал» и «полковники» выходили перед строем при шашках.

У кадет-донцов был «атаман», «полковники», «есаулы», бунчук и булава, как и особый ритуал их хранения и выноса.
Во всех корпусах устраивались традиционные ночные парады без присутствия офицеров, но с разрешения начальства. В некоторых корпусах были приняты кавалерийские традиции, скопированные с военных училищ, прежде всего с Николаевского, где их завел, по преданию, Лермонтов. Там был «цук», Старшие заставляли провинившихся младших делать десятки приседаний или вращаться, но и там не было насилия и издевательств.

Правила корпусной жизни были неоспоримы, но подчинение им — не всегда обязательно.
Например, запрещалось выходить из корпуса без разрешения. Тех, кто уходил, ждало наказание, если поймают. Но кадетская среда к нарушителям этого правила относилась не только благосклонно, но и поощрительно. Совсем другое дело, если кадета без отпуска оставляли традиционные старшие, что бывало крайне редко. Тут и подумать было нечего этот запрет нарушить, и не из страха наказания, а в порядке самодисциплины.

Традиции формировали нравственный облик кадета. Уже говорилось о карах за доносительство, но бывали и проступки, за которые кадеты сами изгоняли из своей среды виновных или просили начальство исключить их из корпуса, сообщая об их вине. На моей памяти таких случаев было только два: один, связанный с кражей у товарища, а второй — по отношению к политическому агитатору, начавшему проповедовать казачью самостийность.

Особое внимание традиции уделяли чистоплоности, опрятности, щеголеватости кадет. В России кадеты были одеты в красивую, элегантную форму. За границей, где материальные возможности были очень ограничены, форма была скромной, но стильной и типично военной, чем кадеты отличались от гимназистов, реалистов и прочих воспитанников гражданских училищ, называемых «шпаками», отношение к которым было свысока.
Чтобы не ронять в глазах публики престиж кадет, старшие неустанно следили за опрятностью младших и безжалостно отправляли их обратно в корпус, если на улице замечали их небрежно одетыми.
Не могу удержаться, чтобы не привести здесь стихотворение князя А. В. Сумбатова «Кадет»:

Подавляющее большинство кадет были сыновьями офицеров и потомственными дворянами. Это обусловливало отсутствие сословной или классовой розни. Но и к представителям других сосоловий отношение было совершенно одинаковым. Девиз: «Кадет кадету — Друг и брат», относилось ко всем без исключения.

Будучи детьми культурных семей, кадеты в корпус поступали уже хорошо воспитанными. Корпус лишь сохранял и совершенствовал воспитание. Об идеологической подготовке будущих кадет уже говорилось. Родители кадет во многом облегчали работу корпусов, но один основной, и исключительно важный аспект воинского воспитания — товарищество, оставался на ответственности корпуса.

Поэтому вел. кн. Констанатин Константинович, начальник всех учебных заведений, почел нужным выработать и разослать по всем корпусам и училищам следующие «заповеди товарищества», на которых и базировалось кадетское и юнкерское воспитание.

1. Товариществом называются добрые взаимные отношения вместе живущих или работающих, основанные на доверии и самопожертвовании.
2. Военное товарищество доверяет душу, жертвует жизнью.
3. На службе дружба желательна, а товарищество обязательно.
4. Долг дружбы преклоняется перед долгом товарищества.
5. Долг товарищества преклоняется перед долгом службы.
6. Честь непреклонна. Бесчестие во имя товарищества остается бесчестием.
7. Подчиненность не исключает товарищества.
8. Подвод товарища под ответственность за свои поступки — измена товариществу.
9. Товарищество прав собственности не уменьшает.
10. Отношения товарищей должны выражать их взаимное уважение.
11. Честь товарищей нераздельна.
12. Оскорбление своего товарища — оскорбление товарищества.

Большинство заветов не новы для любого воспитанного человека, но их совокупность и направленность на взаимоотношения между военными, и в частности между кадетами, дают облик кадета, который мы вынесли из стен корпуса, который храним всю жизнь.
По этим заветам шла жизнь в кадетских корпусах, по окончании которых почти все кадеты переходили в военные училища, а затем становились членами русского офицерства. Кадетские заветы переходили во все подразделения армии, становились общевоинскими традициями.

Впоследствии, в Югославии, когда семейное воспитание ослабевало, в силу житейских забот родителей, директор одного из корпусов, генерал Адамович, почел нужным преподать кадетам шестьдесят семь своих заветов, основную часть которых мы приводим ниже.

Самое главное. Быть верным старой России и уважать ее прошлое. Быть верным Югославии. Уважать религии. Уважать старые русские обычаи. Охранять нашу национальность. Помнить, чье имя носим. Сохранять русский воинский строй и выправку. Подчинять не как рабы, а доброй волей.
Отношение к корпусу. Любить корпус, как любят старые кадеты. Не грязнить свое гнездо. Оберегать помещение корпуса. Соблюдать дружбу и гостеприимство к старым кадетам. Не набрасывать тень на корпус своим поведением вне его. Соблюдать форменность и опрятность кадетской одежды.
Облик кадета. Быть бодрым, закалять свою волю. «Терпеть безропотно лишенья» — по завету шефа корпуса. Быть всегда и везде с «поднятым забралом». Бестрепетно смотреть людям в глаза. Быть честным во всем и помнить, что честный в большом, честный и в малом. Не обманывать, не лгать, не хвастать, не хамствовать, не быть грубым, не сквернословить, не опускаться, быть скромным, чистоплотным. Знать свои недостатки. Не оправдываться тем, что все «по-волчьи воют», ни тем, что «один в поле не воин». Быть благородным. Быть, а не казаться.
Взаимоотношения. Помогать товарищам, не завидовать, поддерживать выдающихся. Не нарушать прав собственности. Делиться. Не делать бесчестного даже ради товарищества. Уважать молящегося. Охранять младших, как братьев. Если запачкался, не пачкать других. Не образовывать групп, откалывающихся от товарищей. Поссорившись, думать о мире, не доносить, не сплетничать.
Из правил общежития. Не лишать товарищей удобств общежития. Стеснять себя, чтобы не стеснять товарищей. Не бояться быть вежливым. Уважать чужое горе, печаль, радость, веселье, отдых, труд, сон и покой. Не выдавать грубостью и руганью свою ненаходчивость и ограниченность. Не барствовать перед прислугой. Не проявлять брезгливости.
Несколько слов о кадетском «ты». Сейчас все мы, независимо от возраста или положения, обращаемся друг к другу, применяя это местоимение. Раньше это было несколько иначе. В самих корпусах все кадеты всегда говорили на «ты». По окончании же корпуса это правило соблюдалось далеко не всюду. Были корпуса, которые обязывали всех своих бывших воспитанников говорить на «ты», невзирая на разницу лет и чинов. Это правило соблюдали, сколько помню. Первый Кадетский в Санкт-Петербурге, Полоцкий, Симбирский и другие. Журавль Полоцкого корпуса звучал так: «Полочане, как жиды, всегда вместе, все на «ты».
Окончившие эти корпуса носили на груди корпусной знак, что помогало отличать своих совоспитанников. Кадеты же, окончившие другие корпуса, обычно обращались друг к другу на «вы», хотя бы уже потому, что в огромном офицерском корпусе узнать кадета среди офицеров было нелегко.
Обращение всех кадет между собою на «ты» ввел в эмиграции председатель объединения кадет во Франции полковник Приходкин, которому принадлежит и фраза:
«Погоны разные, а душа одна».

Повинуясь этим правилам и заветам, жили русские кадеты в своих корпусах вплоть до революции. Первая мировая война нарушила течение этой жизни в некоторых корпусах. Немецкое наступление на Варшаву заставило перевезти Суворовский корпус в Москву. Затем пришла очередь Полоцкого, который был отправлен на юг и поротно размещен в других корпусах.
Начиная с февраля 1917 года Временное правительство стремилось упразднить эти «очаги реакции», и для начала переименовало их в военные гимназии. Но кадеты не сдавались и всемерно противились снятию погон и переходу на штатское положение.

Первые роты всех корпусов считались строевыми, имели винтовки, проходили обучение стрельбе. При первых же стычках между дисциплинированными частями и сторонниками новой власти, сначала «буржуазной», а после октября — коммунистической, юноши шестнадцати- семнадцати лет, кадеты первых рот, немедленно становились на сторону первых, защищая привычный порядок и во всей стране, и в своих гнездах.
Красные начали их преследовать. Всем пришлось снять погоны и запрятать где-то под рубашками. Но с погонами не расставались.

С началом гражданской войны кадеты рвались на юг, в добровольческую армию, которую мы теперь называем Белой. Очень скоро в этой армии не оказалось ни одного подразделения, в котором не было бы кадет. Эмигрантская литература двадцатых годов полна воспоминаниями о стойкости, героизме и жертвенности кадет. Вот как писал об этом лихолетьи кадет-донец Николай Богаевский:



Крым — белая Вандея. Великий исход — эвакуация. Не мне писать об этих героических временах... Кадеты оказались за границей, а три корпуса просуществовали два десятка лет в Югославии. По окончании корпусов все мы начинали борьбу за свое будущее. Многие поступали в военные училища этой страны, выходили в офицеры, честно служили своей новой родине. Значительное большинство поступало в университеты, пользуясь очень маленьким пособием, которое предоставляло правительство как знак признательности за помощь, оказанную императорской Россией Сербии.
Далеко не всем удалось закончить университетские курсы, но многие десятки кадет получили дипломы инженеров, докторов, педагогов. Для «убоявшихся бездны премудрости» существовали курсы геодезии и механики. Топографов правительство сразу же принимало на службу, направляя, правда, в отдаленные и заброшенные края. Многие поступали на работу в различные министерства, городские или сельские управы на роль скромных служащих. Были, конечно, и такие, кто сумел пробиться, занять относительно высокое положение, обеспечить свое будущее.

Разбросанность, житейские заботы, необходимость включаться в жизнь местного населения, отодвигали на второй план тяготение к общению со старыми товарищами, к созданию кадетских ячеек или объединений. Это отнюдь не значило, что мы отходили от своей русскости, забывали кадетский дух. Мы гордились своей национальностью, культурой, которая ставила нас выше местного населения, хотя оно это признавало только в душе. В Белграде и других больших городах создавались объединения каждого из трех заграничных корпусов, помимо одного общекадетского.

vstrecha6 (16K) Потом разразилась война. В Югославии русские кадеты честно сражались против немцев. Война длилась, пока хватило территории для отступления. Погибших было немного, но среди них были и кадеты. Очень многие офицеры югославской армии, как кадровые, так и призванные из запаса, оказались в плену. Когда же началась война против Советского Союза, и русским эмигрантам было предложено вступить в добровольческие части для борьбы с коммунизмом, многие кадеты почли своим долгом на этот призыв отозваться, считая, что это продолжение Белой борьбы, начатой их отцами.
После войны начался переезд за океан. Тут, в чуждой обстановке, среди людей, говорящих на непонятном языке, кадет, как никогда, потянуло друг к другу. Всюду, где оказывалось несколько кадет, пусть даже и разных корпусов, они объединялись. Объединялись на общности идеологии, на ощущении себя русскими, на гордости прошлым нашей великой родины, на преданности идеям Белой борьбы, на категорическом отрицании коммунизма, поработившего Россию, принесшего столько мук нашему народу.
Недаром И. Л. Солоневич писал еще в тридцатых годах: «Ни одна власть не нагромоздила такого количества трупов по дороге к своим целям».

Первые годы с нами были старые императорские кадеты. Мы их берегли как могли, мы старались перенять от них то наследие, без которого мы не смогли бы быть русскими кадетами. Злая смерть год за годом уносила от нас этих учителей и воспитателей. Что ж,

писал наш товарищ Константин Бертье де ла Гард, позднее занявший место в этом строю.
Ушли из жизни старые. Им наследовали те, что помоложе. Среди них было много таких, кто родился в России, рос там, был увезен за границу родителями, но хоть что-то помнил о России. Понятно, что они сознавали себя русскими, что им и в голову не приходила мысль отказаться от своей страны, ее истории и культуры, ее прошлого и будущего.
А младшие, те, что уезжали из России в пеленках, и особенно те, что родились за границей? Ответ дал неизвестный мальчик-юноша, родившийся и выросший в Китае:

Так чувствовал русский мальчик в Китае. А у будущих кадет в Югославии, помимо таких эмоций, было еще много оснований ощущать себя русскими и не врастать в окружающую, пусть близкую по языку, духу и религии, среду.
Они были сыновьями русских офицеров, тех самых, что еще так недавно в рядах Белой армии боролись за Россию. В их семьях Россия была на первом месте. Как и в старые годы, они воспитывались в той же идеологии, вместе с отцами чувствовали, что

Когда же они поступали в корпус, где даже стены говорили только о России, их русское самосознание и национальная гордость укреплялись в них до самой смерти. Сейчас эти «молодые» являются оплотом наших объединений. Они взяли в свои верные руки хранение наших идеалов, наших надежд и стремлений.

Сейчас за границей существуют двенадцать кадетских объединений. В некоторых из них состоит более сотни кадет, в других десятки и даже единицы. Начиная с 1968 года мы созываем кадетские съезды в разных странах и городах в порядке очереди. До этого года на всех съездах неизменно присутствовала вел. княжна Вера Константиновна, дочь «отца всех кадет» вел. кн. Константина Константиновича, которую все мы чтим как нашу старшую сестру. В этом году, к нашему глубокому сожалению. Ее Высочество не смогла прибыть на съезд по состоянию здоровья. На многих съездах был с нами и наш однокашник, первоиерарх заграничной церкви митрополит Виталий, бывший кадет Крымского корпуса.

Мы — участники или потомки участников белой эмиграции. Всю свою жизнь мы преданно любили родину — Россию. И всю нашу жизнь родина нас отвергала и ненавидела. Нас называли белобандитами, мы и думать не могли посетить родные места, даже наших родных, оставшихся в России. Мы вполне присоединяемся к словам поэта Кленовского, сказавшего о себе:

Прав поэт. Очень большой счет могли бы мы представить отвергшей нас отчизне. Но первая же весть о возрождении России заставила нас забыть о прошлом, заставила думать о том, чем можем мы помочь несчастной родине. Приди эта весть раньше, мы, несомненно, с огромной радостью, бросив все, устремились бы в Россию, чтобы помочь ей не только словом, но и делом. Сейчас, увы, почти для всех нас уже поздно.
Мы радостно откликнулись на приглашение встретиться с суворовцами и нахимовцами, отлично сознавая, что мы — Россия прошлого, а вы — будущее России.
Советская власть отняла у вас большой кусок нашей истории, сделала все возможное, чтобы искоренить из русских душ национальное сознание, гордость русской историей, русским именем, превратить русских людей в «хомо советикус». Все, что советская власть старалась изъять из русских душ, отцы наши унесли с собой в изгнание, бережно хранили и передали нам, их детям. Мы, в свою очередь, пронесли это наследие через всю свою жизнь, невзгоды войн, переселений, отчуждения.
Наша идеология все та же, и мы ей неизменно верны. Пусть старый лозунг русской армии «За Веру, Царя и Отечество» обветшал. Вера — дело каждого. Заставить человека верить — невозможно. Царя нет. О монархии, особенно самодержавной, могут быть разные мнения.
Недаром же испанский философ Мигель Увамуно сказал, что только глупцы могут думать все одинаково. Остается — Отечество. От него ни вы, ни мы никогда не откажемся.

Мы были бы рады передать в ваши руки все наши моральные и идейные ценности, надеясь, что вы отнесетесь к ним с тем почтением, с которым мы несли их всю нашу жизнь. Препятствием к этому является лишь то, что еще многие из наших соотечественников хранят и сейчас в своей памяти те идеи, что так настойчиво внушала своим подданным советская власть, старавшаяся превратить русских людей в «иванов, не помнящих родства».

Мы верим, что нашему народу удастся избавиться от этого тлетворного наследия. Мы верим, что близко время, когда все наши соотечественники почувствуют себя окончательно русскими. Тогда мы и сможем со спокойной совестью передать в верные руки наши убеждения и традиции, наш неизменный кадетский дух.

В. Бодиско



Из КП № 55
В.В.БОДИСКО
КАДЕТСКИЕ ТРАДИЦИИ

Это было давно, очень давно. Семьдесят один год тому назад, в сентябре 1923 года, мы с Глебом Николаевичем Сперанским надели кадетские погоны. Мы с Глебом... только ли с Глебом? Нет, конечно, вместе с нами честь носить погоны Крымского кадетского корпуса обрели еще многие, и среди них Константин Федорович Синькевич, мой друг Александр Политанский, живущий в Сан Пауло, в Бразилии, Николай Томичич, черногорец, коротающий свои дни на левом берегу Савы, в Белграде, и еще многие — свыше двух десятков.

Этому есть и документальное подтверждение — фотография корпуса, построенного «покоем» на плацу позади здания для парада в честь рождения престолонаследника, будущего короля Петра II. В строю все пять рот того времени, а на левом фланге мы, только что принятые, в своих коротких штанишках и разномастных курточках, еще не кадеты, но уже и не посторонние.

Так все-таки почему «мы с Глебом»? Да потому, что еще за год до поступления в корпус мы вместе учились во втором классе русской новосадской гимназии, с удостоверениями от которой и прибыли на экзамен. Однако корпусное начальство не поверило гимназическим удостоверениям и обязало нас держать экзамен для поступления в 3-й класс. Худо ли, хорошо ли, мы его выдержали, хотя в диктовке понаделали десятки ошибок, ибо ехидный Федор Иосафович Миляшкевич диктовал нам так, что ввел всех бедных мальчишек в полное недоумение. До сих пор помню фразу: «Красненьки-я п-ятушки по жордочкам бегають».
Я знал, что это не так, но как не поверить пожилому преподавателю, так ясно нам диктующему?

Экзамен мы, повторяю, выдержали, но оказалось, что он лишь проформа, а распределяли нас по классам согласно возрасту. Это доверительно сказал моему отцу будущий мой воспитатель Павел Михайлович Некрашевич, уже почти старик, бывший командир 2-й роты Сумского корпуса.
Дело было в том, что корпус в то время был до некоторой степени приютом для беспризорных, детей офицеров, выброшенных революцией на улицу, в горнило гражданской войны, где они не учились чему нужно, а, как губка, впитывали все то порочное, что узаконила революция и Гражданская война, все, что мальчишкам казалось признаками лихости и молодечества. В этом отношении наш корпус был в худшем положении, чем остальные два- Русский корпус, размещенный в боснийском Сараево, состоял из остатков двух корпусов — Владимирско-Киевского и Одесского с некоторым количеством кадет из Полоцкого.

Кадеты были дисциплинированные, привычные к корпусным порядкам, не затронуты влиянием гражданской войны. Это дало возможность директору, генерал-лейтенанту Адамовичу, бывшему помощнику инспектора военных учебных заведений Великого Князя Константина Константиновича, блестяще представить корпус на параде по случаю победы над австро-германской коалицией, получить высокую награду — орден Белого Орла второй степени (на шею) и обрести нужные связи для защиты интересов корпуса, которому он отдал всю свою жизнь.

Донской корпус, в основном, состоял из казаков-донцов, и подчинялись они не только Главнокомандующему Русской армии, но и донскому Атаману.
Крымский корпус был организован в Крыму, в Ореанде, из кадет Владикавказского и Петровско-Полтавского корпусов. В армии генерала Врангеля почти не было части, где не сражались бы кадеты. В нашем корпусе оказалось 43 Георгиевских кавалера. Много правдивых и красивых стихов написано об этих самоотверженных юношах. Писали о них Марина Цветаева, Николай Богаевский-Воробьев, князь А. В. Сумбатов-Южин, С. Надеждин, К. Оленин и другие, о них пел с эстрады талантливейший Вертинский.

Генерал Врангель сознавал, что в рядах его армии гибнет лучшая, безупречная молодежь России. Отдав приказ о формировании Крымского корпуса, он одновременно потребовал, чтобы вся учащаяся молодежь была направлена в Ореанду и включена в состав корпуса, во главе которого был поставлен старый, опытный педагог, бывший директор 1-го Московского кадетского корпуса, генерал-лейтенант В. В. Римский-Корсаков. В Ореанду хлынули массы юношей кадет, гимназистов, реалистов, потерянных или брошенных родителями, настоящих беспризорных.
Если старшие, служившие уже в воинских частях, подчинялись приказу Главнокомандующего неохотно, скорбя о необходимости покинуть вновь обретенную воинскую семью, то младшие делали это радостно. Наконец-то у них будет свой дом, кто-то о них будет заботиться, они вновь станут кадетами, а не уличными мальчишками. Прием в корпус был подобен такому же в Запорожской Сечи, описанному Гоголем:
- Кадет?»
— «Кадет!» —
- Какого корпуса? Симбирского? Какого класса? Третьего? Ну, ступай в пятую роту!»

Уже потом, после эвакуации, в лагере Стрниште в Словении, удалось разобраться и рассадить всех по своим классам, но все равно во всех классах средний возраст был много выше нормального. И это было пагубным примером для малышей. К примеру, добрых 80 проц. кадет курили.

Каково же было мое изумление, когда я узнал, что Крымского корпуса, в который я поступил и погоны которого надел, в традиционном отношении не существует. Есть полтавские традиции, владикавказские, а крымских нет.
Мне предложили определиться. При этом было сказано, что подавляющее большинство — влади-кавказцы, что полтавцы придерживаются кавалерийских традиций, что у них есть «цук», что нужно знать назубок «полчки». Поглядев на погоны, я решительно определился за полтавцев. Синий погон, белый кант, замысловатый вензель Великого Петра, состоящий из двух латинских букв «РР» (Петрус Примус) с императорской короной, конечно же был куда привлекательней скромного желтого погона с красными кантами и трафаретом, владикавказцев. А наличие у полтавцев особых традиций и правил, включая и необходимость знания «полчков», мне даже понравилось. Выучил я их безо всяких затруднений и даже сейчас могу назвать все 67 полков, деля их на гвардию и армию, на драгун, улан и гусар. Правда, стоянки, масти лошадей и награды, полками заслуженные, сильно подзабылись, как и формы многих из них.

Итак, я стал «полтавцем», что не повлекло за собой никаких последствий. Правда, я не имел права голоса на собраниях владикавказцев. Из этих собраний запомнилось мне лишь одно, когда в конце ротного коридора кто- то установил стол, на него влез старший владикавказец Иван Шиманов и обратился к владикавказцам со следующей выразительной речью:

«Смирно!!! Стаканчиков не бить!!! Разойтись!»
«Стаканчики» — это фаянсовые поддержки электрических проводов, растянутых по всем стенам, так как внутренней проводки тогда еще не было. Стрелять же по стаканчикам из рогатки маленькими камешками было большим Удовольствием.

Значит, в 5-й роте Крымского корпуса кадетских традиций не было? Как не было? Были, и отлично регламентировали жизнь кадет.

Первой и основной было товарищество. В свое время Великий Князь Константин Константинович выработал и разослал по всем корпусам «12 заповедей товарищества». Они известны каждому кадету, были стержнем отношения всех кадет между собой и я цитировал их в своем докладе во время встречи кадет суворовцами и нахимовцами в Москве в 1992 году, они и 59 странице журнала «Кадетская перекличка», № 53. Знали мы с наизусть. Кто же нам преподал этот кодекс?
Воспитатели»! педагоги? Нет, мы их восприняли от старших кадет.
Далее были честность и честь. Малейшее отклонение от нее автоматически исключало виновного из кадетской среды.

Затем следовал девиз «За Веру, Царя и Отечество» Рассуждать о нем не приходилось, особенно таким малышам,-какими мы были тогда. Его нужно было принять безоговорочно, к него полагалось поверить и хранить его в сердце, как святыню, не позволяя никому, начиная с самого себя, в нем усомниться.

Основой кадетских взаимоотношений было подчинение младших старшим, а всех — выпуску, то есть кадета последнего, старейшего класса.
В младших ротах это правило очень строго соблюдалось. Зато в старших имело огромно значение. Припоминаю один случай, рассказанный моими старшими.
Когда корпус находился еще в Словении, в лагере Стрнш вокруг был лес, где проводить время было интересней, чем сидя на уроках. Почти у всех кадет младших рот имелись "брынжалки" то есть пращи, схожие с той, из которой Давид угодил в Голиафа. Это просто веревочная петля, сложенная вдвое. В место перегиба вкладывался камень. Петля раскручивалась над головой, а затем одна из сторон отпускалась, и камень летел в нужном направлении. Было много специалистов, попадавших в любую цель даже с большого расстояния. Название этого орудия происходило от звука с которым камень летел и который определялся слове «брынжать».

По опушке леса проходила железная дорога. И однажды груп сорванцов из брынжалок разбила все окна проходящего поезда попав даже в некоторых пассажиров. Скандал и позор для все корпуса несмываемый.
Начальство начало расследование с привычных вопросов: кто, кто видел, кто зачинщик?
Результат, ка и следовало ожидать, нулевой, ибо была еще одна заповедь: только не доносить, но, наоборот, стараться покрыть виновных.
Заповедь еще суворовских времен: «сам погибай, а товарш выручай» — была в полной силе. Но этот случай был хулиганский, прямо направленный против традиции о честности и чести. Первая рота почувствовала себя обязанной раз и навсегда пресечь возможность повторения таких или подобных выходок.
Отлично зная, что настоящих виновников они не обнаружат, старшие решили выпороть всю роту. Понятно, не поголовно, а лишь выборных, то есть тех, на кого укажет судьба.
Виновные были из четвертой роты. Старшие приказали роте построиться и строго следили, чтобы никто не сходил со своих мест.
Затем приказали рассчитаться по пять. Оказалось, что пятых, десятых, пятнадцатых и т. д. было слишком много. Член нашего объединения Николай Шимчук-Залещинский был в виновной роте и уже здесь, в Венесуэле, рассказывал, какими голосами, чуть ли не всхлипывая, передавали свой номер пятые, десятые и так далее. Рассказывал об этом и Андрей Бертельс- Меньшой, участвовавший в экзекуции и которого особенно боялись виноватые, ибо был он весьма силен, с ручищей — во!!!»

Наказание, пусть и запрещенное и несвоевременное, возымело свое действие, больше такого не было. А начальство даже не знало о происшедшем ввиду строжайшей традиции недоносительства.

Каково же было отношение к начальству и официальной дисциплине? Все начальство: ротные командиры, воспитатели, преподаватели — назывались среди кадет зверями. Это пришло из традиций Николаевского кавалерийского училища, но там зверями называли не начальство, а юнкеров младшего курса, еще не полностью вошедших в юнкерскую среду, причем кадетские корпуса шутливо назывались болотами, и юнкеров, бывших кадет, спрашивали: «Из какого вы болота?» А юнкеров некадет, гимназистов и реалистов, называли юношами с вокзала. Название звери сохранилось в кадетских корпусах, но изменило свой смысл. Если молодых юнкеров называли так в силу их неотесанности, «дикости», то корпусное начальство называлось зверями из-за возможности «нападения» при случае на кадет при поведении, не соответствующем правилам или уставу.
Приближение их оповещалось криками «Алты» или «Шестая!», а кадет, стоявший на страже, назывался стоящим на алты. Откуда пришли эти выражения, не знаю.

Все воспитатели и преподаватели были офицерами русской армии. Поэтому отношение к ним было высоко уважительное, что, впрочем, не мешало награждать их прозвищами, всегда очень меткими, подчас нецензурными. Все звери имели право отдавать приказы и наказывать. Одним из наказаний была запись в дисциплинарный журнал, что несло за собой настоящие наказания: снижение балла за поведение, лишение права на отпуск, карцер.

Всякий приказ был обязательным для исполнения, но далеко не все правила обязательны для соблюдения. Например, уходить в город в неурочное время запрещалось, но кадетские традиции ничего против этого не имели и даже дали свое название самодрал.
Полагалось, что проступок этот кадетом совершался на свою ответственность: попался — расплачивайся. Только если поступок затрагивал понятия чести или честности, кадеты лишал виновного своей поддержки и защиты, но все же на него не доносили.

Эти традиции были главными и им подчинялись кадеты первого до последнего класса, храня их даже по окончании корпуса.

В 1924 году во все отделения пятой роты были назначеи дядьки — старшие кадеты. У них было и официальное звание, но я его не помню. Они перенесли свои кровати в наши спальни и проводили с нами все свободное от уроков время. Это былс огромным шагом вперед на пути превращения хулиганов» мальчишек в настоящих кадет, что было достигнуто в самый короткий срок, причем без исключения из корпуса неисправимых. В этом была огромная разница между Крымским и Донским корпусами и Русским. В первых двух директора считали, что выгонять на улицу мальчиков и юношей, вырванных из своей среды войной и эвакуацией, лишенных семей, не имеющих поддержки ни с какой стороны, значило бы осуждать их на новую беспризорность уже в чужой стране, без языка, без знания местных правил и обычаев.
Иначе смотрел на это генерал Адамович, руководствовавшийся правилом: «Худая трава с поля вон», исключал неисправимых. Очень многие потом попадали в наш корпус и оказывались отличными кадетами, как с точки зрени официальной дисциплины, так и среди товарищей.

В 1925 г. появилось новшество. Некоторые наши дядьки, сред них будущий архиепископ Антоний Лос-Анджелесский и Южно- Калифорнийский, а тогда просто кадет Александр Синькевич, появились с новым жетоном: маленький щиток с белым кантом вокруг черного фона и с золотым двуглавым орлом посередине. На наши расспросы последовал ответ: созданы новые крымские традиции, и наши дядьки — в числе первых выпускников - традиционных крымцев. С этого дня все кадеты, за исключением тех, кто поступил в корпус в Полтаве или во Владикавказе, считаются крымскими традиционерами.
Большинство из нас было радо этому новшеству, мы как бы обретали свое законное идеологическое положение.

Позднее нам рассказывали, как это произошло. Старшие полтавцы и владикавказцы отлично понимали, что положение в корпусе ненормально, что иметь приписных к своим традициям кадет не имеет смысла и что Крымский корпус, основанный генералом Врангелем еще в Крыму, в России, имеет все права на уважение и преданность. В то время в старшем классе набралось уже много юношей с вокзала, то есть тех, кто ни в каком корпусе не обучался, но в большинстве сражались в рядах Белой армии.
Общим договором они создали крымские традиции, а юноши с вокзала образовали его первый выпуск.
Крымские традиции были очень скромными. Возглавлялись они выпуском, во главе которого стоял старший, не генерал, как у полтавцев, и не атаман, как у владикавказцев. Его заместителем был хранитель Звериады, не имевший никакого чина, а в помощь им назначались еще два подстарших. Была создана и Ее Превосходительство Звериада, как во всех корпусах.

Все вышеупомянутые традиции принимались и узаконивались. Были выработаны и церемониалы проведения различных мероприятий, новые свои, крымские, отличные от других корпусов. Но зато это уже относилось к идейному содержанию традиций, это другая тема.

В чем же значение традиций? Нужны ли они, не вредны ли тем, что позволяют кадетам ослушаться своего начальства, вносят понятие параллельной дисциплины? Твердо, уверенно скажу — НЕТ. Больше того, утверждаю, что без традиций не может быть корпуса. Военная гимназия, отличное учебное заведение — ДА. Кадетский корпус — НЕТ. Даже при наличии великолепного педагогического персонала, готового быть с кадетами постоянно. Невозможно из мальчиков и юношей сделать кадет, если среди них нет тех, кто уже воспринял кадетский дух от своих старших, нет тех, кому юноши хотели бы подражать.

Если настоящие кадетские традиции не будут занесены в среду кадетами, создадутся новые традиции, может быть, и хорошие, но отличные от кадетских. Кадет школьного возраста уже давным-давно нет. Уже и младшим из нас за шестьдесят. Нет и суворовцев тех времен, когда курс обучения длился семь лет, а теперешние суворовцы, обучающиеся всего три года, по словам их старших братьев, уже не те, далеко не те.

Все сказанное заставляет меня сомневаться в том, что вновь созданные корпуса смогут стать настоящими кадетскими. Боюсь, что они будут лишь подобием наших, какими были и суворовские Училища во время их основания. Все это, однако, не мешает мне делать полного успеха новым корпусам и стремиться помочь им, чем только возможно.


И. АНДРУШКЕВИЧ

НЕОБХОДИМОСТЬ ПОДЛИННОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ РУССКИХ КАДЕТСКИХ КОРПУСОВ
Из журнала "Кадетская перекличка" № 59, 1996г.

Воспитание это то, что с детства
направляет к добродетели, вызывая в нас любовь
и желание стать совершенными гражданами,
умеющими повелевать и подчиняться со справедливостью.
Платон. Законы, 1,12,643

...Поэтому, законодатель должен заботиться,
чтобы воспитание детей не превратилось во что-то
второстепенное или достойное презрения.

Платон. Законы, 6, 12,766


1. В МИРЕ ПРОИСХОДЯТ ГРАНДИОЗНЫЕ ВЕЩИ

Известный французский антрополог Марк Оже (Маrc Auge), в интервью, данном буэнос-айресской газете «Ла Насион» 25 ноября 1995 года, заявил, что в мире «в данный момент происходят грандиозные вещи, но нам трудно их понять, овладеть ими. Мы находимся в мире сиюминутности, одновременности. Если я выйду в этот момент на улицу с моей кредитной карточкой и вложу ее в автоматическую кассу, компьютер со мной поздоровается и скажет мне: «Добрый день, месье Оже». Эта универсализация является смесью обещания с угрозой».
Дело в том, что модернизм «упразднил древние учредительные мифы», создав свои собственные «мифы, направленные на будущее, которые уже не объясняют происхождение, но предначертывают будущее». Однако сегодня постмодернизм упразднил и этот второй вид мифов, так что уже ни прошлое, ни будущее не представляют никакого интереса, утверждает Марк Оже.
(Можно добавить, что это является началом пресловутого конца истории, провозглашенного Френсисом Фукиямой, когда люди, по словам Фукиямы, превратятся в удовлетворенных и довольных животных.)

Таким образом, остается сиюминутное настоящее, в котором почти невозможно разобраться из-за создания колоссального количества образов («имажей»), с помощью которых, в свою очередь, создаются «обобщающие фикции», продолжает Марк Оже. Создаваемые главным образом телевидением многочисленные и нескончаемые образы блокируют воображение, быстро сменяющиеся образы (imagenes) убивают всякое воображение (imagination), что ведет к социальному одиночеству, потому что уже нет настоящих и реальных сношений с другими членами общества. Одиночество становится возможным, так как оно компенсируется новым видом иллюзорных, фиктивных сношений. Чрезмерное злоупотребление технологией коммуникаций ведет к кризису социальной коммуникации. Марк Оже даже намекает, что такое развитие угрожает подлинной демократии, ибо «демократия основывается на установлении сношений между личностями», а не на таком имперсональном «открытии» всех по отношению к любой информации.
«Индивидуальные нужды, высказываемые в одиночестве, не существуют, ибо индивидуальные нужды могут высказываться только по отношению к другим». Марк Оже приходит к заключению: нельзя подменять содержание коммуникации средствами коммуникации.

В 1995 году произошел революционный взрыв этих средств коммуникации. Международная компьютерная сеть «Интернет» в этом году стала расти «с биологической скоростью», как выразился Пол Моритц, директор фирмы «Микрософт», число ее участников удваивалось каждые 53 дня. Конгресс США тоже присоединился к этой сети. Было оказано категорическое сопротивление любым попыткам как-то контролировать содержание этой лавины информации «всем, всем, всем», даже несмотря на взрыв в ее потоке «киберно- порнографического сумасшествия». Стали говорить о «чуде», которое «индуцирует» клиентов этой сети «оставить в стороне свою культуру».
Один автор в «Ньюзвике» заявил, что такое возбуждение происходит от того, что «мы кладем наш кирпичик в последнюю постройку человеческого творчества». (В последнюю Вавилонскую башню?)
Причем, некоторые фанатики новой стройки этого нового строя, или «кибернетической глобальной всемирной деревни», даже утверждают, что не только прошлое и будущее умерли, но также сама «действительность умерла».

К чему сводится эта последняя постройка, до некоторой степени вскрывает Пьют Гингрич, председатель Палаты представителей США. Он пишет в «New Perspective Quarterly»:
«Только США могут управлять миром. Они являются единственной глобальной, всемирной цивилизацией, продолжающей быть действительной в истории человечества. Меньше чем за триста лет наша система, созданная из представительной демократии, индивидуальных свобод и свободного предпринимательства, предоставила фундаменты для самого большого экономического роста в истории».

Английский историк Арнольд Тойнби считал, что деятелями истории являются культуры, цивилизации, или, как он их называл, «большие общества». Тойнби насчитал за всю историю человечества девятнадцать таких цивилизаций (в другом месте он доводит их число до двадцати одной), из «которых в современном мире мы можем распознать безошибочно присутствие по крайней мере пяти из них».
Одной из них является наша греко-русская христианская православная цивилизация. Тойнби считал, что православная цивилизация является «сестрой близнецом» западноевропейской цивилизации. Однако, утверждал Тойнби, «сегодня» (то есть сразу после Второй мировой войны) Запад припер к стенке современные ему цивилизации и запутал их в сетях своего экономического и политического превосходства, но еще не отнял у них их отличительных культур. Теперь же нам возвещают, что этот процесс «припирания к стенке» и «запутывания в сетях» уже закончен. И в мире осталась всего-навсего одна- единственная североамериканская цивилизация.

Однако, оказывается, что одновременно всплыл Целый ряд глубоких и судьбоносных противоречий.
Во-первых, оказывается, что «единственная цивилизация, продолжающая быть действительной», создавшая за последних триста лет фундаменты для сегодняшнего «благополучия», на самом деле уже не существует, так как тот же Ньют Гингрич говорит в предисловии к своей книге «Creating a new civilization:the politics of the Third wave», что «мы создаем новую цивилизацию». Эту новую и последнюю цивилизацию несет на своем гребне так называемая «третья волна», то есть волна информатики, провозглашающая социальный дарвинизм и конец наций.

Во-вторых, если «трехсотлетней цивилизации» уже нет, то в таком случае уже нет в оригинальном виде и ее составных частей, перечисленных Гингричем.
В-третьих, сам Гингрич в своей статье в выше указанном журнале ставит вопрос о возможности дальнейшего выживания североамериканской цивилизации:
«Мы знаем, что североамериканская цивилизация не может выжить, если двенадцатилетние девочки рожают, пятнадцатилетние мальчики убивают друг друга, семнадцатилетние юноши умирают от СПИДа или восемнадцатилетние молодые люди кончают школы, не умея даже прочесть своего собственного диплома».

Признаки тревоги по этому поводу выказывают и некоторые лидеры «кибернетической революции». Клиффорд Столь (Clifford Stoll), автор книги «Sillicon Snake Oil», пишет:
«Дети проводят больше времени перед экраном компьютера, чем в разговорах со своими родителями. Я знаю одного подростка в Берклее, который сел за компьютер в три года и сегодня обладает изумительной способностью двигаться в сети Интернета, но не в состоянии вести разговора со взрослыми. Я бы мог дать имена многих «жрецов» информатики, знающих все про Интернет, но не знающих, когда его семья эмигрировала в Северную Америку».

2. ГЛАВНЫЕ ЗАДАЧИ СОВРЕМЕННОГО ГОСУДАРСТВА

Испанский философ Хосэ Ортега-и-Гассет (1883-1955) утверждал:
«Если бы нужно было определить политику одним лишь свойством, я бы не колеблясь предпочел следующее: иметь ясное представление о том, что должно быть сделано для нации с помощью государства. Государство — это только инструмент для национальной жизни. Политическая мысль должна подойди С другой стороны к этому вопросу, а именно, как организовать государство, чтобы нация совершенствовалась?
Большая политика сводится к приведению народного организма в такое положение, чтобы он мог действовать сам по себе. Государство совершенно, когда оно содействует жизненности (витальности) граждан».


Когда сегодня перед человечеством встает ряд глобальных вопросов, среди них не последнее место занимает вопрос о главных задачах современных государств на данном этапе истории человечества. В частности, о надвигающейся «волне информатики», которая должна установить единственную в мире новую цивилизацию, сведя на нет все отдельные национальные «отличительные культуры».
Итальянский писатель Умберто Эко, в газете «La Nacion» от 24 декабря 1994 года, подходит к этой проблеме и дает оригинальный ответ на вопрос о том, «как селекционировать информацию, которая уже стала чрезмерной». Раньше, говорит он, когда кто-нибудь должен был сделать какое-нибудь исследование, он шел в библиотеку, находил десяток томов на тему его исследования и читал их. Сегодня он нажимает на кнопку компьютера и получает список библиографии в десять тысяч томов, после чего нередко отказывается от изучения этого вопроса. Если же он умен, то бросает компьютерный список и возвращается в библиотеку. Умберто Эко пишет:
«Хорошо располагать таким количеством информации, но необходимо научиться ее селекционировать, не потонуть в ней. Сперва необходимо научиться пользоваться информацией, а затем употреблять ее умеренно. Наверное, это и будет одним из вопросов образования в будущем веке».
Очевидно, что организация «образования в будущем веке», могущего предотвратить угрозу антидемократического отчуждения личности от общества и обеспечить необходимое для дальнейшей жизни культуры умение селекционировать информацию, и является кардинальной задачей из всего того, что уже сегодня необходимо делать в народном организме с помощью государства.
Кроме того, государство сегодня не может упускать из виду еще одной задачи. А именно: обеспечить соответствующую подготовку культурных кадров, необходимых для дальнейшего развития культуры вообще и для научных базисных исследований в частности.

В прошлом году лидеры шестнадцати ведущих предприятий США в совместной декларации, опубликованной 2 мая 1995 года в газете «Вашингтон пост», обратили внимание общественности на роль субсидируемых государством исследований для общего развития страны. Они утверждают, что без научных открытий, сделанных в США с помощью государства, современная цивилизация выглядела бы совершенно иначе. (Они перечисляют, между прочим, прививку против детского паралича, компьютеры, реактивные самолеты, открытия в области лечения рака и т. д.) Именно эти научные открытия, утверждают они, привели США к их ведущему положению в современном мире, создав миллионы рабочих мест, подняв значительно уровень жизни населения, улучшив народное здоровье, увеличив продолжительность жизни.
Например, в 1986 году, федеральное правительство финансировало прямым путем 60 процентов всех базисных и академических исследований. Если к этому добавить, что в свою очередь университеты финансировали 27 процентов и другие общественные некоммерческие организации — 7 процентов всех исследований, то получается, что прямым или косвенным путем почти все базисные исследования финансировались государством. Причем некоторые авторы даже утверждают, что разница между так называемым «первым миром» и остальными «мирами» как раз в этом и заключается: в «первом мире» государство поддерживает культуру и науку, а не только практические, прикладные, утилитарные начинания.

В рамках этой задачи подготовки культурных кадров необходимо отметить, что само государство сможет комплектовать из этой среды свои собственные ведущие структуры.

3. НЕИЗМЕННЫЕ ПРИНЦИПЫ

Вышеприведенное утверждение французского антрополога Марка Оже, что обезличивание отношений вообще и распространение информации, в частности, между личностями, составляющими общество, угрожает самому обществу и его политическим формам, на самом деле лишь повторяет в приложении к современной обстановке считающееся классическим утверждение Аристотеля, что подлинная демократия возможна лишь там, где все граждане знают друг друга лично или, по крайней мере, могут собраться все в одном месте. Таким местом в Афинах была агора, в Риме — форум, а в Новгороде и Киеве — вечевая площадь, торжище. А сегодня, в некоторых кантонах Швейцарии основные политические решения принимаются на народных сходках в определенных, установленных традицией местах.
Аристотель для этого даже определяет идеальное число граждан полиса в 20.000 человек. Повсеместное практическое применение в рамках древней греко-римской цивилизации этого теоретического утверждения видно из того факта, что все древние городские зрелища были рассчитаны приблизительно на это число зрителей. Например, арена в Вероне и амфитеатр в Помпеях, построенные через три века после Аристотеля, были рассчитаны на 20.000—30.000 зрителей. Причем этот территориальный, земский принцип был сохранен при позднейшем создании демократических учреждений в рамках больших национальных государств, по своим размерам далеко превышающих древние полисы. Учреждения представительной демократии являются на самом деле лишь собранием представителей местных, территориальных единиц, по своим размерам, в принципе, аналогичных первичным демократиям. Например, в Англии представители в парламент выбирались на местных сходках территорий, иногда совершенно незначительных по своим размерам.

Проблема подготовки кадров для обеспечения культурной и гражданской жизни тоже занимала чрезвычайно важное место в древней цивилизации. Уже Платон говорил, что для того, чтобы государство благоденствовало, чтобы народ был счастлив в этом государстве, им должны править только специально для этого подготовленные граждане. Платон отмечал для этого три необходимых условия:
1. Эти люди должны быть хорошо воспитанными и хорошо образованными. Причем, в процессе обучения они должны жить вместе, в общежитии. Воспитание должно быть цельным и полным: религиозным, моральным, интеллектуальным, музыкальным, художественным, спортивным, военным.
2. После получения такого образования, воспитанники таких общежитии должны служить несколько лет государству как воины.
3. Лучшие из воспитанников и воинов должны затем обучаться еще и философии, то есть мудрости, а не только наукам. Лишь после этого они будут полностью культурными людьми. И только лишь они смогут хорошо и правильно править государством, возглавлять его.


Можно было бы привести и другие примеры, подтверждающие очевидную истину, что многие принципы (начала), лежащие в основе человеческой культуры и общественной жизни, являются по сути неизменными, как, например, и сами понятия демократии и республики, зародившиеся и впервые проявившиеся в рамках все той же древней цивилизации. Вообще все наши современные политические понятия, как и вся наша современная политическая терминология, были выработаны в рамках этой цивилизации.
В рамках этой цивилизации были также уточнены и основные неизменные принципы народного школьного образования и воспитания, чтобы сама цивилизация могла жить и развиваться.

4. ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИДЕИ ОБЩЕСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ

Идея правильного и целостного общественного воспитания происходит из того рассадника идей, каковым была Древняя Греция. Аристотель посвящает воспитанию одну из восьми книг, составляющих его «Политику» (из нее и взяты все последующие цитаты, которые никак не отмечены).

Греческая идея воспитания заключается в том, что оно должно быть целостным, интегральным, то есть полным, состоящим из всех необходимых составных частей. Этими частями были, в первую очередь, грамматика, гимнастика и музыка. Аристотель говорит:
«Четыре предмета обыкновенно преподаются: чтение и писание, гимнастика, музыка, а также иногда на четвертом месте и рисование».
Сегодня эти части воспитания можно было бы обозначить как интеллектуальное воспитание, художественное воспитание и физическое и военное воспитание.
Все эти части в Греции образовывали одно неразрывное гармоническое целое, сегодня трудно представляемое из-за укоренившейся в современной цивилизации привычки все анализировать путем расчленения и разделения (вивисекции).
Действительно, интеллектуальное воспитание в Греции осуществлялось в значительной мере путем изучения поэзии, каковое сопровождалось музыкой, так же как и физическое воспитание.
Аристотель утверждает, что обучение музыке не должно быть препятствием «военной и гражданской тренировке, сначала физической, а затем и теоретической». В другом месте, он описывает, к чему должно стремиться музыкальное воспитание: к благодушию, твердости и воздержанию. Он также предупреждает, что «нельзя одновременно тренировать усиленно ум и тело». (Это соответствует общему положению эллинской культуры, цитируемому Аристотелем:
«Мы всегда больше хвалим умеренность, чем крайности».)
Аристотель предостерегает против чрезмерной атлетической подготовки и критикует спартанцев за то, что «они доводят до скотского состояния детей путем тяжелых трудов», делая их, таким образом, «пригодными для выполнения только лишь одной из функций гражданина».

Аристотель отмечает различие между «дисциплинами утилитарными и дисциплинами, направляющими к добродетели, то есть неутилитарными». Он особенно защищает неутилитарные дисциплины, которые связывает с досугом и с играми: «Сама природа старается не только хорошо работать, но также и хорошо пользоваться досугом, каковой является началом всех вещей». (Нужно иметь в виду, что досуг по-гречески — «скола», откуда происходит и наше «школа»). Что касается игр, «они не являются целью нашей жизни, но предназначены для отдыха».
«Необходимо ввести игры, следя за подходящими моментами, чтобы ими пользоваться, и употреблять их как лекарство, так как они вызывают движение настpoeния, которое ведет к уменьшению напряжения, и посредством такого удовольствия происходит отдых».
Затем он говорит: «Таким образом очевидно, что в состав воспитания должны входить некоторые вещи, связанные с досугом, употребляемым для развлечений, и что такие обучения и дисциплины не имеют другой цели, кроме самих себя».
Здесь Аристотель подходит в своих рассуждениях к кульминационной точке греческой идеи целостного воспитания:
«Значит, очевидно, что существует воспитание, которое нужно давать детям не потому, что оно является нужным, а потому, что оно ведет к свободе и к благородству». И чтобы не было ни малейших сомнений в смысле этих слов, несколькими строками ниже Аристотель объясняет:
«Таким образом, главную роль в воспитании должно играть все благородное, а не скотское, так как ни волк и никакое другое животное не пойдут навстречу красивому риску, а только лишь хороший человек».

Важную роль в греческой системе воспитания играли общественные гимназии (места для гимнастических упражнений), так как «с точки зрения общественного интереса, самой важной целью воспитания было обеспечить государству в этих юношах здоровых воинов, одновременно крепких и красивых, мужественных и проворных. Под сенью гимназий велись ученые рассуждения, а дружба, этическую ценость которой ни один народ не понял так хорошо, как эллинский, — воспламеняла души и подстрекала их соперничать в добродетели и в науке». (Эрнест Куртиус «История Греции». Буэнос- Айрес, 1962, том 2, стр. 244.)
При этом необходимо подчеркнуть, что в Афинах, колыбели демократии, гражданские добродетели были неотделимы от добродетелей военных, как это еще сегодня символически проявляется в некоторых швейцарских кантонах, где право голосовать осуществляется только лишь вооруженными гражданами, с кинжалом в руках.
Этот же историк подчеркивает, что в процессе воспитания «сохранение унаследованных обычаев... и мирная сила традиции, опирающихся на религию и на многие остатки древних учреждений, имели достаточно силы, чтобы сохранять общества на своих старых фундаментах».

Таким образом развилось понятие цивилизации, противостоящей варварству, цивилизации, которая «совершенствует и украшает в одинаковой пропорции и тело, и душу». Эрнест Куртиус продолжает:
«Равновесие между телесным бытием и духовным бытием, гармоничное совершенствование всех сил и всех инстинктов природы для греков были делом воспитания. Поэтому ловкость, сноровка, сила, непринужденность и свобода, великодушие и жизнерадостность, присутствие духа были не менее важными, чем духовная культура, острота понимания, умелость в искусствах муз». (Там же, том 1, стр. 448.)

Однако такое воспитание не ограничивалось некоторым числом семейств и не было предоставлено само себе. Во всей Греции были организованы государством общественные гимназии, «с большими участками для упражнений, в тени от солнца, окруженные галереями и рядами деревьев, обыкновенно расположенными за городскими стенами, но под их юрисдикцией». (Между прочим, на тех же развалинах Помпеи, вблизи от вышеупомянутого амфитеатра, сегодня можно ясно видеть контуры построек и прочих инсталляций такой общественной гимназии.)
«Всякий, кто хотел пользоваться уважением и влиянием между своими согражданами, должен был провести значительную часть своей жизни в гимназиях. Только там можно было приобрести выправку, которой отличается хорошо воспитанный человек... это было единственное отличие человека, призванного участ- вовать в общественных делах... Это восторженное усилие для того, чтобы достичь собственной личной ценности, сдерживалось тормозом строгой дисциплины, так как закон следил за упражнениями, требуя строгого регламента, послушания старших и отказ от эгоистических капризов... нигде не признавалась голая сила и никому не позволялось участвовать в праздничных играх без предварительного подчинения регулярному воспитанию». (Там же, том 1, стр. 449.)

В Афинах существовали три общественные гимназии. Одна из них, на северо-востоке города, находилась рядом с храмом Аполлона Ликийского, и посему называлась «Лицеем», или, вернее, «Ликием», в более правильном византийско-русском произношении. (Само слово «ликос» значит — волк, а статуя Аполлона Ликийского была копией статуи из рощи, именовавшейся «волчьей», т. е. «ликийской»).
В коридорах вокруг арены Лицея, Аристотель основывает свою философскую школу в 335 году до Р. X. От этого имени и происходит название кадетских корпусов в Аргентине и в других испанских странах («Лисео милитар», военный лицей).

5. ИСТОРИЯ КАДЕТСКИХ КОРПУСОВ

Наилучшими примерами воплощения в современных условиях этих неизменных начал правильного цельного школьного образования и воспитания были русские кадетские корпуса.
Уже в XV и XVI веках в России существовали полки дворянских детей, которые даже принимали участие в качестве вспомогательных частей в военных действиях. Эти полки и являются прямыми отечественными предшественниками русских кадетских корпусов.
Однако само слово «кадет» французского происхождения и по своему общему смыслу обозначает «младший». В свою очередь, это французское слово происходит от уменьшительного «капдет» на гасконском наречии, производного от латинского «капителлум», что буквально значит «маленький капитан» или «маленький глава». Таким образом, более точный смысл этого слова в данном случае гласит: маленький или будущий возглавитель.
В дореволюционной Франции так назывались дети дворян, которые начинали свою военную службу в низших военных чинах, а также и дети выдающихся семей, которых с малолетнего возраста записывали в военные части, а затем уже взрослыми производили в офицерские чины. Соединение во Франции этих «кадет» в роты или в специальные школы для военной подготовки и было зачатком современных кадетских корпусов, которые в разных странах и в разные эпохи также назывались «военными гимназиями», «кадетскими школами», «военными лицеями» и «военными училищами».
Эти три названия греческого происхождения (гимназия, школа и лицей) ясно указывают на первоначальные истоки идеи целостного (интегрального) воспитания, под внешним видом военного воспитания.

В музее «Дорогой корпус» российских кадет в Париже сохранялась гравюра, на которой воспроизведен один документ 1682 года, подписанный королем Людовиком XIV, в котором содержится текст учреждения первых кадетских корпусов.
«Учреждение кадетских рот. Во время стольких славных кампаний король, учитывая необходимость располагать многими офицерами, основал во многих местах своего королевства роты молодых людей, сыновей дворян или людей дворянского сословия, которым дал имя кадет. Их обучали всем военным упражнениям. Когда их считали пригодными для командования, их назначали офицерами в армию. Эти роты, так же, как и другие школы, в которых обучали военному искусству, постоянно поставляли очень хороших подданных».

На гравюре изображена медаль «Militae Tirosinium» (обучение военному делу). На одной стороне медали, под изображением короля Людовика XIV надпись: «Ludovicus Magnus Rex Cristianissimus». На другой стороне медали изображены две походные палатки, со строем кадет, перед которыми стоит группа офицеров. Снизу надпись на латыни: «Nobiles educati munificencia principia» (журнал «Кадеты», № 3, май 1948 г., Париж).

Знаменательно, что в данном случае, в самый момент создания кадетских корпусов, обучение военному делу отождествляется с воспитанием начал великодушия (munificencia происходит от munus, что значит дар, подношение). Речь идет о великодушии, с которым, например, молодой римский воин бросился вместе со своим конем и всем вооружением в разверзшуюся во время землетрясения яму, чтобы «ублажить гнев богов» против Города, со словами, что его личная жертва является самой благоприятной для богов, так как в Риме нет более ценных даров, чем жизнь молодых воинов.
Такая жертвенность и такое великодушие содержат сами в себе награду, ибо dulce et decorum esto pro patria mori. Затем, уже после прихода христианства, это великодушие приобретает новое измерение, как, например, в случае святого Маврикия, который принес себя и своих солдат Тебанского легиона в жертву, чтобы избежать поклонения идолам. Как христианин, он не мог поклоняться идолам, а как солдат он не мог ослушаться приказа.
Название «кадет» вскоре переходит в Пруссию, где в 1717 году основывается «Берлинская кадетская школа», в составе 100 кадет. Затем в Германии возникает еще несколько кадетских школ или корпусов.

Еще до этого Петр Великий основывает в Санкт-Петербурге «Школу навигацких и математических наук», которая со временем превратится в Морской корпус. Первый пехотный кадетский корпус в России был основан в 1732 году племянницей Петра Великого, императрицей Анной Иоанновной, по инициативе генерала Ягужинского.
Генерал Ягужинский, сын бедного сельского учителя, был денщиком Петра Великого, затем стал генералом, графом, министром и, наконец, послом в Берлине, где он и познакомился с только что основанной «Берлинской кадетской школой». Причем, именно в России кадетские корпуса поначалу были задуманы не как специфические военные школы, только для подготовки военных кадров, а как школы для подготовки высоко культурных граждан, пригодных для служения на всех поприщах государственной и общественной жизни.

Всего в России в XVIII в. было основано 4 кадетских корпуса, в XIX в. 22 кадетских корпуса, и в XX в., до Первой Мировой войны, 4 кадетских корпуса. Затем, во время гражданской войны, на территории под Русской армией, под командованием генерала барона Врангеля, было основано еще 2 кадетских корпуса. Четыре кадетских корпуса эвакуировались из России с Русской армией. Первый Русский Великого князя Константина Константиновича кадетский корпус был основан на территории братской Югославии и просуществовал до 1944 года. Это единственный случай в истории мира, что военное учреждение одной страны существовало на территории дугого государства. В нем учился и автор этой статьи.

Сегодня в Зарубежной Руси еще живет около 300 кадет, в большинстве своем учившихся в русских зарубежных кадетских корпусах, хотя еще живет и некоторое количество кадет, эмигрировавших из России три четверти века тому назад. Они организованы в объединения кадет в разных странах, до сих пор играющие ведущую роль в русской эмиграции. А в России сегодня стихийно возникают новые кадетские корпуса, что само по себе подтверждает жизненность этой формы цельного образования и воспитания.
Формы, несомненно, могущей способствовать сохранению и развитию отличительных культурных ценностей нашего отечества, в рамках всемирно устанавливаемой «глобальной деревни». Государство тоже никак не может пройти мимо этой задачи. Однако при этом нельзя упускать из виду, что существует реальная опасность искажения этого положительного стихийного процесса, как это весьма часто случается в подобных случаях. Посему чрезвычайно важно обеспечить подлинное восстановление традиционных русских кадетских корпусов, а не каких-нибудь суррогатов, в которых под обманной вывеской номинальной преемственности будет происходить дальнейшее реальное отчуждение от собственной отечественной преемственности.

И. Андрушкевич
Буэнос-Айрес, март 1996 года

 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
обновления: 14.11. 2005, 13.07.06