sib_k (24K)
Из журнала "Кадетская перекличка" № 34 1983г.
Магнитные бури
нашего Отечества

Донской
Императора Александра III
кадетский корпус


   Смотрите на этой странице:

  

В. Улитин - Особое значение донского кад. корпуса
Кадету
Н. Воробьев

Н.Н. Богаевский
Донскому корпусу
В. Казимиров
К столетию основания
В.С. Данилов
Второй Донской Кад. Корпус
О. Леонид Попов
В Донском Императора Александра III кадетском корпусе
Записки офицера-воспитателя
Полковник В. Н. Биркин
В Горажде
Борис Плотников
К столетию основания Донского корпуса Нонна Белавина
Почему донских казаков называют Гаврилычами
Максим Бугураев
Кадеты-донцы вернулись на Дон
Казаки - история и судьба русского казачества
Кадет-донец М.К. Букин
См. также разделы сайта:
Старый Физтех
Деревня Сомино
Раскулаченные
полярные сияния
   Назад на стр.
    -КАДЕТЫ-
   Назад на
    -XXL3-
   

Нынче мы празднуем сто лет со дня основания Донского корпуса.
Кадетский Корпус — также живое существо, в душу которого вкладывали свои духовные силы все: директора, воспитатели, преподаватели, весь обслуживающий персонал его и сами питомцы — кадеты.
Инициативная группа поздравляет всех кадет нашего Славного Донского Императора Александра III Кадетского Корпуса со столетним юбилеем основания и шлет им свои наилучшие пожелания.
Редеющие ряды наши, как и преклонный возраст, явились причиной недосгаточногэ притока статей к юбилею. Все же старанием группы и участием однокашников стало возможным отметить это событие.

Донцы! Это ваш юбилей и от вашего лица мы благодарим однокашников за участие, за присланный материал, за сердечные письма.
Особую благодарность приносим Нонне Белавиной за ее чудные стихи, в коротких, теплых словах отражающие пятьдесят лет существования Донского корпуса.
Сердечно благодарим Обще-Кадетское объединение, редактора «Кадетской Переклички» Николая Козякина за приветствие донцам и сотрудничество, давшее нам возможность отметить в печати столетний юбилей основания корпуса и Михаила Лермонтова за художественно исполненный заглавный лист.
В этом выразилась истинная кадетская спайка кадет всех корпусов.
Поблагодарим же их за то, что они есть и будут, и через них наше славное прошлое будет залогом будущего, ибо «возвращается ветер на круги своя».
1983 года Юбилейный Комитет
И. Донцов, 40 вып.
И. Квятковский, 43 в,
В. Казимиров, 43 вып.




Кадету
Н. Воробьев


Посвящается Донскому Императора
Александра 111 Кадетскому Корпусу.

Здравствуй, мальчик мой, вихрастый, непокорный!
Долго не видались мы с тобой,
Сотни верст исколесив дорогой торной
По чужой, не русской мостовой.
Помню я тебя совсем еще мальчишкой — 
Утреннюю раннюю росу — 
Ты шагал тогда в суконной шинелишке 
И с пятном чернильным на носу.

Год за годом шел обычной чередою... 
Ты мужал, и полный вешних сил, 
Легкий пух над оттопыренной губою, 
Как гусарский ус ты теребил.

Много было вас тогда в стране далекой,
Малышей с душой богатыря!
Вас в одно звено вязал девиз высокий:
За Россию, веру и царя.
Стены Корпуса, в Хабаровске, в Полтаве, 
В Питере ль в Тифлисе ль, на Дону — 
Говорили вам о старой русской славе, 
И как чтить седую старину.
Как лелеять славных прадедов заветы, 
Шелест ветхих боевых знамен, 
Имя гордое — российские кадеты 
И с сургучным вензелем погон.

А потом тебя встречал, я в ночи черной, 
Что страну покрыла пеленой... 
Милый мальчик мой, вихрастый, непокорный, 
Первым рвался ты в неравный бой.
В небе заревном пылающей Каховки
Вижу твой дрожащий силует —
Помню: с папиной «взаправдашней» винтовкой
Ты шагал, тогда в тринадцать лет.
И желая как-то скрыть фальцет высокий, 
Ты нарочно басом говорил...
Как боялся ты тогда, что ненароком 
С фронта к мамочке отправят в тыл!

В сапожищах ноги детские шагали, 
И дорог на них ложилась пыль... 
И Ростов и Перекоп тебя видали, 
Степи Сальской укрывал ковыль...

О семье своей ты ведал понаслышке, 
Или слабо помнил... До того ль? 
И все в той же рваной шинелишке, 
Ты шагал, тая печаль и боль. 
Не твои ли это слышали мы стоны, 
Твой недетский, леденящий крик? 
Не тебе ль, дружок, кокарду и погоны 
Вырезал в Ростове большевик? 
Ты, кто Белое святое наше дело 
Твердо нес на худеньких плечах, 
Чье замерзшее искрюченное тело 
Видел я в окопах и во рвах?

И сегодня в этой встрече нашей,
Мне тебя хотелось помянуть
Добрым словом и заздравной полной чашей,
Передать, что так теснило грудь.

И сказать тебе, мой мальчик беспокойный! 
Сколько не видались мы с тобой, 
Сотни верст исколесив дороги торной 
По чужой, не русской мостовой! 
Правда, помню я тебя совсем мальчишкой, 
Да ведь сколько лет-то с той поры! 
На тебе, ведь, нет уж черной шинелишки, 
Серебром усыпаны вихры.  
Лишь глаза твои, как встарь, горят задором, 
И коль в эти загляну глаза — 
На плечах опять почудятся погоны, 
Юные услышу голоса... 

Снова в прошлое мне приоткрыты двери, 
Мы с тобой опять в краю родном, 
И кадетское, как прежде, бьется сердце 
Под обычным штатским сюртуком...

Н. Воробьев.


ОСОБОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДОНСКОГО КАД. КОРПУСА
В. Улитин

Светлая память о юности далекой, молитвенная память о тех, кого уж больше нет в кадетском строю — память сердца особенно сильно говорит в юбилейные дни.
levachev (12K) Вполне естественно, что Общекадетский историко-идеологический журнал предоставил свои страницы празднованию столетия основания Донского Императора Александра III Кадетского Корпуса. Для кадет - донцов эта знаменательная годовщина дает возможность рассказать о своем корпусе, о его особой судьбе. Тем более, что история Донского Корпуса охватывает период блистательного расцвета и трагического крушения нашей общей Родины — России.

В чем же заключалась особенность судьбы Д. К. Корпуса? Смысл и значение присяги, — «Верны заветам старины» и при каких условиях она сложилась для Донских кадет? Обстоятельный ответ на эти вопросы мог бы послужить темой для диссертации об отношениях, как они сложились вначале XX века, — Дона и России. Нам же придется ограничиться общим описанием того славного пути, по которому шел Д.К.К.

В 1883 году державной волей Александра III в Новочеркасске — столице Области Войска Донского — был открыт Кадетский Корпус не такой, как все его славные предшественники. Это было ясно из того, что новый корпус не был назван, как принято, по месту нахождения. По воле самого Государя вместе с его шефством новому корпусу было присвоено название — Донской, т. е. Войсковой, казачий. Это было ново, но в то же время естественно. Для казачьих полков нужны были казачьи офицеры — командиры.
В Донском Корпусе учились сыновья, как дворян, так и произведенных в офицерский чин за воинские заслуги природных казаков и калмыков. Отсюда и внешнее оформление Донского корпуса придерживалось местных культурных и бытовых особенностей Донской Области. Конечно, общевоинский устав, программа занятий, традиции, а, главное, моральное воспитание были чисто кадетскими и общеимперскими. Тем не менре можно с уверенностью сказать, что вековой дух казачьего служения по защите государства укреплялся в стенах Донского Корпуса согласно указаниям его Царского Попечителя.
Внешне это проявлялось в том, что корпус делился на сотни, а не роты. Во главе кадетского самоуправления стоял вице-вахмистр. И для полной картины — красный лампас на параде делал четкий строй кадет неподражаемо донским. Большую роль играло и то, что в Новочеркасске было свое, вначале Юнкерское, а потом полное Военное Училище. Важность этого нельзя не дооценить. Последний начальник Новочеркасского Училища генерал П. X. Попов вошел в историю начала борьбы за Россию. Как походный Атаман, — после трагической гибели атаманов Каледина и Назарова, — ген. Попов вывел из Новочеркасска юнкеров, кадет-партизан — в свой знаменитый Степной поход, в Сальские степи.

Участники Степного похода сохранили веру в духовную силу Донского Казачества и тем помогли успешному созданию стотысячной Донской Армии атамана Краснова в кратчайший срок. Эта историческая справка как бы подтверждает преднамеченность судьбы Донского Кадетского Корпуса.

Донские кадеты с 1883 до 1920 года духовно мужали под влиянием родного им окружения. Как правило, — они проводили каникулы в своих станицах и хуторах, часто под руководством деда. Родная степь, седые курганы, донские кони в вольных табунах — весь быт простой, но глубоко традиционный, иногда староверской жизни, казачьи семьи, — все это налагало неизгладимое впечатление на детскую душу кадета, будущего командира.
Эта духовно-физическая подготовка была абсолютно необходима. Как известно, в Российскую Императорскую Армию входили 17 кадровых донских полков. Эти полки составлялись только из казаков по станицам и округам. Командир и офицеры были, как правило, только казаки. Это создавало особые отношения и взаимоответственность между офицерами и рядовыми казаками, т. к. зачастую они близки были семьями. Нужно думать, что все это принималось во внимание создателями и руководителями именно Донского Кад. Корпуса.
Двадцать девять выпусков Донского Корпуса сыграли важную роль в истории последних лет Империи. Революционные события 1905 года принимали угрожающие размеры. Царь и правительство призвали именно казачьи полки для подавления мятежа и восстановления правопорядка. Ни казак, ни его собственный степной конь не готовились к такой службе. Казачьи полки и их командиры, не дрогнув, выполнили и эту задачу. И затем до конца 17 года кадровые казаки-офицеры дали выдающихся вождей.
bogaevski (28K)Судьба Донского Кад. Корпуса была все года тесно связана с историческими событиями на Дону. Перед самым Рождеством 19- го года Корпус покинул родной Новочеркасск вместе с Донской Армией и был в полном составе эвакуирован в Египет. Выдержал все трудности и через три года снова возродился, теперь уже в Югославии. Но в 1933 году, т. е. через 50 лет со своего основания, Донской Корпус был окончательно закрыт.
И эвакуация, и восстановление корпуса стали возможными благодаря твердости кадет первого выпуска — ген. А. В. Черячукина, директора корпуса, и генерала А. П. Богаевского Войскового Атамана.

Кадетское — Верны заветам старины — пережило все испытания временем. Хранили их в стенах родного корпуса, в английских палятках на берегу Суэцкого канала, в заброшенных австрийских бараках Стрнище. Не только с честью хранили эти заветы, но и вкладывали в них веру в свободную, сильную своим страданием вечную Россию. Заветы старины — заветы чести и долга (ответственности каждого за всех), чувство гордости и вечной памяти героев за Веру, Царя и Отечество, и даже красный вензель на синем погоне — все это ценности, за которые наши братья не колеблясь умирали. А оставшиеся в живых несут почетный караул перед незримыми знаменами Казачьей Славы — обще-русского прошлого и будущего.

Прошло 50 лет, как простился с Корпусом последний кадет.
Разбросанные по всем континентам донские кадеты едины в праздновании столетия родного корпуса. О нерушимости кадетской связи крепко говорил на встрече в американском городке Покипси один из самых молодых кадет Донского корпуса:
«Большое счастье быть, жить и умереть кадетом и сознание, что ты кадет, помогало держать голову и сердце высоко». К этому ничего не прибавишь — «верны заветам старины» всегда с нами в песне донских юнкеров:



Вот эта «тоска в плену» по родине, вера в правоту своего народа и что Господь не оставит Россию — остается путеводной звездой глубоко запавшей в душу всех кадет.

В. Улитин, 34 вып.

ДОНСКОМУ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА III КАДЕТСКОМУ КОРПУСУ.
1883 - 1983
В. Казимиров

Донцы, кадеты! Немного нас уже осталось, Донского Корпуса кадет. Гордились мы погоном синим, гордились вензелем Царя, клялись служить России верно и умереть за честь ее, за Тихий Дон с былою Славой, станицы, степи, хутора...
Нам корпус был семьею дружной, началом жизни войсковой, он был для нас отец родной. А в день Святого Николая - наш славный праздник корпусной, уж до зари опешат кадеты, в парадной форме разодеты, на правом фланге трубачи, чтоб атаман наш выпускной был встречен дружною семьей, и замирал железный строй...

Потом мы пели песни дружно, — казачьей Славы времена, и мысли уносились безудержно туда, куда рвалась душа, и жажда подвигов чудесных казалась так реальна, так ясна...

Прошли года, когда войною
Пылал могущественный Дон,
Когда с нахлынувшей толпою
Врагов, за волю дрался он.
Тогда сыны его бросали
Семью родную и детей
И за отчизну умирали
Среди родных своих степей.

Прошли года... Развеяны по странам всего мира, как листья осенью сырой, — уже не собраться нам бывалой, кадетской дружною семьей.
А нынче мы празднуем год не простой, — ведь только подумать, — этот год вековой! Пусть он не веселый, — нас жизнь научила с терпеньем нести, что дано нам суровой судьбой.
Так пусть же припомнит каждый из нас, про себя, что Донец он, а не слово пустое, что взлелеяны все мы одною семьей, где учили нас чести и дружбе, и верности русским царям, а в песнях казачьих вспоминали мы Дон наш Седой.

О, Корпус Донской! Тебя уже нет, и давно — уж пол века, но верностью к Дону горя, — не забудут тебя сыновья.
Пусть мало нас с годами не поникших, не примирившихся с судьбой, но глубоко на сердце затаивших, что срок еще придет, — займется Новая заря над Русскою равниной и Дон вскипит тогда там грозными волнами...
Не для себя должны мы жить: там далеко, среди просторов вольных, все тот же Тихий Дон, заснувший русский богатырь, объятый думою глубокой, — течет среди степей, где родилась казачья слава и где возник наш корпус вековой...

И Дон, — спокойный, величавый, — он помнит верных сыновей; не мало их среди донских степей душистых и на просторах русских полегло, — за право жить свободно, за честь поруганных святынь, и за Царя, и за Отчизну, за крепких и не гнувшихся дедов. Там наши внуки молодые, для них храним мы наш девиз святой: верны заветам старины! Той старины, что деды завещали и кровью их освящены.
Им передать должны мы слово и наши бунчуки, чтоб помнили дедов суровых и ча берегах Седого Дона былую правду вознесли.

Сто лет, как Корпус основался! Так вспомним мы за чарой скромной те годы юности своей, — то было время золотое, -- оно ушло, как все уходит в этом мире, но есть нетленные дела, неугасимый вечный свет, та правда вековая, которой смерти нет; — в душе своей ту Правду носит русский человек.

Мы лишь одно звено до нашей новой смены. За них, за нашу смену, мы выпьем чару полную вина и запоем, как пели прежде:
Державной волей Александра
Воздвигнут мрачный монастырь,
Он обнесен большой решеткой
И плацем схожим на пустырь.
Но в нем не иноки святые
И не монахи в нем живут, —
Сей монастырь по всей России
Казачьим Корпусом зовут.

Припомним все, чтоб не забылось, и на скрижали занесем: все имена, кто чем прославлен, остался верным до конца Царю и вере Православной, Великой Родине своей, Казачеству степей привольных, простой и честной жизни всей.
Так в день юбилея, донские кадеты, скомандуем: Смирно! себе, и в перекличке безмолвной, в тихой молитве помянем ушедших, не доживших до этого дня. Поднимем и чашу вина, чтобы дал нам Господь еще жизни, дал нам сил и ума передать все заветы отчизны нашим будущим внукам родным, когда будут стоять они снова в строю, чтобы нами гордились они и вечную память пропели, а Войску Донскому грянули дружно УРА!

В. Казимиров, 43 вып.



К СТОЛЕТИЮ ОСНОВАНИЯ ДОНСКОГО ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА III КАДЕТСКОГО КОРПУСА. 1883-1983
(Краткий исторический очерк)

В. С. Данилов

Казачество области Войска Донского не имело своего кадетского корпуса и офицеры определяли своих сыновей на прохождение наук и подготовку к военной службе в кадетские корпуса, находившиеся в городах европейской России. В Воронежском Великого Князя Михаила Павловича кадетском корпусе было много кадет казаков, т. к. этот корпус являлся ближайшим соседом Донской Области.

Многие видные деятели Донского казачества стремились к осуществлению желания создать кадетский корпус у себя на Дону. По инициативе Войскового Наказного атамана войска Донского Генерал- Адъютанта князя Н. И. Святополк-Мирского 2-го было передано ходатайство военному министру о необходимости открытия на Дону кадетского корпуса.
Государственный Совет, рассмотрев ходатайство, высказал свое мнение о необходимости открытия Донского кадетского корпуса в городе Новочеркасске и 15-го февраля 1883 года Император Александр III утвердил предложение Государственного Совета.
На выбранном на окраине города месте, в день рождения Наследника Цесаревича Николая Александровича, 6-го мая 1885 года была произведена закладка здания корпуса. Наказной атаман, после молебна заложил первый камень и следующую грамоту:
«В царствование Императора Александра III при Августейшем Атамане Цесаревиче Николае Александровиче, Военном министре Генерал-адъютанте князе Святополк-Мирском 2-ом, Главном начальнике военно-учебных заведений Генерал-лейтенанте Махотине, Донской кадетский корпус учрежден 26-го февраля 1883 года и открыт 30-го августа 1883 года.
Здание корпуса заложено 6-го мая 1885 года. Директор корпуса Генерал-майор Левачев, инспектор строительной части полковник Покотилов, строитель полковник Залесский».


don_k_k (19K)


В августе 1886 года была закончена постройка половины здания корпуса и питомцы — кадеты заняли ее. В 1887 году уже все здание было отстроено и с переходом в него, жизнь корпуса стала входить в установленный уклад жизни кадетских корпусов Российской Империи.

В Донском корпусе было 450 кадет распределенных на три сотни: в состав первой сотни входили классы старшего возраста, второй — среднего возраста и третьей — классы младшего возраста. Учебно- воспитательное дело было поставлено на достойную высоту. Кадетам прививалась любовь к Родине, преданность престолу, понятия о чести, чувстве долга, требования дисциплины и укреплялся дух товарищества.

7-го мая 1888 года Государь, Императрица Мария Феодоровна, Наследник Цесаревич Николай Александрович и Великий Князь Георгий Александрович посетили донской кадетский корпус.
Осмотрев его, Государь Император остался очень доволен и, в лице директора корпуса, поблагодарил всех.

18-го февраля 1898 года Государь Император Николай Александрович повелел присвоить Донскому кадетскому корпусу наименование:
«Донской Императора Александра III Кадетский Корпус».

14-го ноября 1903 года Донскому корпусу было пожаловано Государем Императором Николаем II знамя, а 6-го мая 1907 года Знамя было освящено и торжественно вручено директору корпуса Генерал- майору Лазареву-Станищеву. Великий Князь Константин Константинович поздравил корпус с этим исключительным событием телеграммой:
«Искренне поздравляю славный Донской корпус с принятием Высочайше пожалованного знамени. Да послужит вручение святыни еще большему развитию в сынах Тихого Дона чувства любви и преданности Государю Императору и Родине. Константин».

Великий Князь Константин Константинович, будучи главным начальником военно-учебных заведений, неоднократно посещал корпус и его пребывание среди кадет и общение с ними производило незабываемое впечатление. Кадеты очень любили своего Августейшего Начальника.

30-го августа 1908 года исполнилось двадцатипятилетие со дня основания Донского Императора Александра III кадетского корпуса. Празднование юбилея произошло 6-го декабря в день храмового праздника корпуса и проведено было в торжественной обстановке.

Следующие четверть века внесли в жизнь корпуса трагические потрясения, связанные с разразившейся над нашей Родиной революционной бурей. В 1917 году, 2/15 марта Государь Император Николай II подписал акт отречения и сложил с себя верховную власть. Организовавшееся Временное правительство под председательством кн. Г. Е. Львова постановило переименовать кадетские корпуса в «Гимназии военного ведомства». Восстание большевиков, продолжающиеся беспорядки в городе, уход многих кадет из корпуса в формирующиеся отряды для борьбы с большевиками, — создало положение, принудившее закрыть корпус, а оставшихся кадет отправить по домам.

После освобождения города Новочеркасска от большевиков, по распоряжению Войскового атамана генерала П. Н. Краснова, 4-го мая 1918 года корпус был восстановлен и ему возвращено название:
«Донской Императора Александра III Кадетский Корпус».
На юге России шла с переменным успехом гражданская война и когда фронт приблизился к Новочеркасску, 22-го декабря 1919 года Донской корпус почти в полном составе покинул город. Походным порядком, преодолевая все трудности и лишения, после тяжелых и длительных переходов, корпус прибыл в Новороссийск. 22-го февраля 1920 года на пароходе «Саратов» англичане эвакуировали Донской Корпус в Египет, где он был размещен в лагере на берегу Суэцкого канала вблизи города Измаилия.

Отставших во время перехода корпуса из Новочеркасска в Новороссийск, заболевших и лежавших в госпитале кадет и служащих корпуса командир 2-ой сотни генерал-майор Рыковский (отставший по болезни), — собрал в одну группу и в первых числах марта 1920 года вывез в Крым. В городе Симферополе кадеты были помещены в небольшой вилле. После приказа Главнокомандующего генерала П. Н. Врангеля об отчислении из рядов армии всех учащихся, в Симферополь начали прибывать с фронта кадеты и помещение виллы становилось тесным. Летом корпус был переведен в город Евпаторию и размещен на берегу Черного моря в большом, трехэтажном особняке и, находившемся в саду, флигеле.

Вывезенные из Новороссийска отставшие кадеты, персонал Донского Корпуса и кадеты прибывшие из армии образовали отделение Донского кадетского корпуса, которое позже получило имя «Второй Донской Кадетский Корпус». К осени 1920 года в этом корпусе было до 120 кадет, около 20 питомцев в пансионе и 15 лиц воспитательского и педагогического персонала. Директором корпуса был генерал-майор Рыковский.

Русская армия истощенная непрерывными боями, не имевшая пополнения, не выдержав натиска красных полчищ, — с боями отходила к Перекопу.
29-го октября 1920 года, генерал барон Врангель- учитывая безнадежность положения армии, издал приказ об общей эвакуации. В Евпаторию пришли пароходы и стали на якорях на внешнем рейде. 2-го ноября 1920 года, рано утром, Второй Донской Кадетский Корпус погрузился на пароход, который на следующий день вышел в море, взяв курс на запад. Около месяца стояли в водах Босфора, где корпус перегрузили на пароход «Владимир».

8-го декабря 1920 года Второй Донской Кадетский Корпус прибыл на пароходе «Владимир» в бухту Адриатического моря Бакар, а 27-го декабря, после выдержанного срока карантина и прохождения формальностей корпус был перевезен товарным поездом на север Словении в лагерь Стрнище и размещен в двух деревянных бараках, не имевших никаких удобств даже для примитивной жизни. Во время войны 14-го года в этом лагере содержались военнопленные. Лагерь был расположен в долине и окружен лесами, вблизи проходила железная дорога.

perret (14K) В ноябре 1921 года Второй Донской кадетский корпус был переведен из Словении в Герцеговину и размещен в старой крепости на границе Черногории и Герцеговины, расположенной около маленького городка Билече, в невероятной глуши, в 30 километрах от железной дороги.
Кадетский корпус был разбит на три сотни и каждая сотня заняла отдельное двухэтажное каменное здание, бывшие казармы солдат гарнизона крепости. Постепенно жизнь корпуса налаживалась и входила в нормальную колею. Корпус получил права средних учебных заведений королевства. В основу устройства внутренней жизни корпуса и воспитания кадет были приняты принципы кадетских корпусов Императорской России. Королевство отпускало средства на содержание корпуса.

В 1922 году англичане расформировали находившийся в Египте Донской Императора Александра III кадетский корпус. Кадет младших классов перевезли в Турцию и определили в английскую школу в Буюк-Дэрэ, расположенную в здании летней резиденции русского посольства; кадеты постарше уехали в русские гимназии в Чехию и Болгарию, а кадет шестого класса отправили в Атаманское казачье училище. Приказом Войскового Атамана генерала А. П. Богаевского Второму Донскому кадетскому корпусу было передано Державное шефство, вензель на погоны и наименование «Донской Императора Александра III кадетский корпус».

9-го декабря 1924 года, с разрешения Короля Александра I, прибыли из Шанхая в королевство С.Х.С. — Первый Сибирский Императора Александра I и Хабаровский кадетские корпуса. Сто двадцать прибывших кадет были определены в Донской Корпус.
Летом 1926 года корпус был переведен из Билече в Горажду — маленький городок в Боснии; расположенный на берегу реки Дрины. Корпусу был предоставлен бывший австро-венгерский военный лагерь, состоявший из зданий и бараков различного назначения: расположенных по обе стороны городских улиц. Семь лет продолжалась деятельность Донского Императора Александра III кадетского корпуса в этом уютном, маленьком захолустном городке, затерявшемся в горах Боснии.

В 1933 году, в год пятидесятилетия, Донской Императора Александра III кадетский корпус был расформирован и закрыт. Кадет перевели в Первый Русский Великого Князя Константина Константиновича кадетский корпус в городе Белая Церковь в Банате, — единственный, оставшийся в Королевстве Югославии кадетский корпус.

На чужбине, вдали от родных просторов Донских степей, от Тихого Дона православного, на пятидесятом году деятельности, — закончил свое существование Донской Императора Александра III кадетский корпус.
Ко дню девяностолетия основания корпуса, в 1974 году, кадеты-донцы издали книгу: «Донской Императора Александра III Кадетский Корпус», в которой на 590 страницах изложена история корпуса и занесены воспоминания кадет о проведенных в нем годах беспечного детства и юности.
Не в стенах родного корпуса суждено кадетам-донцам, волей злого рока, разбросанным по всем уголкам нашей планеты и дожившим до исторического события, — столетия открытия Донского корпуса в г. Новочеркасске, — отметить эту именитую дату, памятуя девиз нашего корпуса:
«ВЕРНЫ ЗАВЕТАМ СТАРИНЫ».

В Югославии Донской Императора Александра III кадетский корпус посетили в разное время следующие высокопоставленные лица:
Ее Имп. Величество Вдовствующая императрица Мария Федоровна;
Его Величество Александр Карагеоргиевич, Король Югославии;
Генерал-лейтенант барон П. Н. Врангель, Главнокомандующий Русской Армией в Крыму;
Генерал-лейтенант А. П. Богаевский, Атаман Войска Донского.

В годы пребывания Донского Императора Александра III кадетского корпуса в Югославии (1920 по 1933) в нем училось 618 кадет. По окончании кадетского корпуса: 162 — закончили университеты в Югославии и других странах; 5 — приняли сан священника; 41 — окончили Югославское Военное Училище; 5 — Николаевское Кавалерийское Училище; 21 — Геодезические курсы; 1 — Академию художеств; 1 — музыкальную школу.

В. С. Данилов, 35 вып.


ВТОРОЙ ДОНСКОЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС

О. Леонид Попов

После отступления белых армий через Кавказ, многие военные части были перевезены в Крым. Но много и осталось на кавказском побережье на милость красных. С Дона казаки уезжали целыми станицами и, кое- как перебравшись в Крым, большею частью обосновывались в г. Евпатории. Туда же были перевезены не успевшие эвакуироваться с корпусом кадеты Донского Императора Александра III кадетского корпуса и воспитанники Донского Пансиона. Остатки Донского кадетского корпуса помещались на даче Терещенко. Кадеты помещались в здании дачи и спали на веранде, а Донской пансион расположился з саду, причем спали ребята между деревьями просто на песочке.

Начальником Донского пансиона был полковник Фицхелауров, заведывавший этим пансионом и в Новочеркасске. Никаких занятий не было, просто полк. Фицхелауров собирал своих пансионеров в саду дачи и что-то рассказывал. Выдали форму: серые рубахи, серые брюки и парусиновые ботинки. Рубахи и брюки были из очень прочного материала, так что носили их еще и в Югославии. Кормили главным образом «бычками» и «шрапнелью». Конечно, этого было мало и кадеты были всегда голодные.

Директором корпуса был ген. Рыковский. Каждое утро полковник Какурин выводил сотню на берег моря, недалеко от дачи и кадеты должны были купаться.
В корпус все больше и больше прибывало кадет и начало уже холодать. Тогда кадет перевели в комнаты дачи и разделили по классам в спальни. Командиром сотни был полковник Какурин, а воспитателем нашего первого класса стал полковник Лукьянов. Появились преподаватели: Абрамцев, Чекомасов и др. У нас в первом классе сначала было девять человек. Начались строевые занятия и немного лучше стали кормить. Еще летом посетил корпус Донской Атаман ген. Богаевский. Нас всех выстроили на веранде дачи и Атаман сказал нам, что надо учиться и постараться не бегать на фронт, а быть в своем корпусе и вести себя, как полагается кадету. После этого нам выдали погоны, но без трафарета.

Осенью пошли слухи, что нас куда-то перевезут и стали пускать в отпуск тех, кто имел родителей в Евпатории. Начались занятия по классам. Учебников не было. Нам выдали тетради и карандаши и мы записывали, что нам говорили преподаватели.

Однажды нас всех собрали на веранде — мы уселись на полу, а перед нами на стуле сидел наш «дедушка» ген. Рыковский, который сообщил, что нам скоро выдадут полушубки, папахи, мешочек с продуктами и пойдем мы пешком в Севастополь для посадки на пароход. Все это было сказано так ласково, как будто отец говорил своим детям. На следующий день нас отпустили в отпуск на несколько дней, и по возвращении обнаружили, что несколько кадет не вернулись в корпус. Они, видимо, остались у родителей.
Через некоторое время нас опять пустили в отпуск и, будучи дома, я вечером услышал сигнал тревоги из корпуса. Немедленно я побежал в корпус, а там уже выстроили всех по классам, затем повели в цейхгаус, где каждому выдали черную папаху, кусок мыла, кусок хлеба и небольшой мешок. Рано утром еще до света напоили чаем с хлебом и, как только рассвело, повели на пристань под охраной первой сотни, которая имела винтовки.

Пароходы не подходили к самой пристани и сначала мы грузились на большие баржи и с них уже перегружались на пароход «Добыча». Из нашего класса в сорок человек к погрузке прибыл только 21 кадет. На «Добыче» мы с большим трудом, без пищи и без воды, добрались до Константинополя, где нас перемещали с одного парохода на другой и в конце концов попали мы на «Владимир», на котором и прибыли в Югославию (С.Х.С.), сначала в Бакар, а потом в лагерь Стрнище.

Здесь наш 2-ой Донской кадетский корпус развернулся в две сотни: 1 сотня в одном бараке и 2-ая — в другом. Нашим командиром второй сотни был войсковой старшина Панков, начавший нас приводить в порядок: завел строгую дисциплину, что не мешало ему очень заботиться о кадетах.

В Стрнище корпус посетил Донской Атаман генерал Богаевский и председатель Донского правительства Н. М. Мельников.

Летом в лагере Стрнище нас кое-как приодели и тогда наш класс в составе 21 кадета со своим воспитателем полк. Лукьяновым отправился пешком в город Птуй, где мы и снялись у фотографа. Из них окончили корпус только двенадцать человек в том же выпуске.
В лагере Стрнище мы сначала носили летнюю форму из Евпатории, а потом получили форму бывшего Мариборского австрийского корпуса, а еще позже солдатскую форму американской армии. Летом в лагерь Стрнище к нам прибыл новый директор корпуса генерального штаба генерал Бабкин, а наш «дедушка» генерал Рыковский, к большому нашему сожалению нас покинул.

Генерал Бабкин завел очень строгую дисциплину. Начались занятия на опушке леса. В 1921 году нас перевезли в город Билеча, где через некоторое время был назначен директором корпуса генерал Перрет. В 1922 году, приказом Донского Атамана наш 2-ой Донской кадетский корпус был переименован в «Донской Императора Александра III кадетский корпус».
Наш 39-ый выпуск был последним выпуском, где были кадеты поступившие в корпус еще в России.

О. Леонид Попов, 39 вып.


К СТОЛЕТИЮ ОСНОВАНИЯ ДОНСКОГО КОРПУСА

Нонна Белавина
Судьбою мы рассеяны по свету 
И в разных странах издавна живем, 
Но вечно помним, старые кадеты, 
О незабвенном корпусе своем.

И в ЭТИ дни и с радостью и с болью 
Припомним благодарною душой, 
Как век назад по Высочайшей воле 
Основан был наш корпус дорогой.
Как осчастливил, Александр Ш 
Новочеркасск и весь привольный Дон. 
И стали свято все казачьи дети 
Хранить наш синий с вензелем погон.

Но налетели тучи грозовые 
И погасили радость и тепло, 
И горькое прощание с Россией 
Могильным камнем на душу легло.

Потом пошли чужбинные дороги, 
Босфора волны, синь чужих небес, 
Пески пустынь, Египет...И в итоге 
Билеча, в Королевстве С.Х.С.

Затем Горажде... Улички кривые, 
Суровость гор Боснийских на семь лет... 
Но был наш корпус. В нем была Россия. 
И горд и счастлив был Донской кадет.

Увы! покоя нет на этом свете:
Вновь налетел войны жестокий шквал...
Прошли года... Мы празднуем столетье 
С тех пор, как царь наш корпус основал
И хоть давно покинули мы стены 
Родного корпуса, как и родной страны, 
Вовек Донцы не ведают измены:
«ВЕРНЫ ЗАВЕТАМ СТАРИНЫ». 

1983 год.                             
Нонна Белавина.



ПОЧЕМУ ДОНСКИХ КАЗАКОВ НАЗЫВАЮТ ГАВРИЛЫЧАМИ
Максим Бугураев

Памяти Максима Константиновича Бугураева, полковника Донской артиллерии, окончившего Донской Императора Александра III Кадетский корпус в 1910 году, редактора нашей книги: «Донской Императора Александра Ш Кадетский Корпус». Истинного сына России и Дона. пазака доброго — мы помещаем его рассказ, написанный им в 1909 году.
Донских казаков несших службу на Кавказе и Закавказье, иногда в шутку, а порой и в упрек называли Гаврилычами. Объяснения этому прозвищу кавказцы давали различные.
Они называли донцов Гаврилычами потому, что казаки вообще величают друг друга по отчеству — это один вариант, а другой следующий:
В отечественную войну граф Матвей Иванович Платов в числе многих писем с Дона получил одно за подписью Гаврилыч.
Письмо это было передано командиру лейб-казачьего полка, генерал- адъютанту графу Орлову-Денисову, который прочел его вслух Императору Александру I. Государь похвалил патриотические чувства, выраженные в письме, благоволил сделать это письмо гласным в войсках, почему оно и было дословно отпечатано на листках в главной квартире. После этого Император, встретив атамана Платова, спросил его:
«Не пишет ли тебе еще чего с Дона почтенный Гаврилыч?»

С этого времени стали спрашивать начальников Донских казаков о том, что пишут и что думают Гаврилычи, а немного позже и в войсках стали величать стариков донцов «почтенными Гаврилычами». После отечественной войны устами славных военачальников перенесено это почтенное название и на Кавказ.

Вот дословная копия с письма почтенного старика Донца Гаврилыча, которое соблаговолил выслушать в Бозе почивший Император Александр I.

Серединской станицы казака Ермолая Гаврилыча к Атаману своему Матвею Ивановичу.
Отец ты наш Матвей Иванович!
Давно мы от тебя, отца, грамотки не видали, что победил ты Государь, рать силу неверну, что не столько ты их в полон побрал, сколько нанизал их на наши Донские копия булатные, — мы старики.. Государь, от онаго ожили и Спасу со Пречистою поклонилися за тебя и за детей, Им помолися. Даруй, Господи, победу Царю Русскому, помогай Ты его воинству, нам казакам дай потешиться в поле чистом со злодеями! Вот, тебе, Матвей Иванович, научило ей нас сердце казацкое!
Государь ты наш! Есть у нас горюшко, хоть не горе, а лишь смех один. Наш Макар Федырыч (атаман Серединской станицы) ездил с Дона в ближнюю губернию и привез нам весть, что в каких-то басурманских бумагах писано, что дивится Хранц, как мы мужики простые с бородами в кафтанах долгополых, завсегда ему ребра перещитывали.
А мои, дескать, люди умные, изо всех народов самый храбрый и великий, разумеют де и построить крепость и приодеться перед бабами задать выпляску, и мост навести, и в цель стрелять.
То-то, Государь, пословица не даром есть: на всякого мудреца есть много глупости. С крепостями да с их плясками не далеко залетят они.
Мы, отец, и простой народ, а бывали уж и в Турции; были в Пруссии и Персии, у Цесарца и в Швейцарии, что Польша — у нас казаков, на ладоночке!
Были мы и в Тальянской земле, мы видали их балванов точеных.
Не защитит вас, окаянные, идол пакостный, если вы забыли Царя небесного! Мы с бородками и долгополые, а Отцу Богу мы веруем, от него ведь нам и помощь то! Как ударим мы на неприятеля, думаешь, что не Матвей Иванович на борзом коне впереди летишь, а что сам нас Бог на войну ведет.

Ах, вы глупые люди, неразумные! Ну, чему же дивитесь нам, что деремся мы без трусости? Эка притча! Мы деремся ведь и за дом, и за детей, за Царя и веру православную. Вы деретесь за звездочку, за золото, да за Бову королевича.
Глянь-ка, Хранц, как живем мы на святом Дону? У те волосы подымутся! Будешь ты долтать дуракам одним, что загонишь Русь в холодную Сибирь.
Проговаривал ты, что нельзя нас, ни наших обычаев, ни в какой умной земле терпеть. Да земель-то ваших нам не надо: нам мила земля казацкая, широка, длинна земля Русская! Вот сказал ты, Хранц, правду истину, не любы вам наши обычаи, что мы любим Царя, Веру и Отечество. Ты привык видеть только трусов да изменников, притупилось твое жало острое о тверду грудь закаленную. Глянь ка, изверг, как живут у нас!
Лишь подымется парень на ноги, уж сидит он на коне борзом, ездит по полю, забавляется и Российскою землею потешается. Ах, ты, Господи! дай силы! — крепости на коне скакать, разгуляться, Донским копьем с неприятелем поразведаться, умереть за землю русскую.
Придет время молодцу обабиться, девки знают парней всех по пальчикам: тот румян идет, как маков цвет, тот лишь поступью молодецкою четырех Хранцев в полон возьмет: а под тем и конь его лихой словно, как осинов лист дрожит! У того копье булатное, и седличко черкеское, и подпруга шелка ярого. Наши девки парней не на день и не на ночь одну любят, а до гробовой доски.
Придет время молодцу, по приказу Царя белаго собираться в путь против извергов: наш казак того лишь только ждал! Молода жена коня его ведет, дети саблю его тащат; а старик то со старухою, Бог избави, чтоб заплакали!
Заведут сына во зеленый сад, перекрестят его до Троицы, и дадут ему Ангела-Хранителя. Ты служи, сын, верой и правдой; добывай себе ты почести, ты утешь нас стариков седых.
У старухи все уже приготовлено: сшита сумочка из бархата, из того самого, который муж ея сорвал с плеч паши турецкого, и повешена та сумочка на шолковом тонком поясе красной девушки Черкешенки. Старик взявши горсть сырой земли, кладет в сумочку бархатную. Вот тебе, сын, благословение, вот тебе земля Дона тихого: с ней живи и умри на ней.

Не прогневайся, отец, Матвей Иванович, что пишу к тебе такую речь простую, казацкую! Все мы знаем, отец-батюшка, что и ты изволишь носить на твоей груди богатырской корешки из твоего сада земного. Корешки ведь с Дона тихого, а мы там с тобою родилися.
Эх! бывало во чужой земле приключилась немочь лютая; разведешь щепоть земли Дона батюшки в воде свежей, выпьешь — как ни в чем не был.
А другого морят разными кореньями. Лечит нас наш милый Дон. Вспомнишь мать, отца, детей своих, хоть из мертвых приподымешься!
Ах! бывало пишешь грамотку: Ты, отец мой, родна матушка! мне не надо злата, серебра, надо мне ваше благословение, вы не шлите мне казны златой, вы пришлите мне воды Донской; почерпните вы хоть скляночку, поклонитесь Дону милому! Смотришь, уже летит гонец, окунулся он в воде Донской — заросли раны тяжелые, хоть опять за саблю острую! Вынимае скляночку из торбы он: вот, Иван, благословение! Отец, мать и дети живы все! Не поверишь и ушам своим, не поверишь и глазам своим! Чуть губами лишь приложишься ко святой воде Дона милаго — ну, иди теперь супостат сюда! Силен Дон и силен Русский Бог!
Вдруг случится замирение — казаки наши на Дон пошли; в деревнях им поклоняются, в городах им удивляются. А нам, батюшка, ведь в зачест-то! Вот и к Дону приближаемся; пыль столбом и солнце скрылося, только слышен стук сабли с копьями. Едут! едут наши станичники! все навстречу, все и стар и млад! Вот бывало и подъедем мы, не к родителям и не к женам своим, а подъедем к храму Божьему. Тут стоят уж и старики-то все, с булавами и с хоругвями. Нам поклон и мы поклон. В церкви Божьей все устроено: в патрахели и уж в ризах поп, а дьячки стоят по крылосам, воспоют «Тебе Бога хвалим!»

Мы ко Спасу и к угодникам все пойдем да в ноги им! Развернись, казна отбитая! Богу слава, ты ему же в дар! А из церкви лишь домой идти: уж стоит мой конь у паперти, его держит молода жена; как падет она коню на груди, упадет перед ним жена на землю, — уж спасибо тебе, верный конь, что донес ко мне хозяина! Тебе есть овес из моих лишь рук, на реку водить тебя одной лишь мне, не носить узды ременныя, я сплету тебе узду шелковую. Смотришь, дети уж ласкаются с дротиком и булатною саблею, чистят их, да чем же ведь? Чистят их Донским песком! Ну, бывало, ах, отец ты наш! прослезимся — хоть и стыдно бы.

От чего же все это держится, от чего мы любим тихий Дон? Ты отец наш, ты нам батюшка, любишь Русь и любишь Дон святой! Ведь мы ведаем все, что ты ни делаешь, знаем мы, что нет ни гонца, ни посла от вас, чтоб ему ты не приказывал: поклонись Дону Ивановичу; ты напейся за меня воды его; ты скажи, что казаки его служат верою и правдою. А ведь это то нам, батюшка, слаще меда, слаще сахара!

Ну да как же нам не любить нашу родину, не любить нам Дона, батюшки? Супостаты нечестивые! Не дивитеся вы этому! Дорогова у нас много есть; нам земля тяжелее золота, нам вода вкуснее ваших вин! Атаман у нас казак Донской, на земле нашей родился он, а в воде нашей в купели был. Не под стать нам ваши наровы! Вы умнее нас, ну так и быть! Люди умные! мы вам не завидуем. Глянь-ка, что у нас приключилося!
Молодой казак привез дьявольское стекло, что зовут у нас лорнетками. Ну, на что нам дрянь эта? И без стекол делать мы научены. Засадил парня в темную, пусть ка посмотрит он в стекло свое! Не вози ты нам, молокососишко, французских злых обычаев. А другого было дернуло нарядиться в ваше платьице кургузкое; старики поосерчалися, содрали с него платье пахабное да досталось и плечам его! Ай, спасибо, Матвей Иванович, что ты держишься старинушки! Помогай тебе, Государь, небесный Царь!
Ты нижи копьем за границею, ты щелчки давай молокососишкам, что задумают стариков седых на французской лад перестраивать.

Да я долго закалякался! У тебя, отец, дела куча есть!
Ты злодеев бьешь, а нас милуешь; на чужой стороне города берешь, а у нас на Дону ты строишь их. Так прости же нас, Государь ты наш!
Будь здоров и люби ты нас!

Затем писавый Ермолай Гаврилыч — земно кланяюсь


Максим Бугураев, 1909 год.


БОРИС ПЛОТНИКОВ

В Горажде


из выступления на съезде в Санкт-Петербурге (КП № 66-67, 1999):

В 1929 году моя мать отвезла меня в затерянный где-то в Боснии, в Югославии, провинциальный городок Горажде, где в то время существовал Донской Императора Александра III кадетский корпус. С малых лет, окруженные русским укладом и бытом, там впитывали в себя кадеты глубокую любовь ко всему русскому, и корпус являлся как бы островком России, сумев воспитать русскими сотни молодых людей и подготовить их к суровой жизни и к предстоящим тяжелым испытаниям.
За спиной у Донского корпуса были бурные, часто критические этапы — Симферополь, Евпатория, Буюк-Дэрэ,Тель-ель-Кебир, Измаилия, Стрниште, Билече. Только в Горажде в 1926 году окончились скитания, и до 1933 года под сенью Императора Александра III делалось там дело, начатое в Новочеркасске в 1883 году.

Я попал в Горажде точно так, как попал в Белогородскую крепость в свое время Петр Андреевич Гринев из «Капитанской дочки» Пушкина. Реку Яик заменила река Дрина, на берегах которой стояло здание корпуса.
Был там и Иван Кузмич Миронов в лице моего воспитателя, однорукого капитана Павла Ивановича Лаврова. Была и капитанша — супруга Павла Ивановича, которая всем нам малышам старалась заменить мать, помогала готовить уроки, наказывала за проказы и угощала чаем с булкой за хорошие отметки, отрывая на это средства из своего скромного бюджета. Маши у Лавровых не было, но был своего рода Пугачев.

Капитан Лавров умер славной смертью — его расстреляли большевики по прибытии своем в Югославию в 1945 году. Когда призвали его к допросу, то ответил он, наверное, следователю словами Ивана Кузьмича: "Ты мне не государь, а вор и самозванец", — и махнул следователь белым платком и расстреляли капитана. Да упокоит Господь душу его со святыми на Руси просиявшими!

Директором корпуса был боевой генерал Евгений Васильевич Перрет, георгиевский кавалер, повелевавший в двух страшных войнах судьбами тысяч бойцов, а сейчас имевший под своим началом горсточку детей, юношей и офицеров.
Нашим корпусным священником был другой георгиевский кавалер протоиерей Иван Федоров с крестом на Георгиевской ленте, заслуженной на крейсере "Память Меркурия".
Боевой генерал Петр Еманов, командир 3-й сотни, опаленные порохом Каховки и Перекопа полковники Владимир и Яков Рещиковы, преподаватели — блестящий полковник Генерального штаба Сергиевский, профессор Седлецкий и мой дорогой учитель русского языка Михаил Владимирович Тычинин, строгий Солошенко, наш друг в беде фельдшер Гаврило Мартынов и простой казак каптенармус, выдающий нам огромные, не по ноге солдатские ботинки, вахмистр Вербицкий.

Да простит мне Господь, что не упоминаю я всех русских людей, давших нам то богатство, которым обладали они в таком неизмеримом количестве — они дали нам Россию, которой гордился Державин, которую воспевал Пушкин, в которую верил Тютчев... Благодаря им на далеких берегах Дрины мы стали русскими. Они дали нам тот язык, который в те далекие годы был нам "поддержкой и опорой, наш великий, могучий, свободный и правдивый русский язык".
В далекой Горажде генералы, скромные полковники и капитаны, простые фельдшеры и вахмистры исполняли долг, "завещанный им от Бога", и мы, горсточка донских кадет, свидетельствуем сегодня об этом в златоглавой Москве и в блистательном Петербурге перед всем честным народом.

Был у нас "дядькой" в приготовительном классе вице-вахмистр и "казак душою" Павел Глушенко. При первом же знакомстве с ним мне стала ясной моя роль в предстоящей с ним игре — он будет казаком, а я буду разбойником. Он был моим первым учителем. При его помощи и крепкой руке я стряхнул с себя все разбойничьи повадки и по сей день уважаю чужую собственность, люблю казачьи песни и страдаю, когда казаков обижают свои и чужие...

Маленькая Горажда в то время была странным городом. Тогда она была русским островком в окружающем его магометанском мире. Можно сказать, что полгорода было русским. Всюду слышалась русская речь, то и дело звонили колокола (вернее, рельсы, которые их заменяли), по узким кривым улицам спешили куда-то русские офицеры в форме, близорукие профессора в пенсне, пожилые и молодые русские женщины, и всюду шныряли кадеты всех возрастов — маленькие, большие, в отдельности или в строевом порядке. А совсем рядом ходили здоровенные башибузуки в огромных шароварах, с кинжалами, а иногда и с допотопными пистолетами за поясом, женщины с лицами, закрытыми черной чадрой.
Позвольте же мне ввести вас в странный мир Горажды на миг, на пятнадцать минут, данный мне для сегодняшнего доклада.
Вот корпус в полном составе идет на военную прогулку - Впереди шагает седой полковник Николай А Чудинов, за ним наш духовой оркестр со своим капельмейстером Собченко, дальше наши вице-урядники, отбивают шаг щеголи-молодцы первой сотни, а за ними бодро марширующая вторая сотня и отстающая, не в шаг, третья, с малышами, беспогонными приготовишками в хвосте. А совсем сзади, за стройной колонной, наш обоз, уж совсем беспардонная штатская компания с фельдшером во главе, с его главным лекарством, неизменным йодом, которым мажутся беспощадно у нас раны, болячки и в особенности воспаленные гланды.
Последними спешат и спотыкаются, отстают и пьют лимонады наши корпусные дамы в платочках и с зонтиками.
Гремит походный марш, ухает в такт большой барабан и трещит маленький, и бьют в литавры, а в промежутках раздражает слух правоверных мусульман залихватская солдатская песня:

Взвейтесь, соколы, орлами, 
Полно горе горевать, 
То ли дело под шатрами 
В поле лагерем стоять.... 
Раз, два. Раз, два...

И у всех, у малых и больших, сердце сжимается как-то странно, и новое чувство, появившееся впервые здесь, в этом резервном батальоне отступившей армии, овладевает нами. Мы ее остатки! Мы та дивизия, которой нет у Папы Римского, готовы к бою, готовы сложить свои обстриженные под ноль головы "за Русь святую и за Царя"! Это чувство и желание настолько заразительно, что овладевает оно и моими одноклассниками, сербом Велимиром Йовановичем, и татарином Херсоном Чюрюмовым, и хорватом Антоном Паращаком!
Но не только днем беспокоим мы правоверных мусульман. Раз в году, в полночь, все мы идем крестным ходом с хоругвями и с иконами под громкий колокольный перезвон наших колоколов по улицам города. И дойдут наши песнопения каким-то таинственным образом до российских далеких полей. О военной прогулке и о крестном ходе расскажут там воробьям да воронам журавли, которые пролетают на север высоко над Гораждой по своим неведомым нам воздушным дорогам... В России в то время разговаривать с иностранными журавлями запрещалось, и никто не знал о существовании в далекой БОСНИИ Донского Императора Александра III кадетского корпуса.

Зимний морозный вечер в Горажде, небо усеяно яркими звездами, которые сияют сейчас и над Новочеркасском, покинутым совсем недавно. Мы знаем, что здесь, в Горажде, мы временные гости, что придет время, и мы вернемся. Скрипит снег под ногами, но Дрина еще не замерзла и по ее коричнево-шоколадным волнам плывут, медленно качаясь, тысячи стволов срубленных деревьев, сплавляемых на лесопильные заводы вниз по реке.
На высоком минарете недалекой мечети давно закончил свои ежедневные заклинания муэдзин.
Ночь спускается на наш корпус и на его молодых и старых обитателей. Дежурные по классам несут в свои холодные помещения керосиновые лампы из заправочной, находящейся, как и полагается во всякой крепости, в некотором отдалении от главных зданий, и огромные тени от зажженных фонарей мелькают по стенам корпусных зданий и по крышам бараков первой сотни.
Преподаватель русского языка полковник Петр Савченко зажег уже свой волшебный керосиновый фонарь и священнодействует, готовится показать маленьким и большим волшебные картины, дополняющие его лекции в классах. Чтобы привлечь легкомысленную молодежь 3-й сотни, как приманка, показываются сперва картинки с Максом и Морицем и разноцветные "комикс" из приходящих в корпус с большим запозданием американских газет.
Публики набивается целый зал — делать вечером нечего, в классном помещении холодно, а тут можно погреться у печки, можно принять участие в маленькой драке за близкое место к фонарю или к печке, можно выпустить из кармана мышку или ворону, хоть паники они в мужской аудитории не вызывают — ведь все здесь "казаки". Можно поулюлюкать при расплывшемся не в фокусе изображении Малюты Скуратова, выразить восторг и восхищение Ермаком Тимофеевичем.

А впереди вечерние занятия, спартанский ужин и крепкий сон в солдатской кровати с волшебными снами об Илье Муромце, о генералиссимусе Суворове, о великом Петре, обо всем том, о чем рассказывали нам вчера и сегодня покинувшие родину верные своей присяге добрые незабываемые русские люди.
И только о далекой тропической Венесуэле, о Карибском море и о полноводной Ориноко, о тех местах, где придется ему жить более полувека, не приснится сон маленькому приготовишке Донского Императора Александра III кадетского корпуса в недавно ставшем известным всему миру югославянском маленьком городишке Горажде.
Не закрывайте дверь в спальню приготовительного класса, теплей от этого там не станет. Не говорите шепотом. Ни бурлящая совсем рядом под окном река, ни огромные бревна, перекатывающиеся с грохотом с волны на волну, ни перекликающиеся высоко в небе журавли не способны вырвать будущего кадета из волшебного мира, открывшегося ему волшебным керосиновым фонарем. Он сейчас берет Очаков с генералиссимусом Суворовым, защищает Севастополь с адмиралом Нахимовым. Он сейчас в бескрайних степях наступает с генералом Корниловым. Только горнист завтра, темным утром без четверти шесть, вернет его к суровой, холодной действительности..


В Донском Императора Александра III кадетском корпусе

Записки офицера-воспитателя
Полковник В. Н. Биркин

Знакомство
Я еду в Донской Императора Александра III кадетский корпус учить и воспитывать будущих офицеров. Теперь это – одно из главнейших дел. России, ее Армии и Флоту нужно озаботиться тем, чтобы не дать больше революционной гнили проникать в офицерскую среду.
Революция наглядно показала, что многие новобранцы были уже до призыва обучены нашими внутренними врагами, да так, что настойчиво шли по указанной им дороге. И только в тех частях, где офицерская семья не была разжижена либерально-революционным элементом, сумели и зараженных социализмом сделать верными защитниками Отечества.
В этом отношении поучительна история нашего 2-го Кавказского саперного батальона – распропагандированный, он в один год обратился в банду преступников. Но вот командиром к нам был назначен полковник Григорьев. Из батальона удалены все офицеры-«либералы» – Вачнадзе, Святский, Белков, Зинкевич, Зайцев. И тоже в один год часть снова стала походить на воинскую, а еще спустя такое же время мы получили от Наместника его портрет – «за выдающуюся твердость, проявленную в службе».
Полковник Григорьев отличался полным неумением писать красно. Он ненавидел канцелярскую работу и при первой возможности бежал из канцелярии в роты. Плохо понимая саперное дело и мало интересуясь им, командир наш, пехотинец по образованию, все внимание сосредотачивал на военной жизни. Зная, кто из унтер-офицеров и фельдфебелей чего стоит, только и твердил о подготовке настоящих младших начальников. Часами наблюдал за строевыми занятиями, при нужде разнося тихим голосом и офицеров, и сапер. Григорьев ведал обо всем, что делается в батальоне, и скоро так забрал всех в руки, что мы стали думать мыслями командира.

Хотя революционное брожение шло на убыль, общество все еще требовало широких либеральных реформ. «Ближе к народу! Ближе к рабочему и солдату!» – беспрестанно неслись крики профессоров-политиканов и журналистов, в своем либеральном запале не слышащих, что в народе зреет мысль расправиться с ними же, интеллигентами. Примеры истории были накрепко забыты, и над всем доминировало похотливое желание «свободы, равенства и братства». Боже мой, в какие дикие дебри заводит иногда теоретизирование и философствование!
А ведь знали эти господа, каким способом и свобода, и равенство, и братство устанавливаются среди европейских интеллектуалов. Например, в немецких университетах старые студенты немилосердно школят молодых. Нет таких издевательств и унижений, через которые не должен пройти каждый «фукс», пока не докажет своей беспрекословной подчиненности и полной преданности старшим товарищам. Только этим можно было заслужить честь принятия в корпорацию, в которой человек остается потом всю жизнь.
Такой же прием муштровки молодежи, только военной, принят и у нас – в некоторых частях армии, особенно в кавалерии. Его называют «цуком». В Славной Гвардейской Школе, как по традиции именуют Николаевское кавалерийское училище, у Тверцов и Елисаветградцев из разношерстного «материала» этим приемом вырабатывают одинаково мыслящих и чувствующих офицеров-кавалеристов. Ничто не спасает юнкера-новичка от цука старших товарищей из выпускного класса, именующихся «благородными корнетами». Об этом стало известно обществу, и молодые люди, не склонные к настоящей военной службе и дисциплине, даже и не пытаются поступать в эти три училища, где на младшем курсе они должны по воле любого «корнета» делать приседания с поворотом кругом, отвечать на его самые неожиданные, подчас дурацкие вопросы и являться ему по несколько раз, прежде чем попасть в отпуск. Под действием цука, который можно выдержать лишь добровольно, никто не мог противиться требованиям товарищества. Все слабое быстро отсеивается, и из кавалерийских училищ выходит однородный элемент – офицеры лучшей в мире кавалерии.
Та же манера воспитания принята в кавалерийских полках – повороты, приседания, быстрые движения, лихое отдание чести, удары бичом не по лошади, а по наезднику при обучении верховой езде, особенно без стремян на барьерах, до изнеможения повторение одного и того же упражнения на вольтижировке.
Все это мне живописал мой дальний родственник и большой приятель Жоржик Исаев, вольноопределяющимся отбывавший воинскую повинность в Сумском гусарском полку. Он сын кавалериста. Его папаша был юнкером Славной Школы и офицером Конной гвардии. Уже в отставке, у себя в имении, он учил сына ездить верхом чуть не с десятилетнего возраста: цукал, хлестал «нечаянно» хлыстом, смеялся, когда тот падал, гнал на самые рискованные барьеры. Теперь Жоржик гордится:
он, новичок в полку, показывает даже старым солдатам, как надо брать препятствия. И утверждает: в кавалерии без цука нельзя. Многие боятся лошади, и лишь так можно отучить от страха и выучить.
Нужно или сделать из новичка кавалериста, или прогнать в пехоту. Настоящее кавалерийское сердце и мужская гордость человека обыкновенно противятся, чтобы его признали негодным, и терпеливо переносят цук. Зато никак не передать всех чувств воина, когда он становится лихим наездником!..
Конечно, в кадетском корпусе другие способы воинского воспитания. Они проверены временем, и корпуса дают военным училищам хорошее пополнение. Но, как мне кажется, в шлифовке кадетских характеров не помешал бы и цук. Впрочем, будет видно. Во всяком случае, я постараюсь, чтобы из моих питомцев получались доблестные защитники веры, Царя и Отечества…

Директор генерал-майор Павел Николаевич Лазарев-Станищев выразил неудовольствие по поводу моего запоздания к началу учебного года:
– Отсутствие воспитателя крайне вредно отражается на учении и поведении отделения, – попенял он мне. – Извольте как можно быстрее устраиваться с квартирой и завтра же с раннего утра являйтесь на службу. Вы с ней не знакомы, а потому прошу вас присмотреться ко всему внимательно. Прежде чем заступить на дежурство, вы основательно познакомьтесь с обязанностями дежурного и поддежурного по сотне. Для этого вы должны прожить в корпусе, не выходя из него, не меньше недели, а то и двух. Я приказал поставить для вас кровать в моем кабинете у вестибюля. За это время познакомьтесь с инструкцией, которую воспитатель должен знать наизусть. Практически присматривайтесь к дежурствам есаула Арендта. Он, Кутырев и Кумшацкий делают именно то, что необходимо делать воспитателю.
Воспитатель должен все знать, все видеть, все замечать и уяснять малейшие наблюдения, стараясь быть не карателем за проступки, а предупреждать самую возможность проступка, чтобы кадеты наверняка знали, что их проступок не останется нераскрытым. Одна уверенность, что шалость будет непременно открыта воспитателем, удерживает кадета от искушения и понижает число проступков.

– Замалчивание проступков или невозможность найти виновных и создают впоследствии «бенефисы» и вредные традиции, – поучал меня далее директор.
– В наших старых корпусах служба всего педагогического персонала, и особенно воспитателей, совершенно отравлена этими «бенефисами» и традициями. Традиция ни за что не выдавать виновных создает невообразимые трудности в борьбе с проступками. Вот этих-то традиций и не должно допускать. Тут нужен огромный такт, чтобы не оскорбить, не обидеть, не наказать невинного, не пропустить виновного.
Лучше всего следует помнить пословицу римлян: разделяй и управляй. Вам именно придется в вашем отделении разделить группу трудных кадет, которые портят отделение. Разделить физически, рассадив их далеко друг от друга, разделить и морально.
Последний вопрос весьма щепетильный. Нужно так повести дело, чтобы восстановить или поссорить между собою заправил. Это необходимо сделать осторожно, чтобы кадеты не заметили политики воспитателя. Покамест не уясните себе всю сложность, ответственность и громадность работы воспитателя, не беритесь за это разделение, а старайтесь лишь немедленно привлекать к ответственности всех заправил. Особенное внимание обратите на Савельева. Он был старшим в классе. Ваш предшественник довольно курьезно и преступно управлял отделением. Он назначил Савельева старшим исключительно из-за его силы. Взыскивал за все с него, а Савельев начал за это бить виновных и держал класс в руках. Однако он ничего не мог поделать против остальных трудных кадет, таких же шалопаев, как он. Те собрались скопом и пригрозили Савельеву. Тому пришлось вступить в их компанию, и классом стала управлять шайка бездельников. Её нужно лишить этого влияния. Как это сделать – вы узнаете, если прочтете наши комитетские постановления, их получите у помощника инспектора классов. Пока будете жить в корпусе, посещайте все утренние комитеты и все уроки.
Вот все, что вам нужно на первое время. Потом сама служба покажет дальнейшее.
На ваше счастье, вы попали в новый корпус, в котором еще не успели сложиться дурные традиции, и наше дело не допустить ни в коем случае образования таковых, чтобы и наш корпус не превратился в тип старых, где не воспитатели управляют кадетами, а наоборот. И помните твердо, что детям ни в чем нельзя верить на слово. Высказывать это недоверие вы не должны. Вы должны делать вид, что поверили.
Неверием можно оскорбить и правого, и виноватого, но этого оскорбления никогда не будет, если вы примете за правило: верить, но проверять. Понимаете? Верь, но проверь! Вот основа работы всякого начальника, а тем более – воспитателя. Коротко и ясно!..


Когда я вышел от директора, в моей голове был сумбур. Оказывается, то, что хорошо для солдат и военных училищ, совершенно не годится для кадет. В самом деле, как это мне не пришло в голову раньше! Ведь мальчишки первого класса и третьего ничем друг от друга не отличаются – только третьеклассники худшие шалопаи, и, конечно, им никак нельзя позволить цукать младших, их даже близко к младшим подпускать нельзя…

Ранним утром следующего дня я спешил в корпус. День выдался великолепный. Несмотря на середину сентября, было по-летнему тепло. Утренняя прогулка кадет еще не кончилась, и уже в начале Кадетского переулка был слышен шум детских голосов, бивший в уши, как гул морского прибоя.
Плац походил на сияющий луг, окруженный пышными деревьями, и на этом лугу скакали, резвясь, сотни мальчуганов, одетых в белые парусиновые костюмы с синими погонами, окантованными красной выпушкой. Кадетские фуражки с темно-синей тульей и красным околышем были лихо сдвинуты на затылок. Мелькали мячи, летевшие от размашистых и ловких ударов лаптою. Слышался характерный звук ударов городошных бит по рюхам. Вокруг столбов «гигантских шагов» летали кадеты всех возрастов. На боковых аллеях видны были три дежурных офицера и высокие кадеты первой сотни, чинно гулявшие маленькими группами.
Но вот трубач пропел сигнал отбоя, и малыши с ревом ринулись к дверям. Там образовалась пробка. Кадеты тискали друг друга, кричали во все горло, хохотали или сдавленно вопили. Видно было, что передние нарочно упираются в косяки вторых дверей входного тамбура.

Между тем, на плацу один из дежурных офицеров неистово кричал на малышей, не желавших спешить в сотню. Два других офицера разбивали затор в дверях. Пробка дрогнула, разом колыхнулась и с тем же звонким ревом понеслась вверх по лестнице.
Когда я вошел в спальню третьей сотни, около меня мигом образовалась толпа кадет. Все глаза были устремлены на меня. Малыши толкали друг друга, чтобы подойти поближе, и хор голосов на все лады приветствовал меня. Одни отдавали честь, другие кланялись, многие разом спрашивали, не новый ли я воспитатель второго-второго.(2)
Подоспевший офицер-воспитатель стал энергично удалять кадет в умывалку. Те не пошли, а ринулись умываться и чиститься. Я понимал настроение детей. Однообразная жизнь интерната заставляет интересоваться всем новым, но интерес этот обыкновенно знаменуется новыми шалостями и балаганом.
– Зензель прет! – раздался громкий голос, и мимо меня вихрем промчался мальчуган-«тяжеловес» с лицом, покрытым крупными веснушками. Скосив на меня глаз, он орал и хохотал во все горло. За ним неслась орава шалунов.
Невысокий, худощавый офицер с красивым лицом, немного кривым и горбатым носом, живописной темно-русой бородой и усами, с блестящей лысиной во весь череп вырос в дверях и молча протянул руку навстречу шумной ватаге. Кадеты мгновенно, как по мановению волшебной палочки, остановились, точно вкопанные. В спальне еще шумели, но, заметив происшествие у дверей, затихли и там. Наступила тишина, показавшаяся даже странной.
Меня сразу же поразили глаза офицера. Черные, как ночь, сверкающие какими-то зелеными искорками, они были в самом деле страшны. Жуткое впечатление усиливалось густыми, грозно нависшими бровями и удивительным строением лба. Низкий и узкий, он был едва заметно скривлен, отчего один глаз, над которым краснела ясно заметная шишка, казался шире.
– Опять Глебов? – тихо и зловеще заговорил есаул, обращаясь к веснушчатому мальчику. – И Харитонов? Отправьтесь оба в сотню и станьте на штраф.
Наказанные, не промолвив ни слова, послушно повернулись и скрылись за дверью.
– Почистились? – обратился воспитатель к другим. Кадеты вытянули руки и стали медленно поворачивать их ладонями вверх. – Николаев, руки грязные! Рудаков и Житков – не чищены сапоги. Марш в умывалку! И – на супе!(3)
Он отступил от дверей и сделал знак рукой, не спуская с кадет глаз. Кадеты повернулись и покорно, как овцы, без шума и даже без разговоров пошли в сотню. Происшествие так поразило меня, что я смотрел и на преобразившихся шалунов, и на офицера во все глаза. Когда последний кадет вышел из спальни, есаул подошел ко мне и представился:
– Арендт, Александр Александрович.
Я ответил, и мы вошли в дежурную комнату. Раздался сигнал, призывающий по классам. Мгновенно шум, доносившийся до нас, прекратился. Сейчас же в комнату вошел командир сотни полковник Вечеслов и еще два офицера. Одного из них я видел уже, когда он распоряжался в спальне, покрикивая густым басом. Это был поддежурный есаул Мельников Владимир Владимирович. Он не отличался ничем, кроме оглушительного, рявкающего голоса да свирепого вида. Другой вошедший обращал на себя внимание своим огромным ростом. Он был на голову выше всех нас, отчего казался тонким и тощим. Совершенно бесцветные, прозрачные глаза, увеличенные стеклами очков, походили на две огромные дыры, пышно обрамленные черными волосами головы, короткой бородки с торчащими в сторону углами и больших усов.

– Буданов, Владимир Петрович, – назвал он себя и долго пожимал мне руку.
Все поражало в этом человеке – от страшных глаз его до одежды. Аккуратная, чистенькая, с белыми рукавами, выглядывающими из-под обшлагов, она как-то не вязалась с его несуразной фигурой и взлохмаченной растительностью на голове и лице. Серебряный значок Академии Генерального Штаба уже и совсем не шел ему и казался чем-то вопиюще неподходящим. С его серьезной, не улыбающейся физиономией не вязался и разговор, который он начал.

– Вот и еще один попал в наше болото! – сказал он, не отпуская моей руки.
– Еще одним обманутым и обманувшимся больше.

– Я посмотрел на него в недоумении. Как может так говорить старый воспитатель, ученый, призванный учить других. Значит, не любит своего дела?
– Что это вы, Владимир Петрович, – обратился к Буданову сотенный, – смущаете новичка? Вам-то уж, опытному педагогу, так говорить негоже.
– Именно мне и гоже, Андрей Федорович, ибо я действительно педагог, а не воспитатель и не люблю нянчиться с этими шалопаями. Преподавание – другое дело, особенно в старших классах. А воспи- тывать… Нет, очень уж беспокойное занятие!
– Владимир Петрович прав!
– рявкнул сзади есаул Мельников. – Что может быть неблагодарнее, чем возня с мальчишками, которые только и думают о шалостях? Если бы еще быть воспитателем в столичном корпусе, где детишки другие, а здесь с этой дикой станичной вольницей сладу нет. Как нет и смысла себя надрывать.
– Здесь легче, Владимир Владимирович,
– улыбнулся ему сотенный.
– Здесь народ простой, откровенный, а не столичные занозы, там бы вас больше извели. Если мы имеем дело лишь с шалопаями, то там воспитатель терпит от сознательного издевательства испорченных сынков богатых родителей. Там часто такие типы третируют воспитателя как прислугу – по привычке такого обращения с гувернерами. У нас проще – здесь мы все равны. А кроме того, здесь мы – офицеры и начальники.
– Вы меня не поняли, Андрей Федорович,
– заволновался Мельников, – я и сам знаю, что дети степей проще и с ними легче обращаться. Но согласитесь, что наши совершенно не воспитаны. Ведь все это – станичники, деревня форменная, ни сесть, ни встать, ни слова сказать не умеют. Все так и отдает первобытной силой и совершенным отсутствием какого бы то ни было воспитания… В столичных корпусах почти каждый получил домашнюю выучку – умеет себя вести, аккуратен, чистоплотен. Там если мальчишка и шалит, то лишь в кругу товарищей – чтоб от них не отстать да и себя показать. Наедине же с ним можно поговорить, он понимает воспитателя, понимает свои промахи и проступки. А здесь!.. Не знаете разве, как они живут у себя дома, по станицам? День обращают в ночь и наоборот. Лето – в степи, в плавнях на рыбалке и охоте, вечно между простонародьем. И вот приезжают с каникул…
– Зато чисты сердцем и телом!
– засмеялся полковник. – В станицах нет гадких городских соблазнов.

– Да поймите же меня, Андрей Федорович!
– совсем разволновался Мельников.
– Их же невозможно воспитывать, они воспитанию не поддаются! В станицах оно не нужно. Там режут правду-матку в глаза, не уговаривают и ничего не доказывают – хватают плеть и начинают учить по чему попало. Там не едят, а лопают. Жир гусиный, индюшиный, поросячий течет по подбородку, и его вытирают не салфеткой, а ладонью. Вино пьют все – и старики, и детишки, и девушки.
«Кто не умеет украсть, тот не казак!»
Разве можно втолковывать детям, будущим офицерам такое? Они упиваются своим казачеством, и я повторяю: воспитать их по-нашему нельзя! Здесь живут желудком, а не идеями. И правы казаки в своих жалобах, что воспитателями в корпус берут иногородних. Я и сам вижу, что мне здесь делать нечего, и потому стремлюсь уйти.

– А все-таки они чисты простой деревенской чистотой!
– настойчиво повторил сотенный.
– Это какой же такой чистотой особенной? – спросил вдруг Буданов.
– Как какой? Нравственной, телесной. Нет той распущенности, тех пороков, что захлестнули Россию.
– Да вы забыли, Андрей Федорович, что у нас тут делалось во время свобод! – удивился Буданов.
– Все это было, не отрицаю, но в таком малом количестве, что обобщать за весь Дон нельзя. Это грех каждого города, но не станиц.
– Не смею с вами спорить – в станице не жил. Но что касается до городов, и нашего, и особенно Ростова, то могу вас заверить, что они ничуть не отстали от века. Не так ли, Александр Александрович?


Арендт сделал хитрую гримасу и прищелкнул пальцами. Педагоги вдруг повеселели, посмотрели друг на друга и дружно расхохотались.
– Греховодники! - тоже весело улыбнулся Вечеслов. Но Мельников не собирался ставить точку.
– А я могу добавить к этому, – зарычал он, – что вы, сидя в корпусе и живя отшельником, многого и вовсе не знаете. Я утверждаю, что журнал комитетских протоколов не выявляет и одного процента того, что существует на самом деле. Вы не знаете жизни ни деревни, ни станицы. А ведь там, в отличие от городов, начинают беситься до совершеннолетия. Не в духе свободолюбивых казачков ограничивать себя в чем бы то ни было. Посмотрите внимательно на каждый класс и увидите, что заводилами являются не городские, а именно самые захолустные станичники. В большинстве – второгодники. Они-то и ведут воспитание в отделениях, а вовсе не воспитатели. И не вы поднимаете станицу до себя, а станица захлестывает вас. Я так разочарован педагогикой и педагогами, что готов сказать всем в глаза, чего они стоят!

Глаза у сотенного командира заблестели, он отрубил рукой и сказал:
– Ладно, говорите, как на исповеди. Слушаем!
– Не хочу!
– Нет, раз начали, продолжайте. А я вам помогу вопросами. Ваше мнение насчет директора?
– Определеннейшее! Академию кончил по второму разряду – значит, первые места и в строю, и в управлениях закрыты. Остается одно – идти в педагоги. Между нами и второй академический сорт идет за первый: им – места преподавателей, инспекторов, директоров, нам – черная работа воспитателей.
– Значит, по-вашему, он педагог не по призванию? – Он? Да это чистейшей воды прокурор, бумагоед и карьерист!
– воскликнул Мельников.
– Души у него нет, такта нет, любви к людям нет, уважения к ним нет – одно обидное недоверие и старание оградить себя от нареканий свыше.
– Сами вы прокурор!
– отмахнулся полковник от Мельникова и вдруг обратился ко мне: - А вот вы скажите, зачем вы пошли в корпус?
– Ушел от революции и полицейской службы, – просто ответил я.
– Да здесь хуже всякой полиции! – тут же взорвался наша громовержец.
– Здесь из пяти суток вы двое суток дежурите, а все пять – только и делаете, что ищете виновных, производите дознания. День сидите на уроках, чтобы оберегать преподавателя от выходок шалопаев, вечер мучаетесь на внеклассных занятиях и каждую минуту боитесь допустить педагогический промах, недосмотреть, не предвидеть. Боитесь директора, боитесь комитета, воюете с кадетами, с их родителями. На комитете вас ловят на каждом шагу, уличают в каждом слове. А кадеты дадут прозвище, которое станет известным всему городу. Есть такие, что небу жарко! Подождите денька два-три – и вас определят. Причем самую точную характеристику и души, и тела выдадут!
– Если он будет нервничать
– перебил сотенный Мельникова.
– Воспитатель должен держать себя так, чтобы кадеты никак не могли определить его. Он должен быть для них загадкой, сфинксом. Его частная жизнь должна быть совершенно не известна воспитанникам. Они имеют право видеть только его наружное – серьезность и ученость. Особенно ученость, импонирующую всегда и всем.

И тут заиграла труба. Следом раздался рев из третьей сотни.
Вошел Тусевич. Арендт надел на чекмень серебряный пояс и шашку.
Все встали. Тусевич отрапортовал сотенному командиру о сдаче дежурства, Арендт – о приеме. Он тут же вышел, и дикий шум в сотне мгновенно затих.
Когда раздался сигнал, призывающий ко второму уроку, Тусевич взял со стола огромный, толстый журнал дежурств, и мы все пошли на комитет.

Ареопаг

Пока поднимались на третий этаж, сотенный командир успел рассказать мне, что ежедневные комитеты существуют только в нашем корпусе и заведены теперешним директором. Они отнимают много времени, зато незаменимы в смысле пользы – дают обильный материал для субботних больших, официальных комитетов, на заседания которых приглашаются и воспитатели, и учителя, и хозяйственники.
На ежедневных собраниях офицеров-воспитателей и командиров рот директор рассматривает лишь события истекших суток и все замеченное им самим по воспитательной, учебной, административной, хозяйственной и санитарной части. Постановления выносятся только по вопросам, не требующим особого разбора и общего обсуждения.
Все же сложные моменты подробнейшим образом разбираются на субботних заседаниях, и там решения, служащие законным руководством для всего персонала, уже записываются в особый журнал.
Информация Вечеслова заинтересовала меня. В корпусе, оказывается, было как раз то, о чем я неоднократно думал в строю и чего там не хватало – систематического обучения офицеров. В части мы были всегда предоставлены самим себе и должны были учиться на своих собственных ошибках, что вечно угнетало. Здесь же, к великому счастью, дело было поставлено правильно: комитеты обучали каждого, как вести работу без ошибок. С живейшим интересом переступил я порог корпусного музея, служившего местом собрания.
Стоя немного позади вошедших, я сразу даже и не заметил директора. Вопреки в веках сложившемуся обычаю, он пришел не последним, а в числе первых. Его очень крупная, если не сказать тучная, фигура виднелась около портрета Царя-Миротворца и нисколько не уступала в своей солидности могучему сложению богатыря Императора, написанного во весь его громадный рост. Ростом директор был выше почти всех и шире всех в плечах. Не толст и не жирен, но такой широкогрудый и ширококостный, что казался толстым. Ноги его были немного искривлены, что бросалось в глаза даже из-под пол длиннейшего чекменя. Было видно, что генерал знает себе цену, и его огромная лысая голова с удивительно высоким и широким лбом была поистине величавой. Сильно седая и огромная кучерская борода пышно лежала на его груди. Тяжело опираясь левой рукой на толстую палку с крупным резиновым наконечником, директор спокойно взирал на входящих, важным наклоном головы отвечал на официальные поклоны и каждому протягивал свою огромную белую ладонь.

Никто не садился, пока наш начальник не опустился в свое кресло.
– Заседание открыто! – сказал он.
Перед директором появилась пачка книжек, передаваемых отовсюду. Уже начав просматривать доклад, из заднего кармана своего чекменя вынул и он огромную записную книжку. Она оказалась с вклеенными полосками бумаги от контрольных часов. Каждую полоску Лазарев-Станищев внимательнейшим образом просматривал и нашел, что в двух из них оказались пропущенными отметки, которые ночные служители должны были делать каждые полчаса. Директор приказал оштрафовать виновных на 25 копеек и предупредить, что еще одно замечание – и они будут уволены. Тут же – поучение воспитателям: дежурные дядьки спать не должны. Ночью они обязаны быть глазами дежурного офицера, измотанного дневной работой и имеющего право спать даже раздевшись (иначе он не будет годен для классной работы следующего дня). Именно дядьки обязаны смотреть, чтобы кадеты не шли оправляться без сапог, чтобы не держали руки под одеялом. Будить «пожарных» – тоже их дело. Так и сказал – «пожарных». Так называли больных недержанием мочи.
Таких в третьей сотне было семнадцать человек. Их будили оправиться через каждые два часа.
Дежурные офицеры-воспитатели тоже были обязаны дважды в ночь, по очереди сотен, обойти все помещения корпуса, записать температуру в них. Я слушал и не верил своим ушам: оказывается, и директор дважды, а иногда и трижды в ночь «обходит дозором владения свои». Смотритель зданий то же делает единожды. Плюс обход дежурного по корпусу сотенного командира. Да от такого надзора ни один беспорядок, даже самый незначительный, укрыться не может.
И все-таки генерал пеняет дежурству, сотенному и смотрителю за лужу, найденную им в уборной третьей сотни. Что, у ночного служителя нет тряпки, опилок и щетки? Приказывает показать ему все эти принадлежности и для памяти делает отметку в своей книжке.
Все царапины на стенах, все разбитые стекла, выскочившие из гнезд паркетины дают директору основание строго указать на них смотрителю здания. Тот помечает, что нужно поправить, а сотенные и офицеры-воспитатели записывают фамилии кадет, с которых следует вычесть деньги за порченые вещи. Внимание молодых педагогов останавливается на том, что чистота помещений, исправность обстановки и учебных принадлежностей держатся только одним средством – платой за испорченное. В частности, каждый кадет обязан сделать опись своих книг, а воспитатель – как можно чаще проверять, аккуратно ли содержатся учебники, и приведенные в негодность заменять новыми за счет неряшливого их владельца.

– Только ударом по карману и можно добиться настоящей чистоты, аккуратности и опрятности,
– заключил генерал свои поучения.
– Коротко и ясно!
Быстро шла проверка всех отделов службы и дежурств. Закончилась она проверкой наличного состава и точным установлением числа столующихся на текущий день. Просмотрев рапортички сотен и сверив их с рапортичками эконома, директор нашел разницу из одного кадета и не успокоился до тех пор, пока ошибка не была найдена и исправлена.
Эконом тотчас же встал и ушел на кухню. Ушел и смотритель, унеся в своей записной книжке не менее двух десятков замечаний. Лазарев-Станищев не любит откладывать и сегодня же начнет проверять, как наводится порядок.
Покончив с хозяйственной частью, директор распрямился, отодвинул от себя контрольные книжки и приказал читать журналы дежурств, начиная с первой сотни.
– Шестого класса второго отделения кадет Фролов замечен в курении, – бесстрастным тоном начал отдежуривший воспитатель старшей сотни.
– Который раз? – спрашивает генерал.
– Третий! – отчеканивает командир первой сотни.
– В комитет! Придется принять суровые меры за упорное курение! – Фролов оказывается в директорской книжке.

Другие проступки были, по-видимому, не очень важными, и директор, слушая чтение, только утвердительно кивал головой, когда назывались принятые меры воздействия на шалунов – «на штрафе», «на супе», «без отпуска», «арест», «взыскать стоимость».
Но вот Трусевич прочел: «Третьего класса первого отделения кадеты Ерофеев и Козырев 3-й очень испугались, увидев меня через окно квартиры Козырева».
Генерал молча посмотрел на нашего сотенного.
– В комитет, – сказал тот, – дело подобно прошлогоднему.
– Разбираете?
– Так точно!
– Тот проступок был из ряда вон выходящим – что будет теперь?
– Да уж Арендт даром не запишет –
отвечал Вечеслов.
Очевидно, и запись-то сделана с целью внести вопрос в комитет.
- Дальше.
– Первого класса первого отделения кадет Греков 26-й плакал.
– Причина?
– Сказал, что соскучился по дому. Он мальчик неплохой, и ему можно верить.
– Ваше мнение, Андрей Федорович? – В комитет!
– без задержки ответил Вечеслов.
– Совершенно верно! Прошу молодых воспитателей твердо запомнить, что в нашем деле на все нужно смотреть чрезвычайно серьезно. В прошлом году совершенно такая же запись и такое же оправдание причины слез открыли возмутительное издевательство над личностью. И это – благодаря только тому, что дежурный офицер не принял происшествие как мелкое… Подробно разобрать и доложить! – заключил директор.

Комитет закончился поучением офицерам-воспитателям не сидеть вместе на скамейках во время прогулок кадет на плацу, особенно следить, чтобы третья сотня не забегала на плац второй и не училась бы там курению и прочим гадостям, связанным с переходным возрастом.
Сигнал трубы на четвертый урок показал, что мы просидели ровно два часа. Я с трудом разогнул спину. В дежурной комнате Тусевич, бросив журнал на стол, с досадой буркнул, что домой сбегать уже не придется. Сейчас, правда, у него пустой урок, но с часу до двух гимнастика, потом воспитательское чтение. Накануне дежурства случайно пришлось подменять поддежурного и потерял единственно свободное время от трех до шести… Третий день не выходит из корпуса!

Директор
Из частых бесед со своим сотенным я узнал многое о нашем директоре. Лазарев-Станищев сменил Анчутина незадолго до войны.(4)
Его предшественник был важным начальником, сатрапом, но не хозяином. Внутренней жизни корпуса не знал, следил лишь за внешним лоском и стоял далеко от дела. Это способствовало тому, что подчиненные вели себя соответственно. Самыми яркими были: из сотенных командиров – полковник Процыков, из офицеров-воспитателей – войсковой старшина Рыковский.
Кадеты любили Процыкова чрезвычайно. За то, что, будучи грозой в малом (упущения в выправке, в строю, в одежде), не вмешивался в личную жизнь кадет. Тем более – в домашнюю. Ему было все равно, что делает воспитанник дома. Лишь бы не попадался на глаза, кому не следует. Да и в корпусе жилось как хотелось – в город удирали целыми партиями, курили и даже выпивали. В классах издевались над французом Гаушильдом и покойным учителем Кузмичем. Лето проводили в зарослях донской куги.
Новый директор поначалу тоже, показалось, попал под влияние и Процыкова, который отличался строгим подходом к службе, и Рыковского, сделавшегося постоянным учителем генерала в отношении казачьих быта, традиций и повадок. Однако Лазарев-Станищев был не из тех, кто поддается чужому управлению, и скоро проявил себя.

Директор имел полный стаж педагога. Он долгое время был офицером-воспитателем в Киевском кадетском корпусе. Рыковский, сам вышедший из него же, рассказывал, какие «бенефисы» там закатывали не знавшему компромиссов будущему директору Донцов.
Но богатырь наш не сдавался и вел свою линию, желая быть полным хозяином, а не пассивным звеном общей системы. Уже второй выпуск Лазарева- Станищева оказался настолько образцовым, что его назначили сперва помощником инспектора, а потом и инспектором Суворовского кадетского корпуса в Варшаве. Там он окончательно зарекомендовал себя как очень твердый начальник и получил Донской корпус.
Решительно, как и прежде, генерал взялся за дело и здесь, жестко требуя отчета у всех и за все. Андрей Федорович Вечеслов имел мужество сознаться, что вначале он сделался врагом директора. Желание того проверять все лично было понято как обидное недоверие. Самая обыкновенная критика порядков, установившихся при Анчутине, воспринималась враждебно. Пуще всего все восстали против требования делать подробные разборы проступков путем письменных опросов до тех пор, пока все показания не сойдутся.
С точки зрения офицеров, директор делал непоправимые ошибки. Входя в классы, поднимал крышки парт, находя там табак.
– Это недоверие! Вы не имеете права не верить нам! Недоверием нельзя воспитывать детей! – обижались воспитатели.
– Недоверия и нет, – парировал упрямец. – О нем не может быть и речи. Есть лишь главное во всяком обучении и воспитании правило: верь, но проверь. Без проверки ничего не добьетесь, ничему не научите.
– Наш корпус идет в училищах чуть ли не первым!
– запальчиво возражали «новой метле».
– Без проверки сделается последним.
– Воспитание – искусство, а не служба!
– Искусство без работы – ничто,
– твердил директор.
– Каждый понимает воспитание по-своему!
– Вот это и есть самое вредное!
– директорский кулак грохал по столу. – Порождается не единство подхода, а случайность и произвол…

Вскоре директор стал прямо прерывать говорящих против, лишая их слова. Это взорвало педагогов. Тот же Вечеслов, лишенный однажды возможности высказать то, что думает, возмутился и написал начальнику резкое письмо.
Тот самым вежливым и обстоятельным образом ответил, и завязалась переписка, продолжавшаяся чуть не два года. Столько же, приблизительно, продолжалась борьба «свободного педагогического творчества» со строгой официальной службой и законностью.

Самым большим приверженцем старого порядка был командир первой сотни полковник Процыков. Привыкнув при Анчутине, как старший после директора в чине, командовать совершенно самостоятельно всем корпусом, он всем силами сопротивлялся Станищеву, возбуждая против него и воспитателей, и кадет. Процыков никак не хотел примириться с мыслью о подчинении новому начальству, вырывавшему у него из рук власть.
Все, вслед за командиром первой сотни, считали Станищева беспощадным деспотом, губящим молодежь холодной и жестокой законностью.
Надо сказать, что сам Процыков совершенно не считался с официальными установками, но умел всегда повернуть дело так, что им руководят справедливость и любовь к кадетам. От этой его «справедливости» больше остальных страдали воспитатели, которых сотенный давил, не стесняясь в способах. Из-за Процыкова даже застрелился один из воспитателей. Однажды полковник в присутствии кадет разнес его в пух и прах.
Доведенный до белого каления, офицер закричал, что у него нет больше сил выносить травлю и лучше уж застрелиться.
– Не застрелитесь! – жестко бросил Процыков. – Это обыкновенная похвальба трусов и слабых характеров.
Воспитатель бросился на правый фланг лагеря, в свой барак. За ним побежал офицер-воспитатель Смирнов, но дверь в квартиру отчаявшегося уже захлопнулась, щелкнул замок. В ответ на стук и просьбу открыть прогремел выстрел…
– Туда ему и дорога, – заявил Процыков, не поднявшись даже с места и жестко глядя на Смирнова, когда тот доложил о самоубийстве товарища.

В своем противлении новому директору командир первой сотни непременно успел бы, если бы не невероятное происшествие, потрясшее корпус так, что Процыкову пришлось окончательно уступить власть Лазареву-Станищеву и уйти.
Однажды на вечерних занятиях в первой сотне кадеты отделения войскового старшины Васильева доложили своему воспитателю, что в параллельном отделении войскового старшины Рыковского образовалось революционное гнездо. Туда в этот день принесли из отпуска социалистические прокламации, и уже дошло до того, что в сборном зале желторотые революционеры плевали на портрет Государя и прокололи на нем глаза.
Возмущенные воспитанники Васильева дрожали от ярости. Если эти подонки, говорили они, останутся в корпусе, быть кровавому побоищу. Потому нужно ночью произвести обыск – у кого в партах находятся прокламации, известно. Если делать это немедленно, то без драки с самыми непредсказуемыми последствиями тоже не обойдется.
Васильев несколько растерялся и, приказав кадетам ничего пока не предпринимать, сам весь побледневший, побежал за советом к Вечеслову, которому привык, по-родственному, во всем подчиняться. Конечно, Андрей Федорович мгновенно сообразил весь ужас происшествия и понял, что единственный возможный выход из него находится на пути следования закону. Но необходимы были доказательства. И он посоветовал Васильеву сделать так, как предлагали его кадеты.
В три часа ночи все прокламации были в руках Вечеслова, и он тут же отнес их на квартиру директора. Станищев немедленно вызвал к себе Процыкова и Рыковского.
– Кто посмел у меня в сотне производить обыск без моего ведома? – вскипел Процыков.
– Это нарушение моих прав! А может быть, прокламации подкинуты, а все это – провокация!
– Вы хотите скрыть преступление? – холодно спросил директор.
– Знаете ли, чем грозит корпусу это происшествие и что угрожает вам лично, если сегодня утром между кадетами произойдет побоище?
Процыков ничего не ответил.
– Ваша вина! Ваш недосмотр! – загремел Станищев и тут же отстранил Рыковского от заведования отделением, а сотенному приказал: виновных немедленно, еще до общего подъема, удалить из корпуса к родителям. Процыков по-уставному повернулся и пошел выполнять приказание. Было непривычно видеть его с согбенными плечами.

Разбор показал, что главарем вредного кружка был кадет Николаев, сын бедной вдовы казачьего офицера, умершего, когда дети были еще маленькими. Нуждавшаяся женщина сдавала комнаты постояльцам из рабочих. Они-то и втянули Николаева, приходившего к матери, в свою компанию, а он – и еще несколько человек. В отделении знали об этой группе, но донести о ней начальству посчитали несовместимым с воинской честью и традициями.
Комитет, экстренно собранный вечером, прошел очень нервно.
Воспитатели читали показания кадет и по ходу чтения отвечали на вопросы. Директор, пощипывая ус, молчал. Видно было общее настроение как-нибудь умалить и сгладить происшествие, представив его недоразумением и недомыслием подростков, соблазненных революционерами и особенно революционными барышнями, вербовавшими, как правило, кадет.
Однако когда дело дошло до принятия решения, комитет заколебался. Дело нешуточное – можно и под ответственность попасть. И тут учитель русского языка, основательный и серьезный человек, обратился к директору с просьбой сообщить, каковы были профилактика и дезинфекция. Лазарев-Станищев поначалу даже немного опешил от такого вопроса.
Латинские термины помешали сразу же ухватить смысл вопроса. Но на смену замешательству пришел гнев. Лицо генерала налилось кровью, глаза засверкали, он стукнул кулаком по столу:
– Это значит, что комитету угодно всю вину возложить на меня? Я должен дать ответ, каковы были предупредительные меры и чистка? А разве члены комитета уже забыли о своих речах в продолжение двух с лишним лет?! Забыли, что вместо профилактики изволили вечно попрекать меня, что я стесняю свободное педагогическое творчество?! Забыли, что вместо чистки предлагали исправлять детей исключительно любовью и домашним отеческим отношением?!
Забыли свои нападки на меня – будто бы я превращаю Инструкцию в полицейский устав?! Хорошо! Я дам ответ, но предупреждаю, что комитету не поздоровится.

– Были ли кадеты отпускаемы по правилам этой Инструкции?
– Он поднял книжку и хлопнул ее об стол. – Есть ли заявления от родителей, разрешающие их детям ходить к посторонним лицам, и в частности – к Николаевой? НЕТ! Известно ли было воспитателям, что кадеты ходят к Николаевой и вообще куда хотят? НЕТ!
Посещали ли воспитатели родителей и выясняли ли, куда ходят кадеты, если мать с отцом не живут в городе? НЕТ!
Осматривали ли воспитатели тумбочки и парты? НЕТ!
Знали ли воспитатели и сотенные, что по ночам кадеты устраивают в классах какие-то революционные заседания?

– Он поднял пачку письменных признаний. – НЕТ!
Был ли, таким образом, надзор, то есть основа профилактики, о которой спрашивает член комитета? НЕТ!
Требовал ли я вести дело, руководствуясь не отсебятиной, трактуемой как свободное творчество, а вот этим?

– И директор поднял уже Инструкцию.
– ДА! Кто же теперь виновен?
Наступило тяжелое молчание.
– Что может сказать по этому поводу командир первой сотни?
– генерал смотрел на Процыкова.
- Он подает прошение об увольнении в отставку, – ответил тот, говоря о себе в третьем лице.
– Отделенный воспитатель?
– Признаю свои ошибки и прошу комитет быть снисходительным к виновным кадетам.

Это ответ оценили все. Директор откинулся на спинку стула и стал гладить бороду.
– Снисхождение окажет нам главное управление, – сказал он негромко. – Повинную голову и меч не сечет. И именно так следует представить протокол нашего комитета.
Заседание оживилось. Однако преподаватели не перестали косо и злорадно посматривать на воспитателей. Станищев, видимо, заметил это и спросил:
– А какие меры, в свою очередь, принимали преподаватели?
Снова тишина.
– Вот тут, в этих показаниях, – снова поднимается пачка листов, – прямо говорится, что во время уроков обсуждались политические вопросы и не всегда педагоги были на стороне власти. Я не хочу называть фамилии, – директорский голос вдруг опять загремел, – но объявляю комитету, что после высказанного в докладе главному управлению личного мнения о мерах к ликвидации последствий происшествия и о снисхождении к виновным я помещу и свое требование к комитету: впредь во всем, всегда и везде неукоснительно следовать законному порядку. Подписи членов комитета на протоколе будут гарантией того, что время отсебятины кончилось и наступает время законного творчества, направляемого комитетом.

В тот день корпус капитулировал перед новым директором.
После завтрака один из служителей попробовал возразить ему: мол, не знаешь, кого и слушаться. Весь корпус содрогнулся от грома, и грубиян был выкинут урядниками за двери. В тот же день с кухни выгнали повара, у которого сам же генерал нашел потайной кожаный карман, полный мясного фарша.

Тогда же появились ежеутренние комитеты офицеров, дядьки стали по своим местам, вошли в правило ночные обходы, в старом зале, где были портреты царственных особ, стал дежурить один из старших кадет. Преподаватели уже не смели жаловаться, что присутствующий на уроке воспитатель будто бы не дает работать.
Отчетность обрела блестящий вид, задолженность корпуса исчезла – было пятнадцать тысяч рублей долга, стало пять тысяч рублей экономии. Кадеты отлично одеты, едят хорошо и сытно.
После ухода Процыкова в отставку его место по праву старшинства должен был занять Рыковский. Но первая сотня была отдана Федору Ивановичу Леонтьеву, вызванному из Тифлисского корпуса. И никто не осмелился спросить, почему обойден и Иван Иванович, и следующий по старшинству Александр Иванович Васильев.

Вскоре у Лазарева-Станищева умерла его любимая дочь. Он чуть не сошел с ума, заболел. Никто не сострадал. Все чурались квартиры директора. И лишь один Вечеслов, как старший в чине, принявший на себя временное исполнение директорских обязанностей, пошел навестить больного, поддержать его в горе. С того времени директор и сотенный неразлучны. Вечеслов – правая рука директора и самый пылкий поклонник его системы законного творчества, а если проще сказать – исключительной по добросовестности и самоотвержению работы решительно во всех отделах корпусной службы и жизни.
Слово «профилактика» не забыто. Директор постоянно твердит, что нужно не ждать проступка, а предупреждать его: «Верь, но про- верь! Кортко и ясно!» Воспитатель должен быть вполне осведомлен о том, как думает, чем живет каждый кадет, обязан все слышать и все видеть. Ни один проступок не должен остаться нераскрытым. Такая перспектива заставляет кадет отказаться от проказ действеннее, нежели страх наказания…

Кавардак

В моем втором отделении второго класса было 39 кадет. Боже мой, что это был за класс! Недаром все, начиная с директора, не переставали мне повторять, что у меня собрались какие-то одержимые.
Они беспрестанно, на каждом шагу – на строевых ли занятиях, на гимнастике и особенно вечером, во время приготовления уроков – только и думали, какую бы выкинуть штуку, как досадить воспитателю, вызвав смех одноклассников.
Уроки тоже проходили неспокойно. Учителя жаловались. Журнал пестрел единицами и записями.
Директор косо посматривал на меня и спрашивал, присутствую ли я на уроках.
Мне не хотелось оправдываться и говорить, что отделение так распущено, что пора принимать экстренные меры к его исправлению. Мое заявление встретили бы недоверчиво. Это было тем вероятнее, что отделение Тусевича, его коренное, вело себя еще хуже.
Оно было через стенку с моим, и оттуда непрестанно доносился рев кадет и крики воспитателя.
– Ну что? – ежедневно спрашивал меня директор во время неукоснительных своих обходов вечерних занятий, останавливаясь у дверей класса и пытливо заглядывая в него. Негодники, как назло, замирали и сидели без шевеления. Кадеты каким-то особенным чутьем безошибочно угадывали приход директора.
– Чрезвычайно живой класс! – неизменно докладывал я. – Очень трудно заставить их быть скромнее.
– А вы налегайте на учебное дело, – говорил директор, испытующе глядя на меня.
– Будут серьезно учить уроки, и дурь в голову не полезет
. Послушался. Вышло еще хуже. Занимаюсь с одним, а весь остальной класс, смотрю, не работает. Один книгу постороннюю читает, другой айданчики5 перебирает, там переговариваются, здесь пересмеиваются. А то вдруг как с цепи сорвутся: один просит новую ручку, второй перышко, черновую тетрадь, беловую… Кроме очень немногих, никто не учит уроки.
– Не след воспитателю заниматься с отдельными кадетами, – говорит директор.
– Одному поможете, а десяток-другой воспользуются случаем полодырничать. – Да я слежу за классом, ваше превосходительство. – Это в вас неопытность говорит. От доски за классом не уследишь! Да как же управлять этими мучителями! Что, к каждому приста- вить урядника с розгами, чтобы заставить учить уроки?
Трудных – больше половины. Неспособных и ленивых еще четверть отделения наберется. На комитетах не знаешь, как оправдываться. Пробовал спрашивать о приемах – отвечают уклончиво:
наше, мол, дело не ремесло, а искусство. Я озлился. Потребовал от кадет сидеть смирно, чтобы – ни звука! Кто желает обратиться ко мне, пусть встанет и стоит молча, пока я не спрошу его. За всякое нарушение тишины и порядка обещал штраф. Началась борьба.
Записываю в книжечку каждый день не менее десятка шалопаев, и то не всех, но особенно назойливых, и вечером водружаю их на штраф. Смотрю, и на штрафу шалят.
Обозлились и кадеты. Уже не подходят ко мне побеседовать.
Слышу и слово «мартын», все чаще повторяемое. Очевидно, получил и прозвище. Только что оно означает?
– А вы знаете, что такое мартын, господин шабс-капитан? – нагло и развяно спрашивает меня мой самый испорченный кадет Николаев. Я даже не нашелся, как парировать, – лишь отвернулся от него, будто не расслышал вопроса.
– Мартын – значит мартышка, – продолжает поганец, – обезьянка такая маленькая да худенькая, совсем паршивенькая, – объясняет он как бы своим товарищам, и те громко смеются, подталкивая друг друга локтями…

С отчаяния хоть докладную об отчислении подавай. Но в строю встретят недоверчиво, скажут: негодным оказался. Пожалуй, и острить начнут. А служба здесь такая, что форменно душит. Из пяти дней два уходят целиком на дежурства. Три дня сидишь с утра на уроках, даже когда и поддежуриваешь, а вечером пытаешься заставить шалопаев учить заданное. Придешь домой после вечерних занятий – усталость такая, что иногда нет никаких сил готовиться к своим урокам. А их не меньше пяти: час утреннего приготовления уроков, два часа вечерних, в разные дни – то физическое воспитание, то танцы, воспитательские чтения вслух, прогулка, игры.
Но больше всего изматывают разборы проступков, которых набирается ежедневно десятки. Приходится производить целые дознания – с опросом всех участников происшествия, свидетелей. Не меньшая забота – официальная отчетность.

Прежде всего – денежная книжка. По ней собирается иногда более сотни рублей. К субботе и к каждому празднику среди недели в ней все должно быть подсчитано точно – придется выдавать деньги.
Вторая узаконенная книжка – тетрадь для записи проступков. В нее самым аккуратным образом надо дословно вносить записи из журнала дежурств и классных журналов.
Общая сводка характерных для каждого кадета проступков переносится в третью обязательную тетрадь – с характеристиками. Туда же подробно записываются успехи или неуспехи в учении, наблюдения врача за здоровьем мальчика, комитетские постановления, если воспитанник удосужился заработать их. Четвертая обязательная книжка – отчет за истекшую четверть. Тут уж все, итог.

Такой ужасающей работы я не видел даже на войне. Но и с ней можно было бы примириться, если бы появилась какая-то надежда выправить класс, привести кадет к послушанию и заставить их учиться. Однако никакой надежды не было, и я начинал уже чувствовать необъяснимую вражду к своим воспитанникам.
Заметил, что становлюсь не воспитателем, а злым карателем.
Но, кажется, меня спасают поддежурства Арендту. Я, пользуясь, что при нем сотня совершенно меняется и делается послушной, стал налегать на своих, лишал их свободы, заставлял зубрить уроки, за которые они получили штрафные баллы. Все взыскания тоже начал откладывать на дежурства Александра Александровича и беспощадно выдерживал по вечерам на штрафу своих сорванцов.
Бывало, из страха перед ним они целый час выстаивали, не шевелясь. Когда отпускаешь спать, сразу-то и с места сойти не могут.
Арендт знай подшучивает над наказанными, а у меня сердце болит. Вести дело нужно не так – ведь мы зверствуем, а не воспитываем. Однако польза есть – начинают и меня слушаться. К концу первой четверти дошло и до того, что кадеты стихали и на моих дежурствах. Сотня укладывалась спать за двадцать минут. Самое главное – послушание стало переходить и в мое отделение. В строю и на вечерних занятиях совсем спокойно. Класс мало-помалу привыкает к тишине, пустые разговоры выводятся.

Директор заметил, что отделение стихает, но, к моему удивлению, не очень одобрил это.
– Вот посмотрите, – сказал он, – на отделения Низовкина, Кумщацкого, Кутырева и особенно Ушакова. У последнего кадеты совсем шумно ведут себя, а в классе самое рабочее настроение.
– Почему, ваше превосходительство?
– не удержался я спросить.
– Потому что сразу, с первого класса взяли кадет в руки и создали учебное настроение.
– Значит, в этом вся суть?
– Конечно! В этом весь секрет. Но он не дается в руки сразу. Воспитательскому искусству нельзя научиться в короткий срок – только длительная практическая работа, со всеми ошибками и искусами, создает воспитателя. И у вас дело пойдет на лад. Только налегайте на учебное дело. В нем заложено три четверти успеха…


Слова директора подбодрили меня, и я почувствовал себя вполне сносно. Поддержал и сотенный.
– Ваше отделение нетипичное, – сказал он. – Его воспитатель, зная, что ему обеспечен перевод в строй, часто не являлся на службу. Это на его совести, как и назначение старшим силача и типичного станичника Савельева. А потом долгое время отделение и вовсе оставалось без воспитателя.
Дети же без управления быстро делятся на угнетателей и угнетаемых.
Распущенность одних и забитость других – следствие этого. И то, и другое чрезвычайно трудно побороть, особенно если не помогают и родители. А у нас, как на грех, почти все они любят чад своих именно той безрассудной и болезненной любовью, которая порождает хулиганство. Но ваши хулиганы неизбежно отпадут или уйдут из корпуса, и с четвертого класса отделение станет на ноги.


На педагогическом комитете, обсуждавшем итоги первой четверти, все преподаватели, к моему удовлетворению, показали, что мое отделение стало тише. Учатся, правда, еще плохо: всего 12 успевающих, остальные под чертой, и из них половина вряд ли переберется в следующий класс. Но влияние воспитателя заметно, и это уже хорошо.
Мне понравилось, что комитет не ограничился замечаниями воспитателям, а пришел им на помощь. Всем неуспевающим были назначены дополнительные занятия с 5 до 6 часов вечера. Вести их должны были опытные репетиторы. Чтобы заинтересовать их материально, корпус положил 30 копеек за урок.
Поэтому кандидатами на репетиторство стали офицеры – отцы семейств. При скромном жаловании в 120 рублей в месяц плата за дополнительные занятия казалась неплохим подспорьем. Согласились репетировать и некоторые преподаватели.
Эта мера выказывала заботу о кадетах. Устоявшееся в среде педагогов из гимназий и реальных училищ мнение, что корпуса своих воспитанников «тянут за уши», приобрело другую, симпатичную и гуманную, окраску. Искренне желая помочь кадетам, корпус даже отказался брать плату за репетиторство с их родителей, а выкраивал средства из своего бюджета. Помощь пришла ко всем отстающим, в том числе и к детям неимущих родителей.
Происшествий не было…
Наступившая зима, снег, морозы захолаживают детишек. А еще больше – суровые требования учебного дела. Подходит к концу первое полугодие, самое главное, и зубрежка сдерживает даже самых отчаянных и беспокойных. Во второй четверти каждому хочется быть успевающим. Удастся это, и появится надежда перейти в третий класс. Не удастся… Тогда по количеству штрафных можно определить, стоит ли стараться и бороться еще или оставить усилия и примириться с перспективой второгодничества, а может быть – и расставания с корпусом. Так прямо и говорят мне мои шалопаи.
Как ни молод я в воспитательском деле, а, присмотревшись к другим отделениям, понял уже, что успех лежит в самом начале. Если бы мое отделение сразу, с первого класса, попало в руки опытного воспитателя, оно было бы совершенно другим. Мне же, неопытному и не знающему настоящих педагогических приемов, приходится теперь приводить многолюдный, совершенно разболтанный, ни к чему не приученный класс в порядок. Бывают дни, когда отчаяние и тоска захлестывают меня: сплошь ошибки, незнание службы и детской души…

Час бани. Отделение получает у каптенармуса белье. Шинели внакидку, кусок мыла в руке – шагом марш!
Баня натоплена по-русски. Дышать трудно даже в предбаннике. Не приученные к порядку кадеты с ревом бросаются занимать места.
– Жасмин! Ты со мной?
– Тырло, я здесь!
– Кабан! Кузя!..
– Постойте, постойте!
– кричу и я. – Вы пришли мыться, а не играть. Извольте-ка сложить сперва грязное белье. На пол не бросать!
Куда там! Уже голые, стремглав мчатся в баню. Оттуда сейчас же тоже несется рев. Открываю дверь – вместо того, чтобы мыться, озорники набирают в шайки холодную воду и окачивают друг друга. Не знаю, как быть. Войти в сюртуке невозможно. Следовало бы тоже раздеться, но я не видел еще ни одного воспитателя, который мылся бы с отделением. А дети не унимаются. Некоторые уже через пять минут выскакивают в предбанник – конечно, еще грязнее, чем были до бани.
– Пожалуйте сюда!.. Марш обратно!
– Да я вымылся…
– Марш!

Надо раздеваться самому, хотя это и рискованно. И так поганые мальчишки уже спрашивали, отчего, мол, у казаков ноги толще, чем у иногородних. Отчего все казаки плотные да сильные, а иногородние – как командир сотни или есаул Арендт, худые? И ноги тонкие, как макароны! Ничего не поделаешь…
Разделся, вхожу в баню. А навстречу – «уже помывшийся».
– Пожалуйте сюда.! – провожу пальцами по груди и голове. – Не скрипит! Марш мыться!
Некоторых возвращал раз по десять. Кое-кто – Николаев, Какурин – специально подходили не вымывшись. Спокойно пообещал им, что пойдут в отпуск только после следующей бани, когда помоются как следует. Подействовало.
– Господин штабс-капитан, разрешите выходить? Скрипит! – и сам подставляет голову и грудь.
Рев прекратился. Все заняты делом. Заглянул в баню директор – удивленный вид. В сотню отделение приходит скрипящим от чистоты и раскрасневшимся. То, что нужно было сразу поставить твердо, пришлось, из-за прежнего недосмотра и распущенности, исправлять.

И так – во всем. В строю вертятся, в партах и тумбочках – хаос, тетради грязные. Поступил так же круто, как и в бане. Вычистил все парты – вороха всякого хлама, выкинутого мною, выносили мусорным ящиком. Остались только учебные принадлежности. Игрушки перенесли на полку. С этого времени завел правило: войдя в класс, первым делом командую открыть парты. Посторонняя вещь сразу же бросается в глаза.

Приучение к аккуратности стало сказываться и на поведении: класс сделался спокойнее. Но начал злиться на меня. Подзуживают четверо: Николаев, Какурин, Рудаков и Тарасов. Николаев – брат исключенного из корпуса «революционера», тут закваска понятна…
Какурин, сын отставного полковника, разбалован матерью. Отец нещадно порол мальчишку, а мать нежила как могла… А Рудакова разбаловал, наоборот, сам отец, не чая в сорванце души. Мальчик был действительно лихой. Уже теперь, во втором классе, он ездил верхом, как цирковой наездник, слыл настоящим охотником и рыболовом.
Куда ему думать о науках!.. Тарасов – типичный Митрофанушка. С той лишь разницей, что отец его был не покладистый Простаков, а зверь лютый. Этот кадет интересовался лишь едой.

Как-то раз во время беседы я хотел пристыдить Тарасова за нерадивость, а он совсем серьезно доложил, что не желает оставаться в корпусе. Пусть отец хоть убьет его, а он хочет быть около матери, и если его не переведут в станичное реальное училище, учиться все равно не будет.
– Какая разница? – удивился я. – И там, и здесь – учение.
– Да дело вовсе не в учении! – загалдели кадеты. – Ему нужна кладовая мамаши!
– Правда?
– спрашиваю.
Тарасов молчит, но широко улыбается…

Суббота. Отпускной день. В дежурной комнате сотенный дает указания офицерам—воспитателям:
– Объявите кадетам списки утерянных вещей, вычтите за них деньги и сдайте их мне. Напомните о заявлениях на рождественские каникулы. Если не к родителям, заявление и от них, и от лиц, которые собираются брать кадета к себе. Запретите в отпуску гулять по Московской улице и Платовскому проспекту. В театр нельзя ни на дневной, ни на вечерний спектакли – пьесы неподходящие.
Мороз свыше пяти градусов – надеть наушники и рукавицы.
Не забудьте проверить у провожатых их книжки. Певчим являться на службу сегодня к шести часам вечера, завтра – к восьми с половиной утра…
Получивших неудовлетворительные баллы оставляю без отпуска, пообещав отпустить завтра после богослужения, если ответят мне пропущенное. Читаю список штрафных за шалости – тоже без отпуска. Начинаю выдавать деньги.
– Господин штабс-капитан, мне на перочинный нож!
– На тетрадь!..
– На линейку!.
.
Отказываю почти всем.
– Почему? – недовольно тянут кадеты. – Прежний воспитатель всегда давал!
– Никаких денег вам не нужно. Все необходимое у вас есть.
– А конфет!
– Знаю ваши конфеты – шоколадные папиросы!
– Никак нет!

Стою твердо. Наконец, отпускные с шумом мчатся одеваться.
Мои немного опаздывают. А Арендт уже принимает своих, то и дело приказывая явиться снова. К воспитателю подходит отец Стефанова – только что приехал прямо с вокзала, хочет взять сына на сегодня и на завтра.
– Он без отпуска.
– Да поймите, я для этого крюк в тысячу верст сделал!
– Не могу. – Я пойду к директору!
– и рассерженный есаул спешит в канцелярию.
Вестибюль уже полон пришедшими за детворой. Многие недовольны – надо спешить домой к обеду, а детей задерживают. Я попадаю в тесный круг. Тут и громадный, бородатый торговый казак Глебов с улыбчивым, как у сына, лицом, тут и мамаши Какурина и Николаева, тут и страшный Тарасов с безусым Рудаковым, сестры Самохина и Харитонова, молодая жена нашего офицера-воспитателя Астахова с книжками в руках, прислуга Семенова и Шляхтина. Прислуге и сестрам отказываю сразу – они не возражают и уходят.
Но и Астахова просит отпустить ее брата: отец из Усть-Медведицкой приехал, неловко, знаете ли… А у братца полон журнал «колов»!
– Он боится отца. Отец его пожурит.
Как не отпустишь шурина своего сослуживца!..
– Хорошо, берите.
– Как мой шалопай?
– басит Рудаков. Перед старшим адъютантом войскового штаба все расступаются.
– Без отпуска за неудовлетворительные успехи, господин полковник.
– Ну что там… без отпуска… Я его дома взгрею.
– Пример для других нехороший, господин полковник. Ведь не он один наказан.
– Да я его разве для прогулочек беру!
– вскипает Рудаков. – Да я ему, с позволения сказать, так распишу седло, что три дня сидеть не будет! Мне надоели уже его выходки и мои прогулки в корпус киселя даром хлебать! Четвертый раз прихожу! Что я, мальчик!
Действительно, нехорошо.
– Берите. Если думаете сами наказать, – говорю нарочно громко, – не могу препятствовать праву отца.
- Одевайся! Живо! – командует полковник сыну. – Я тебе покажу, как надо мной издеваться!..
– Так что и мне дозвольте своего взять?
– протискивается торговый казак Глебов, громадной лапищей отстраняя мамаш. – Специально затем и приехал, чтобы поучить. Распишу ему нагайкой спину, чтобы знал, как корпусом дорожить.
Ловкий купец! Как теперь отказать ему!
– Хорошо, берите.
– И моего давайте!
– рычит Тарасов.
– Вашего не могу: он наказан не мною, а по постановлению комитета.
– Тогда директор отпустит!
– сразу взрывается страшный человек. – Где он?
– У себя на квартире, пройдите через канцелярию. Урядник, проводи.

Выпятив огромный живот, старик идет за урядником. Из канцелярских дверей навстречу ему выскакивает есаул Стефанов и летит к Арендту в дежурную комнату. Там тотчас начинается бой. Минуты через две оба показываются в дверях.
– Успокойтесь, пожалуйста, – говорит Арендт. – Раз наложенное наказание я не отменяю никогда. Это порча детей.
– Я опять пойду к директору!
– И директор не имеет права отменить наказание, наложенное мною.
– Что за бедлам! Один воспитатель наказанных отпускает, – еса- ул показывает на меня, – другой… – Воспитание не имеет шаблонов,
– солидно парирует Арендт.
– Одного нужно воспитывать строгостью, другого лаской. Об этом не может быть спора.
– А для отца нельзя сделать снисхождение?
– меняет тон Стефанов.
– Два года сына не видал. Опять в полк еду, хотел его побаловать…
– Сожалею, но ничего не могу сделать.
– Это издевательство какое-то!
– снова вспыхивает казачий офицер. – Это чорт знает что такое!
– Я при исполнении служебных обязанностей, господин есаул, – чеканит чуть побледневший Арендт, – и не желаю выслушивать оскорблений!
В вестибюле повисает тишина. Её нарушает Стефанов-старший.
– Ну и чорт с тобой! – рявкает он на сына. – Хотел тебя в театр повести, покатать! Сам виноват – вот и сиди тут! Не желаю и смотреть на тебя!..

Он круто поворачивается и почти выбегает из вестибюля. И тут неожиданно его сын-кадет, закрывши руками лицо, разражается ревом. Он идет в сотню и там, упав на скамейку, начинает рыдать, да так, что вокруг него собирается кучка испуганных его товарищей.
Мамаши подошли к дверям и заглядывают в них. Я пользуюсь случаем скрыться от дам.
– Наконец-то проняло, – говорит вышедший на шум сотенный Арендту. – Вы правильно сделали. Шалопаев только официальностью и можно приструнить. А главное – чрезвычайно полезное зрелище для сотни. Первый силач, а ревет, как ребенок.
Я тоже оценил тактику Арендта и окончательно понял, почему на его дежурствах кадеты ходят на цыпочках…
– Господин штабс-капитан! Вас мамы просят!
– Идите и вы на расправу,
– напутствует меня Вечеслов.
– Господин воспитатель! – сразу с двух сторон атакуют меня Ка- курина и Николаева. – Отпустите!.. – Отец страшно рассердится, – страдает Какурина. – Боюсь, изобьет мальчика! А он такой слабенький у меня!
– Да знаете ли вы, что ваш слабенький обижал других детей, отбирал у них в обед все вкусное? Учиться не хочет, покоя от него нет никому…
– Я упрошу его! Он должен пожалеть мать! Я так измучилась!

– слезы градом льются по симпатичному лицу скромной, видно, запуганной мужем дамы.

– …И не знаю, что с моим Володичкой! – стонет с другой стороны Николаева. Она гладит по голове уже плачущего сына. – Дома он у меня ласковый, нежный. Только один еще и жалеет старуху-мать. Помогает мне, на базар за меня бегает. А здесь… Только одни жалобы на него! И отчего это, Володичка?
Тот навзрыд плачет, хватается за мамин рукав, прячет лицо в старом ее пальтишке. Из горла его вырывается стон:
– Не буду больше!..
Вспоминаю слова сотенного, что Николаева и Какурина отчаянными шалопаями сделала партия Савельева – шалостями хотели избавиться от насилия. И тут вина воспитателей!
– Отпустите? – слезно смотрят на меня глаза двух мамаш.
– Хорошо. Может, лаской возьмем детей!
– Возьмем, возьмем…
– радостно кивают мамы. И я рад. Теперь знаю, чем пронять этих кривляк и шалунов…
– А вы спрашивали сына, почему он не учится? – раздается голос директора. Его огромная фигура, в сопровождении Тарасова, появляется в дверях канцелярии.
– Об этом надо спросить воспитателей! – возмущенно отвечает старик.
– Да вы же получили четвертную аттестацию! Там воспитатель ясно пишет: не желает учиться!
– А откуда он это взял?
– уже кричит страшный отец.
– Факты! Единицы! Неудовлетворительный балл по пяти предметам!
– грозно наступает на него Станищев.
– Что мне факты! – Тарасов не унимается. – Это мертвые цифры! Вы мне объясните – почему?! Мальчишка не глуп. Значит, не дают учиться! Недосмотр!
– Прошу не горячиться! – говорит директор, даже побледнев от негодования. – Вот я сам спрошу вашего сына, почему он не хочет учиться. Пожалуйте сюда! – подзывает он кадета. – Почему вы не учитесь? Почему пять штрафников в четверти?
Мальчишка молчит. Зато хрипит отец: – Естественно! Он мне рассказывал, каков класс – сил учиться нет!
Ах, вот оно что! – думаю, и у меня захватывает дух.
– Ваше превосходительство, – обращаюсь к директору, – не только я, но и все кадеты знают, что Тарасов нарочно не учит уроки, нарочно шалит, чтобы его исключили из корпуса. Он желает вернуться в станицу, поступить там в реальное училище. Его главная мечта – много и вкусно поесть. Он не раз говорил об этом товарищам.
– Говорил? – внезапно накидывается генерал на кадета.
Тот даже вздрогнул и отступил.
– Говорил?! – стучит директор костылем.
– Так точно!.. Говорил!.. – сознается испуганный мальчишка.
– Вот, войсковой старшина, вам ответ вашего сына! Я вас спрашивал: узнавали ли вы от него самого?.. Теперь извольте!.. Теперь, я думаю, больше не имеете к нам претензий и обвинений?
Старик Тарасов задохнулся.
– Разрешите взять его? – прохрипел он.
– Пожалуйста! И расспросите хорошенько, почему не учится.
– Уж я его расспрошу!..

У меня даже холодок по спине побежал. А кадет мой, вдруг заплакав, заявил, что не хочет идти в отпуск.
– Молчать! – зашипел отец. – Одевайся!..

Я поспешил в сотню. Там уже шел дым коромыслом. Не успел утихомирить оставшихся без отпуска, в дверях появился директор.
– Смирно! – чтобы покрыть шум, командовать пришлось криком.
Кадеты замерли. - Ваше превосходительство, в третьей сотне Донского Александра Третьего кадетского корпуса во время дежурства никаких происшествий не было, – отрапортовал я генералу.
– Да, официально будто и не было, – усмехнулся тот…
1. Речь идет о революции 1905 – 1907 годов. (Все примечания – от Редакции).
2. Сокращенное «Второе отделение второго класса».
3. «На супе» – наказание, которое означает, что в обед сорванец будет довольствоваться только первым блюдом, но второго не получит. Такая дисциплинарная мера предусматривалась Инструкцией кадетским корпусам по воспитательной части.
4. Русско-японской 1904 – 1905 гг.
5. Свиные суставные косточки для игры в бабки.


Офицеры-воспитатели
Самым блестящим воспитателем в Донском Кадетском Корпусе был, бесспорно, Арендт. Он уже начинал вызывать мое восхищение.
Я еще не мог отличить одного кадета от другого, а Арендт управлялся в этом муравейнике как фокусник. После завтрака, во время прогулки он в одну минуту поймал в проступках сразу одиннадцать кадет. Заметил, что двое из третьей сотни забежали на плац второй и замешались в толпе четвероклассников (в самый опасный элемент, с точки зрения педагогов). Тут же увидел третьеклассников второй сотни среди кадет своего отделения. Схватил двух первых попавшихся под руку и приказал им позвать к нему всех замеченных нарушителей порядка, поименовав тех по фамилиям. Почти в тот же миг громко крикнул, призывая остановиться, опять-таки по фамилии, кадета первой сотни и скорым шагом направился к нему.
Но тут же непостижимым образом заметил начавшуюся драку между кадетами второго класса и приказал остановленному кадету старшей сотни привести драчунов. Тот не успел сделать и шага, как Арендт выкрикнул фамилию еще какого-то озорника, и, когда тот обернулся, поманил его пальцем к себе. Наконец, пока с разных сторон подходили вызванные, он ухитрился заметить еще двух кадет, стремглав вылетевших из дверей главного подъезда, и тоже послал за ними.
Не успел я опомниться, как перед нами стояла шеренга из 11 провинившихся. Суд и расправа были произведены тоже в одну минуту. Бегавшие на чужой плац были отосланы к скамейке у входа на штраф. У кадета первой сотни отобрана коробка папирос, которую тот купил у мальчишки из бакалейной лавки, что была через улицу.
Курильщик казался и растерянным, и возмущенным, пытался как-то выпутываться, но Арендт бесцеремонно заявил, что сам видел сделку и коробку. К кадету протянута рука. Тот колеблется, но потом вынимает коробку из кармана и передает ее офицеру.
- Доложите воспитателю!.. Отчего подрались? – обратился Арендт к двум кулачным бойцам, когда любитель папирос, четко повернувшись кругом, отошел.
- Да он мой мячик…
- Станьте оба на штраф! Запишу в журнал!
- Господин есаул!…
- Без разговоров! Марш на штраф!
– и драчуны-приятели поплелись к штрафной скамейке.
- А вы зачем взяли на прогулку книгу?
Молчание.
- Тоже станьте на штраф! Вместе с книгой!.. А вы? – офицер уже повернулся к вылетевшим из дверей главного подъезда.
- Ходили оправляться! – бойко доложил один из проказников.
- Я давно замечаю, что вы всегда вместе ищете укромных уголков. Между тем, я должен сказать вам, Козырев и Ерофеев, что знаю про вас все…
- Что вы знаете?
– дерзко спросил Козырев.
- А то, что вы дурно и вредно влияете на Ерофеева! Но теперь не время разговаривать, идите гулять, а на вечерних занятиях я с вами поговорю…

Я не забыл своих школьных годов и потому смотрел на Арендта весьма почтительно: с этим воспитателем шутить опасно.

Сумбурно прошел первый день моего пребывания в корпусе.
Нигде и никогда не обрушивалось на меня столько впечатлений. Даже на войне и на усмирениях было менее шумно, чем здесь, а уж о необходимости так двигаться там речи не было. За целый день только и удалось посидеть, что два часа на комитете. Все остальное время был на ногах, даже в классе на уроках.
Я еще не знал кадет по фамилиям, и мальчишки пользовались этим. Мои первые уроки с ними, строевой час и вечерние занятия прошли совершенно неудовлетворительно. Стало понятно, что пока не буду знать в лицо всех шалопаев и не усвою до тонкостей все правила и комитетские постановления, на мою долю достанется еще немало огорчений и неприятностей со всех сторон. И я не спускал глаз с Арендта, изучая его манеры управления сотней. А он, видимо, заметил это и показывал все новые фокусы. При построении сотни на обед, на вечерний чай и на молитву командовал только что не шепотом. И кадеты боялись даже пошевелиться. Они, как зачарованные, не спускали с воспитателя глаз.

Накануне я видел, как Тусевич укладывал сотню спать. И он, и Мельников ревели, сотня вопила, длинная шеренга шалунов стояла на штрафе, кривляясь и выкидывая коленца за спинами воспитателей. Этот кавардак продолжался около часа.
Я ушел из спальни с большими сомнениями относительно возможности служить в такой сотне. Но сегодня картина волшебно изменилась, и я невольно любовался красотой корпусной жизни. С благоговением прошла молитва перед сотенной иконой – бесшумно и как один человек строй опустился на колени, когда читалась Молитва Господня. Дружно и опять как один человек повернулись к Арендту, взаимным уставным поклоном и легким шарканьем ножки пожелали друг другу спокойной ночи. В спальню шли в ногу, остановились там, как вкопанные.

- Первому и третьему классам чиститься, остальным – мыться и укладываться, – вполголоса скомандовал есаул и нарочно выдержал почти минутную паузу. – Разойтись!
Сотня не бросилась врассыпную, не издала ни одного крика… И ровно через двадцать минут в спальне наступило молчание. Только жужжит огромный вентилятор, посылая к каждой кровати, волну за волной, свежий воздух. Две лампы с опрокинутыми абажурами бросают тусклые отсветы на потолок, поддерживая в спальне спокойный полумрак. Ровное дыхание полутораста быстро заснувших детишек наполняет его едва слышным, ласкающим слух шорохом, и невольно сознаешь, что мальчики здесь не обижены, не несчастны, не загнаны, а сытые, наслаждающиеся своим довольством и счастьем. Перед большой иконой посередине спальни теплится лампада, и ее мерцающий свет разбегается во все стороны – кажется, будто Свете Тихий благословляет этих детей, будущих Христолюбивых воинов, офицеров, главной опоры и надежды нашей в деле защиты веры Христианской, Государя и нашего великого, многострадального Отечества.

Посмотрев на дежурства других воспитателей, я пришел в убеждение, что Арендт – исключение. Но секрет его влияния уловить не мог и начал уже думать, что он обладает особой, гипнотической силой.
Другие сами частенько вызывали беспорядок. Тот же Мельников. Накинется на кадета, тот плачет и божится, что не делал ничего дурного, а товарищи-жертвы уже собираются вокруг, на лицах – нескрываемое возмущение творимой несправедливостью.
- Идите! – рявкает грозный Владимир Владимирович. – А завтра, по первому сигналу, чтобы стояли на штрафу!
- За что!
– вскрикивает мальчуган, захлебываясь слезами.
- Он не виноват! – несется со всех сторон. – Это не он кричал из строя!
И вдруг сразу все вскипает. Несправедливость в отношении одного вздымает бурю во всех детских душах, и все спорят с воспитателем, дерзят ему, и если бы были больше связаны теми старыми традициями, что вырабатывались веками в старых корпусах, не миновать бы свирепому Мельникову самого бурного «бенефиса». Счастье его, что корпус молодой, традиции кадетские еще не сложились и маленькие волны не умеют собраться в девятый вал.
Мельников рвет и мечет. Он человек разумный и теперь злится больше всего на самого себя: дал такого маху! Признаться в ошибке нельзя – можно навеки погубить свой авторитет, и воспитатель грозит невиновному сделать назавтра настоящий разбор и доказать, что проступок был не простой, а скоповый. Это еще больше возмущает кадет.
Они-то знают, что воспитатель ошибся и карает невинного. Но тому, кто в действительности кричал что-то из строя, сознаваться нельзя – зачем же давать такой козырь в руки офицера.
Лучше снести несправедливость и промолчать. Тогда никакого разбора не будет, и все дело кончится лишь слезами одного из них да штрафом, от которого так ноет спина, тянут мускулы ног и плеч и болят пятки… Потихоньку все расходятся по своим кроватям и нарочно медленно укладываются спать, чтобы еще больше досадить дежурному офицеру.

В то же время нельзя было не заметить, что кадеты расположены к Мельникову. Они чувствовали, что этот человек не может сделать зла. Несмотря на это – вечные скандалы. К Арендту, являвшему образец выдержки, сухой вежливости и беспощадной строгости, никто не тянулся, хотя он никогда не повышал голоса и любил подшутить над наказанными. Но шутки его были безответны, и как бы ласково он ни обратился к кадету, в глазах того мгновенно появлялся страх.
Все говорило за то, что единственное желание теперь – поскорее улизнуть от ласкового офицера. Скандалов – никаких.
Правда, нужно особо оговориться, что Арендт никогда не промахивался в улавливании виновных. Атакованный им кадет обыкновенно сразу попадался с поличным, и какие-либо споры исключались.

Я еще в строю заметил, что солдаты делят начальников на несколько категорий. Сухих педантов не любят и называют «трынчиками». Терпеть не могут длинных поучений и выматывания души – такие случаи закрепляют за офицером характеристику нуды. Ненавидят тех, кто относится к нижнему чину свысока и считает солдата низшим существом. Однако им всегда нравится хотя и строгое, но справедливое, участливое, хозяйское, так сказать, отношение к подчиненным. Впрочем, и трынчиков, и нуд, не говоря уж об отцах- командирах, солдаты уважают. Но тех, кто ведет дело по-домашнему, стараясь только оградить самого себя от всяких неприятностей, они не ценят и в грош. И служба у таких начальников идет с несправедливостями, нарушениями устава, втиранием очков, внутренними сварами и нелепыми неурядицами. Офицеры, как говорится, без платформы не имеют цены и в глазах начальства. Если, к тому же, они обидчивы или заносчивы, их величают ловчилами, карьеристами, очковтирателями и терпят до первого важного происшествия.
Безобидных и покорных держат из сожаления.
В корпусе заметна подобная же градация воспитательского состава. Но тут индивидуальные свойства офицеров приведены директором, настоящим хозяином, к общему знаменателю. Под его твердой и властной рукой даже те, кого в другом месте содержали бы из сожаления, не могут портить стройности налаженного дела.
Очень не нравились мне рассказы моих сослуживцев о прозвищах, которые прилепливают кадеты своим воспитателям. Но мудрый Вечеслов не пропускал случая, чтобы на этих рассказах построить то или иное поучение.
Никогда не нужно обращать внимание, – говорил он мне, – на выпад против вас. И чем яснее направлен этот выпад, тем искреннее нужно парировать его. Лучше всего сделать вид, что не расслышали фразы. Обратить внимание на какого-нибудь другого кадета, непременно на задиру, атаковать его, придравшись, например, к плохо вычищенным сапогам, к болтающейся пуговице. Если этот задира сделает промах и вступит в пререкания, следует дать ему зарваться, а потом записать в журнал, ни единым словом не упомянув о том, кто делал до этого словесный выпад. Получив ряд таких уроков, кадеты будут остерегаться затрагивать воспитателя. Но уж если прозвище прилипло, надобно переносить его спокойно. Вот я – «зензель». По- немецки – коса. Что ж, я действительно кошу чужие прегрешения…
Я отлично понимал сотенного. Он деликатно предупреждал меня об опасности попасть в число жалеемых. И я был благодарен ему, хотя уже знал, что «зензель» не от «косить прегрешения», а от «косить глазом». Это легкое косоглазие Андрей Федорович всегда старался прикрыть прищуром, делая вид, что он хитрит.

Интересовали меня и дежурства есаула Буданова. Из всех воспитателей он был единственным значконосцем (носившим знак об окончании Академии Генерального Штаба), а так как любой значок, хотя бы и второго разряда, нельзя было получить, не имея значительных умственных способностей, то я и решил обратить внимание на его приемы управления сотней.
Дежурства Буданова отличались спокойным, ровным шумом, умеренными шалостями и не были похожи на торжественно- строгие дежурства Арендта и на бешеные – Мельникова. Мне казалось все эти трое были гарантированы от выходок всей сотней.
Нельзя было представить, что вдруг окажешься свидетелем какого- нибудь «бенефиса». Но вдруг в одно из дежурств Буданова, да еще днем, в сотне послышался такой шум, что мы бегом бросились на помощь дежурному воспитателю. Дверь в сотенное помещение была чуть приоткрыта, и Вечеслов приник глазами к щели. Арендт наклонился ниже его, а я старался рассмотреть происходящее поверх их голов.
Буданов шел по сотне, видимо, нарочно не обращая внимания на то, что творилось, и, вероятно, ждал спасительного сигнала на урок. А детишки всем скопом прыгали по-лягушечьи, буквально захлебываясь смехом и неимоверно вопя. Они вошли в раж, забылись, и их шалость перешла в тот рев, который характерен для «бенефиса». Многие уже стучали по паркету руками и ногами.
Воспитатель несколько раз останавливался, что-то, повысив голос, говорил, но голос его терялся в страшном шуме. Кадеты беспрестанно носились вокруг есаула на четвереньках. Сотенный распахнул дверь, а Арендт неистово заорал «Смирно-о-о!». Сотня мигом вскочила и замерла.

Опытные педагоги безошибочно отобрали самый вредный элемент и водворили его на штраф у дежурной комнаты.
Немедленно началось и дознание. Шалопаи вели себя великолепно. Ничуть не хуже вожаков из старых кадетских корпусов. Ни один и ни словом не обмолвился, что означало это прыганье. Все, как сговорившись, утверждали, что последовали примеру малышей, которые и начали всю бузу. Арендт немедленно отвел несколько первоклассников в приемную комнату, «загипнотизировал» их, и те тут же признались, что им очень хотелось изобразить блох.
- Кто научил?
Но по виду малышей было видно, что они и сами не знают, кто.
Побледневшие лица и заплаканные глаза показывали, что никакого сговора не было и в помине. Арендт так и доложил сотенному. Они переглянулись и приступили к старшим заводилам:
- Чего вы упрямитесь, сейчас же говорите, что изображали.
- Ничего!
- А вот первый класс говорит, что под вашим руководством изображали блох.

Шалопаи посмотрели на сотенного, потом друг на друга и зафыркали. Лица педагогов мгновенно изменились, они вновь обменялись взглядом, и сотенный командир приказал Арендту выдержать шалунов сначала на штрафу, а затем записать в журнал: все они настолько недисциплинированны, что позволяют себе смеяться даже в присутствии старших офицеров. Штраф, «на супе», оставление без отпуска, и отделение от товарищей было карой организаторам «бенефиса», но не за него, а за неумение держать себя в присутствии начальства. Внимание мальчиков направили в другую сторону, точнее – внутрь себя, на себя.
- Вот видите, какой хитрый народ! – улыбнулся сотенный в дежурной комнате. – Только мы хитрее! И ни одного козыря в руки им не дадим. Они хотели обратить гнев начальства на педагога, а подвели только самих себя.
Он посмотрел на меня, и я его отлично понял.
Я долго думал, как вести дежурства. Приемы Арендта мне были не по силам. Поэтому я все с большим интересом наблюдал за Будановым. Вот он, высоко подняв свою вихрастую голову и заложив руки за спину, важно вышагивает по средней аллее плаца – точно огромный тощий петух между крошечными цыплятами, вертевшимися у его длинных худых ног. Впрочем, такое почтение оказывалось ему только вблизи. На расстоянии, недоступном для близорукого есаула, кадеты шалили еще больше, чем у Тусевича. Я не удержался и сказал Буданову, что не узнаю сотни. На дежурстве Арендта кадеты ведут себя совершенно по-иному.
Сравнение, видимо, задело значконосца. Он остановился и испытующе посмотрел на меня сквозь свои очки. Было видно, что он обдумывает свой ответ – значок, украшавший его грудь, не допускал легкомысленного подхода.
- Вы находите, что на дежурстве Арендта спокойнее?
- Да, безусловно,
– ответил я.
- Спокойствие – понятие растяжимое. Наружное, оно еще не означает, что и душа спокойна. Присмотритесь повнимательнее к его дежурствам, и вы увидете, что решительно все кадеты нервничают. Поведение их неестественно. Они боятся Арендта, и его дежурство так нервирует их, что разряд этой нервности замечается на последующих дежурствах. Если бы все воспитатели были типа Арендта, то кадеты превратились бы в запуганных автоматов. Их воля, их психика были бы вечно подавленными и не дали бы развиваться нормальным образом ни умственно, ни физически. Я не желаю сказать, что такие воспитатели, как Арендт, вредны. Они нужны именно для того, чтобы для кадет была наглядна разница в жизни и службе. Чтобы они на практике научились разбираться, что есть добро и зло, и мало-помалу сложили бы в своей душе мнение, что же лучше.
Чтобы теперь, на наглядной разнице в воздействиях на них самих, научились управлять будущими подчиненными. Я не хотел бы быть подчиненным Арендта. Да, вероятно, и вы не согласились бы.

Он скосил на меня глаза. Я ничего не ответил.
- Поэтому я не одобряю метод Арендта, – продолжал Буданов. – Он делает кадет людьми неискренними, жестокими и недоброжелательными. Арендт давит на них и не дает им выявиться естественно. Он задерживает развитие их пороков, но также и добродетелей. Он сдавливает эти качества, как пружину, забывая закон природы: чем сильнее действие – тем сильнее же и противодействие. Качества его кадет выявятся не теперь, когда их можно или развивать, или исправлять, а гораздо позже, когда они освободятся от влияния воспитателей вообще. И выявление это не для всех пройдет благополучно… Я смотрю на дело иначе.
Пусть шалят, бегают, кричат, забываются, дерутся. Наблюдая за ними, я вижу гораздо больше в их характерах, чем Арендт, и к седьмому классу мои характеристики будут несравненно полнее, а главное – вернее. Человечность, любовь и справедливость всегда приносят лучшие плоды, чем сухое, официальное и при том беспощадное отношение. Арендт выбирает одного из трудных кадет и до тех пор давит на него, пока не сломает по-своему. Если не подчинит себе, то всеми силами постарается избавиться от него.
Кадеты это видят и начинают бояться. Разве можно одобрить систему воспитателя, который к третьему классу довел лишь половину поступивших? Система ясна: освободиться от трудных, а значит – от чисто воспитательской работы.
Теперь возьмем Кутырева. У него отделение не уменьшается, а увеличивается. Он считает грехом потерять отставшим хотя бы одного кадета. Болеет душой за каждого и старается удержать всех трудных на путях истины. Поэтому и работает как вол.
По-моему, Кутырев – настоящий пример воспитателя.


Буданов замолк, будто сказал уже все. Но не успел я чем-либо ответить ему, как он продолжил советом мне:
- Прочтите нашу Инструкцию. Вы увидите, что все стремление корпуса должно быть направлено к тому, чтобы воспитатель старался вести своих питомцев в духовно-нравственном направлении, вырабатывая у них привычку честно и откровенно служить Отечеству. А разве откровенность и честность можно развить сухим и беспощадным отношением? Такое отношение заставляет воспитанника только сжиматься и уходить в себя. Он поневоле становится скрытным и осторожным, а значит, неизбежно, лживым и злобным.
В это время к нам подбежал кадет его класса - маленький, черненький Греков 26-й, Константин. Он был в восторженном настроении.
- Господин есаул, господин есаул! – громко кричал мальчик. – Посмотрите, что я вам покажу!
- Видите, – кивнул мне Буданов, – какое доверие у малыша к воспитателю!
Я и сам умилился. Отповедь ученого перевернула меня всего, и я оказался на распутье. Мальчишка прыгал перед нами и все продолжал кричать:
- Да смотрите же, господин есаул! - Ну, смотрю, – длинный Буданов нагнулся к малышу. Греков 26-й поднял к лицу воспитателя два кулака с оттопыренными вверх большими пальцами.
- Видите, видите! – кричал он.
- Вижу, но что же дальше? В чем фокус?
- Что это такое? –
визжал кадетик. - Тумбы! Тумбы! Видите две тумбы, господин есаул?
- Вижу, – серьезно отвечал Буданов. Мальчишка радостно закивал головой и выставил вперед указательные пальцы. - А вот две пушки! Видите?
- Хорошо, пусть это будут пушки. Это фокус или игра?
- Да нет же!
– чуть ли не подпрыгнул «фокусник». – Смотрите! Тумбы! Пушки! Прыгают! – Он задвигал большими пальцами рядом с вытянутыми указательными.
И вдруг перед самым носом офицера оказались две фиги. Греков 26-й взвизгнул во весь голос:
- Лягушки!
Меня даже дернуло от такой неожиданной выходки. Быстро оглядев плац, я увидел, что в дальнем углу его целая толпа мальчишек изображала нечто вроде индейского воинственного танца. Они кривлялись и вопили на разные голоса, одновременно сгибаясь от хохота. Однако, с нас эти «индейцы» не спускали глаз.
Лицо Буданова стало наливаться густой краской. Положение получалось незавидное, и если бы он ударил негодника, я бы не удивился.
- Тумбы! Пушки! Прыгают! Лягушки! – кричал нараспев и, как мячик, подскакивал перед выпрямившимся есаулом Греков 26-й. Со стороны «индейцев» доносился рев восторга.
- Кто же это тебя, брат, научил такому фокусу? – спросил, наконец, Буданов. Он заметно рассердился. Еще бы! Только что читал панегирик воспитательской доброте, а в ответ от воспитуемого – два кукиша. Однако, чтобы не погубить в моих глазах свою систему, он изо всех сил сдерживал себя. – Это тебя кадеты подучили?
В вопросе слышалась зловещая строгость. Шалун опешил.
- Нет, – наконец, ответил он, – это мне сестра показала, когда я ходил к ней на прием в институт. Я вот вспомнил: тумбы… пушки… прыгают…
- И ты, конечно, не знаешь, что показывать фиги – нехорошо?
- Так ведь это же не фиги – лягушки! - Совершенно верно,
– примирительным уже тоном сказал Буданов, – теперь и я вижу, что ты хотел мне показать, как прыгают лягушки. Но ты забыл, что это в то же время похоже на фиги. А разве благовоспитанные дети, а тем более институтки, могут показывать такое?
- Никак нет! – ответил Греков 26-й и смутился, опустив голову.
- Ты, видно, не подумал об этом?
- Так точно, не подумал!.. Виноват, господин есаул!

Только теперь Буданов решился взглянуть на меня. У меня тоже отлегло от сердца. А он, между тем, встревоженным взглядом окинул вокруг себя. Пляска «индейцев» еще продолжалась, но она была вне сферы будановского зрения, и он не обратил на нее внимания.
- Вот теперь ты и сам видишь, что поступил опрометчиво, и получилось нехорошо. – Воспитатель легко погладил покаянную стриженую голову. – Скажи и сестре, чтобы она больше никому и никогда не показывала этого фокуса. Стыдно! А теперь беги играть и не учи других этой штуке. - Я не буду! – малыш радостно подскочил на одной ноге и помчался… к «индейцам».
- Вот видите, – обратился есаул ко мне, – это пример незапуганности, чисто детской шалости и доверия к воспитателю. Он прибежал ко мне поделиться тем впечатлением, которое так поразило его детское воображение, как прибежал бы к родителям или братьям.
- А не подговорили ли его другие, воспользовавшись его простотой? - Безусловно, нет,
– авторитетно сказал Буданов. – Разве вы не видели по повадкам, что перед нами еще чистый, наивный ребенок?…



Биографические данные об авторе, бывшего воспитателем в Донском Кадетском Корпусе с конца Японской войны до времён пребывания Корпуса в Египте, после эвакуации из России).
(Василий Николаевич Биркин происходил из дворянской военной семьи (его отец вышел в отставку в чине генерал-майора). Он родился, предположительно, в 1880 году. Учился, по месту службы отца, в Казанском и Херсонском реальных училищах.
В 1900 году окончил Николаевское Инженерное училище в Санкт-Петербурге и вышел подпоручиком в саперный батальон, расквартированный в г. Гродно.
В 1904 году добровольно вступил в 4-ый Восточно-Сибирский саперный батальон и в его рядах принимал участие в военных действиях против Японской армии.
За боевые заслуги награжден орденом Св. Анны 4-ой степени и Св. Станислава 3-ей степени с мечами и бантом за сражение под Ляояном.
После окончания Японской войны стал воспитателем в Донском кадетском корпусе. Прирожденный педагог, он написал несколько книг о своей жизни, преследуя одну цель: на собственном примере уберечь юношей – подростков и молодых офицеров – от непоправимых ошибок, происходящих от отсутствия рядом старшего товарища и наставника.
Его искренность и глубокое понимание психологии подростков снискали ему славу наиболее уважаемого и почитаемого воспитателя в корпусе.
Вместе с Донским кадетским корпусом В. Н. Биркин был эвакуирован в Египет, где, продолжая педагогическую деятельность, писал свои воспоминания.
В Буэнос-Айресе сохранились две его книги: «Молодые офицеры» и «1904-1905 годы», изданные в Берлине в 1929 году.
К сожалению, мы не смогли выяснить, выходили ли из печати другие части его воспоминаний: «Семья и школа», «Осиное гнездо», «Кадетский корпус», «Великая война и великая бескровная», «Корниловский поход», «Гибель белых» и «Рефюджи», о работе над которыми автор упоминает в предисловии к берлинскому изданию. Наблюдательность, честность, стремление разобраться в сложных взаимоотношениях офицеров и солдат, в причинах русской Катастрофы делают воспоминания В. Н. Биркина интересными и сегодняшнему читателю.
Настоящий отрывок печатается по сборнику «К завещанной доблести», составленному Е. П. Исаковым и изданному в 2002 году в Москве, в котором опубликована рукопись В. Биркина, переданная в Россию секретарем Аргентинского Кадетского Объединения А. В. Алферовым, атаманом последнего выпуска Донского кадетского корпуса в Югославии).



Зарубежные кадеты-донцы в Новочеркасске, 1997г.

donc1 (22K)kozlov_lebed (23K)
don1 (21K)don2 (22K)
don3 (21K)donc2 (22K)


Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин. This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 24.01.06, 22.07.09, 05.04.14