L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

Генерал-майор И. С. Дамаскин - Воспоминания


 

ОМСКИЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС В КОНЦЕ XIX ВЕКА

(От редакции: Генерал-майор Иннокентий Сергеевич Дамаскин (1875 - 1941) окончил Первый Сибирский Императора Александра I Кадетский корпус (г. Омск) в 1892 г., Александровское военное училище (г. Москва) в 1894 г., Александровскую Военно-Юридическую Академию (г. Санкт-Петербург) в 1902 г. Служил на разных постах в военно-судебном ведомстве. В 1919 - 1920 г. г. - прокурор Военно- Морского суда в г. Севастополе. Скончался в Изгнании, в городе Зайечар, в Югославии.
Настоящие отрывки из воспоминаний И. С. Дамаскина печатаются впервые, по авторской рукописи.)
© 2004. Copyright be Xenia Baumgarten



Мемуары генерал-майора Иннокентия Сергеевича Дамаскина

Я родился 22 октября (ст. стиля) 1875 года в городе Омске. Мои родители были еще совсем молодые люди: отец - Сергей Илларионович, чиновник особых поручений окружного интендантства Западно-Сибирского военного округа, не достиг еще к тому времени 30-летнего возраста, а мать - Анна Петровна, урожденная Молченко, была моложе своего мужа на 7 лет.
Несмотря на свои молодые годы, мой отец занимал в Интендантском Управлении видное место, получая частые командировки по округу, по закупке провианта для нужд военного ведомства, что при безграничных просторах Западно-Сибирского военного округа, включавшего области Акмолинскую, Семипалатинскую и Семиреченскую и губернии Тобольскую и Томскую, давало большой плюс к получаемому содержанию в виде прогонных денег.
Будучи большим хлебосолом, отец мой вел обширное знакомство не только среди своих сослуживцев, но был желанным гостем и в кругах городской интеллигенции, благодаря своему веселому, общительному характеру и великолепному голосу, которым он пленял Местное общество. Организованный им хор нередко выступал на вечерах в городском клубе, где имел неизменный успех, так же как и Регент хора - в своих сольных номерах.

При Св. Крещении меня назвали Иннокентием в честь покровителя Сибири Св. Иннокентия, Иркутского Чудотворца. По случаю крещения новорожденного собралось много друзей и знакомых. По сибирскому обычаю, бабушка моя, Мария Львовна Молченко, двоюродная тетка моей матери, проживавшая в нашем доме и руководившая хозяйством, наготовила пельменей (любимое сибирское кушанье) и разных других яств, и гости шумно пировали отпуская по моему адресу разные шутки и пожелания.
Восприемниками при купели были: друг нашего дома Василий Александрович Сперанский, офицер местного интендантства, сослуживец отца, и вышеупомянутая бабушка М. Л. Молченко.
Я, как в таких случаях полагается, мирно лежал в своей колыбельке, не подозревая, что все эти тети и дяди, которые приходят на меня посмотреть, собрались исключительно по случаю моего появления на свет Божий, и, вероятно, чувствовал себя недурно, т.к. родился полновесным, здоровым ребенком, кормила меня сама мама, молодая и здоровая, а колыбелька моя была теплая и мягкая.

Затем потекли счастливые годы моего детства. Судя по сохранившейся у меня карточке нашей семьи, относящейся к тому периоду, когда мне было около двух лет, я был славным мальчуганом с вьющимися волосами, и как мне впоследствии говорила моя бабушка, балуемым в доме всеми, начиная от отца и кончая нашей прислугой, Прасковьей Мокроносовой, женой гарнизонного музыканта, служившей у нас спокон века.

Папа, возвращаясь из своих непрерывных поездок по округу, привозил мне и моему старшему брату Мише, родившемуся на полтора года раньше меня, массу подарков и сластей, и наша детская всегда была полна всевозможными игрушками и картинками.
Между тем родилась у моих родителей дочь Серафима, вскоре умершая, а через два года другая дочь, тоже Серафима.
Будучи беременной этой последней, мама моя каталась в санях, на одном большом ухабе выпала в снег, результатом чего было преждевременное рождение ребенка и начавшееся после родов общее ухудшение здоровья.
Несмотря на заботы отца, не жалевшего средств на лечение, мама заметно стала чахнуть, но окончательно ее подкосила неожиданная смерть папы, скоропостижно скончавшегося от апоплексического удара в одну из своих поездок в г. Верном, Семиреченской области.

Как сейчас помню этот ужасный день, когда из Верного при шла телеграмма о смерти папы. Ее принес к маме мой крестный В. А. Сперанский.
Мама лежала в постели, из которой уже долгое время не вставала, а я стоял без дела около соседней лавки Богомолова, которого все знали. Потоптавшись и увидев идущего к нам крестного, удивился, что он на меня как-то странно посмотрел и даже не приласкал, как он это раньше обычно делал.

Через короткое время вбежав в дом, я услышал раздирающий душу плач мамы и бабушки и узнал, что сделался сиротой. Тогда начались для нас черные дни. Хотя к тому времени мы жили в собственном доме, но папа, умерший 37 лет отроду, не успел выслужить пенсии, обеспечивающей нашу семью. К тому же еще более обострившаяся болезнь мамы требовала значительных затрат, что повело к постепенной продаже обстановки, и вскоре наш дом, бывший полной чашей при жизни папы, опустел до неузнаваемости. А мы с братом уже вступали в такой возраст, когда было надо начинать учиться, и Мишу отдали к учителю, ссыльному за восстание 1863 года поляку Зарудельскому, для подготовки в находящийся в Омске Сибирский Кадетский корпус, куда он и поступил год спустя в 1-ый класс, блестяще выдержав конкурсный экзамен первым.

Меня же стала учить бабушка, и под ее руководством я постиг первую премудрость, научившись читать, писать и считать, а затем поступил в приготовительный пансион к известной в Омске учительнице А.А. Плешковой, успешно готовившей мальчиков в корпус.

Госпожа Плешкова была отличным педагогом, и мое ученье пошло очень успешно с первых же шагов. Занималось нас, мальчиков, человек 8 группой. Учительница наша сразу же сумела нас заинтересовать, и учились мы все более ли менее прилично. Г-жа Плешкова была с нами неизменно приветлива и терпелива, и никогда не шла дальше по программе, пока не убеждалась, что пройденное основательно усвоено.
Занимались мы ежедневно по 2 часа, и когда часы-кукушка возвещали о конце уроков, мы шумной толпой рассыпались в разные сгороны по домам с тем, чтобы на следующий день снова встретиться под кровом нашей учительницы.

Так прошла короткая в Сибири осень, и когда в октябре наступили холода, маме стало совсем плохо, а в ноябре 1884 года ее не стало. Остались мы с братом Мишей и маленькой сестрой Сарой кругсиротами, почти без всяких средств к существованию. Опекунам назначили В. А. Сперанского.
Мамины похороны я отчетливо помню. Брата Мишу отпустили для этого из корпуса, и мы с ним шествовали за катафалком по снежным омским улицам в изрядный ноябрьский мороз, провожая маму на т. н. Кадышевское кладбище, где уже покоилась вечным сном бабушка А. Л. Молченко, сестра Марьи Львовны, и младенец Серафима, моя сестра.
На мне была новая шуба с долгими полами, сшитая в расчете на мой рост, и я с трудом передвигал свои ноги. Вернулись мы с кладбища в совсем уже опустевший дом, Миша ушел в корпус, а я остался один с бабушкой Марией Львовной, и тогда в моей маленькой душе впервые шевельнулось чувство упрека к чему-то далекому за ту несправедливость, которая допущена в отношении нас с братом. За что, в самом деле, у других есть и папа, и мама, а мы остались одни.
Впрочем, к счастью, мы не были одни: с нами была наша дорогая бабушка, которая долгое время заменяла нам так рано ушедших в вечность родителей.
Бабушка энергично принялась за устройство нашего расшатанного хозяйства. Мы перешли в небольшой флигель, а большой дом, где мы прежде жили, был отдан квартирантам. Я продолжал заниматься у г-жи Плешковой.
Брат приходил по субботам в отпуск домой, рассказывал нам о корпусной жизни, и таким образом до некоторой степени вводил меня в курс корпусных порядков. Бабушку он неизменно радовал отличными отметками, не уступал никому своего первенства в классе. Бабушка его баловала как могла и с правом гордилась перед знакомыми своим старшим внуком.

Вероятно, успехи брата вызывали во мне чувство соревнования, и я, преодолевая врожденную леность и не желая огорчать бабушку, прилежно учился всю зиму и к весне настолько преуспел, что г-жа Плешкова решила даже немного расширить программу для поступающих в 1-ый класс и познакомила меня с французским языком, который начинался лишь в 1-ом классе.
Летом заниматься трудно. Прежде всего жарко: на омском сол- нце зреют арбузы, а великая водная артерия Сибири - Иртыш - так манит к себе своими прохладными водами. Да и мои уличные това- рищи Шулаевы, дети местного извозчика, неустанно зовут играть » мячик или другие соблазнительные игры, когда схлынет жара.
Но дело прежде всего. К тому же и бабушка довольно строга насчет уроков - не пускает из дома, пока не выучишь всего задания к следующему уроку...

Между тем приближался и август, время вступительных экзаменов в Корпус. А. А. Плешкова ведет нас всех в Соборную церковь приобщиться Св. Тайн, с наставлением особо усердно молиться о выдержании экзамена, когда священник выносит Св. Дары.
На другой день мы в лучших наших костюмах шествуем в Корпус. На мне новая куртка, кудри мои причесаны в вид торжественный. Из подъезда Корпуса мы входим в вестибюль, а затем через переднюю в общий зал, где производятся экзамены. Зал поражает своей величественностью. Посредине стоит большой стол, покрытый зеленой скатертью, и за ним сидит целый синедрион.
В стороне доски для писания мелом. Наша учительница присутствует при всех наших ответах.
По окончании экзаменов нам объявляют, что мы все выдержали благополучно, а меня отдельно А. А. поздравляет с тем, что я отвечал лучше всех ее питомцев и на общем конкурсе оказался вторым. Вот-то обрадуется бабушка, и как жаль, что нет папы и мамы. Папа, конечно, изменил бы обо мне свое мнение, которое он выразил в одном из своих последних писем к маме из Верного.
Сообщая в этом письме о посылке подарков, папа писал, что Мише, который хорошо учится, он посылает иноходца, а мне за то, что ленюсь, ишака.

Анна Алексеевна сообщает при выходе из Корпуса, что благодаря успешному исходу экзаменов меня безусловно примут в Корпус, невзирая на то, что мне еще не исполнилось 10 лет.
Я как сумасшедший бегу домой порадовать бабушку и похвастаться перед мальчиками. Приятели смотрят на меня с почтением и завистью, и я им сообщаю, что через несколько дней облекусь в кадетскую форму. Тогда мне сам черт будет не брат!

В конце августа 1885 года я, напутствуемый бабушкой, в сопровождении моего старшего брата Миши, уже теперь кадета 2-го класса, отправляюсь а Корпус. Мне как-то не по себе: немножко страшно и вместе с тем берет любопытство: как-то меня встретят новые товарищи и не будут ли слишком строги преподаватели и воспитатели. Миша меня успокаивает и дает наставления, как нужно себя вести в Корпусе.
В случае каких-то недоразумений с товарищами рекомендует обращаться к нему, как кадету старшего класса в роте.
Но вот и Корпус. Сейчас войду в парадный подъезд, и входные двери этого чудовища, раскинувшегося на громадном пространстве, на несколько лет закроются за нами, и многим из нас заменят каменные стены далекий отчий дом. Как хорошо, что у меня есть бабушка, и я буду ходить к ней в отпуск каждую субботу, если буду прилежно учиться. И как должно быть тяжело моим товарищам, у кого родители далеко, далеко, а знакомых и родственников в Омске нет.
Миша ведет меня в помещение младшей роты (3-ей). Всюду порядок, пахнет свежей краской окон и полов. Представляюсь дежурному воспитателю. Тот встречают Мишу как старого знакомого и узнав, что я его брат, гладит меня по голове и высказывает уверенность, что и я буду себя вести и учиться так же хорошо, как и мой старший брат. Затем меня ведут в класс, где уже собралось много товарищей, среди них есть и мои знакомые «с воли»: Сережа Лашков, с которым меня сажают на одну скамейку, Жорж Зощенко, Пономарев и др. Но большинство незнакомы, если не считать вступительных экзаменов, на которых все мы впервые встретились.

Воспитатель нашего отделения, подполковник Семенов, старый педагог, проверяет нас по списку и рассаживает по партам, а затем ведет в цейхгауз, где старый дядька пригоняет нам кадетское платье, и мы рядами идем к первому казенному обеду в общую громадную столовую, где собираются постепенно все кадеты. Следует общая молитва, которую стройно поют кадеты, и нам показывают, как нужно держать нож и вилку, ибо далеко не все умеют обращаться с этими инструментами. Таких дикарей немало: в корпус, в то время единственный на всю Азиатскую Россию, прибыли дети из самых отдаленных углов Средней Азии и Сибири. В большинстве случаев, из захолустий Приамурья, Семиречья и Туркестана, отдаленных от Омска тысячами верст грунтовых дорог - железная дорога пропахала Сибирь значительно позже, и мы лишь через семь лет впервые увидели «чугунку» в Тюмени, едучи по окончании Корпуса в военные училища.
Вся эта разношерстная детвора скоро свыкается с новой обстановкой, быстро знакомится между собой, и после обеда мы все высыпали шумной гурьбой на кадетский двор, выходящий на Иртыш и, разделясь на партии, играем в городки, излюбленную детскую игру нашего времени. Потом нас собирают в класс, и воспитатель знакомит нас с правилами корпусной жизни и заканчивает день пожеланием всем хорошо учиться и слушаться старших, а затем следу ет вечерний чай с булкой, и вскоре мы уже в спальной на казенных кроватях. Долго не спится на твердом матраце от массы пережитых новых впечатлений, но наконец сон берет свое... До завтра!

А завтра - первые уроки. Приходит француз, рыжебородый Петр Иванович Мозер, гроза Корпуса, из-за которого, как меня предупредил брат, больше всего накопляется второгодников. Но я его не особенно боюсь: Анна Алексеевна Плешкова прошла со мной несколько параграфов из его учебника, и я уже умею читать и писать по-французски. Он большой чудак и вызывает кадет не полной фамилией, а сокращенно: monsieur Сему (Семухин), monsieur Засу (Засухин), monsieur Голубь (Голубчников), Зощенку - Зозо. Меня назвал monsieur Дамас, а мальчика Окорокова - monsieur 1е gembon, что по- русски означает окорок. Вызвав меня, убедился, что я немного подготовлен уже по-французски, и сразу же меня стал выделять, сделав комплимент и по адресу моего брата, как лучшего своего ученика во 2-ом классе. Это сразу же подняло меня в глазах моих товарищей, и ко мне стали обращаться за помощью, т.к. многим французский язык не давался, хотя Петр Иванович, составивший свой известный учебник, преподавал в общем хорошо. На нас всех он произвел благоприятное впечатление, которое у многих сохранилось на все время пребывания в Корпусе.

Затем явился Константин Васильевич Ельницкий, также пользовавшийся известностью, и не только в Омске, по своим многочисленным хрестоматиям и другим трудам по русской литературе. В отличие от Мозера, который не придавал большого значения своей внешности и, по-видимому, не часто прибегал к услугам гребенки, К. В. Ельницкий был всегда безукоризненно одет в элегантный вицмундир, тщательно причесан, а свою длинную бороду, за которую был прозван кадетами Козлом, закладывал за воротник своей крахмальной рубахи.
В то время как Мозер с первых же шагов поражал нас своим громогласным голосом и нещадно коверкал русские слова, хотя давно уже приехал в Россию и даже был женат на русской, бывшей своей ученице Омской гимназии, где он также преподавал Французский язык, и выгнал из класса нескольких вновь испеченных кадет, неудачно начавших ему подражать, - К. В. Ельницкий говорил тихо, избранными выражениями и весьма приветливо улыбался, закрывая свои красивые глаза.
Мозер уже имел свою кличку от кадет - Барабанщик, данную за то, что, по какой-то непроверенной информации, на своей родине он исполнял это почетное амплуа. Эти сведения были ни с чем не сообразны, но мы им поверили и кличку утвердили.

Закон Божий преподавал священник Фащевский. Это был очень умный богослов, едкий и остроумный. На уроках у него всегда была абсолютная тишина, и самые недисциплинированные хулиганы побаивались его языка. Про него рассказывали, что однажды при исповеди один кадет на все вопросы - грешен ли в том-то и том-то - отвечал отрицательно. Фащевский позвал причетника и приказал ему принести кадило, т. к. де новый святой объявился.
Другому кадету, который принес очень толстую свечу перед исповедью, Фащевский сделал выговор, что он, вероятно, хочет подкупить Бога, и пообещал треснуть исповедуемого по голове этой свечой для вразумления. Был случай, когда Фащевский выгнал из класса кадета, отвечавшего ему урок и сказавшего вместо:
«Ей, Господи, Царю, даруй ми...»
- «Эй, Господи...», - упрекнув отвечавшего в том, что он обращается с Богом, как с извозчиком.
Мне лично, когда я был уже в 3-ем классе, не помню уже по какому поводу, Фащевский сказал:
«Взял бы вот тебя да и понес по классу», - вероятно, за то, что я был самый младший по возрасту в классе; а Жоржа Зощенко выставил из класса за то, что тот не хотел сесть на парту, ссылаясь на то, что у него на мадам Сижу завелся чирей, назвав Зозо «Жидом».

Кличка эта была Зощенко дана товарищами за то, что он и лицом был похож на еврея, и некоторые буквы не выговаривал правильно, шепелявил. Как, например, вместо «чирей» говорил «цирей», а себя называл «Зесенко». Кличку «Жид» он довольно терпеливо выносил от своих товарищей, но когда его так назвал Фащевский, он невероятно обиделся и возразил священнику, что и Иисус Христос был еврейского происхождения. За это неуместное сопоставление Зощенко и понес наказание в виде удаления из класса.

Фащевского сменил преподаватель чистописания Эзерский, которого звали «Эйнишкой» по имени его отца Эйнфана. Он неизменно писал своим красивым почерком на доске разные изречения, заставляя нас исправлять наши почерка, и я ему до сих пор искренне признателен за то, что он научил меня ровно и красиво писать, что впоследствии имело большое значение в моей судебной службе, и не столько даже для меня лично, сколько для моих сослуживцев, при чтении моих следовательских и других писаний. Кто много работал на судебном поприще, тот поймет, какое это благо - красивый почерк и сколько проклятий несется по адресу следователей нечетким почерком, каковых, к несчастью, бывает большинство.
А сколько терзаний причинили мне самому впоследствии ужасные почерки составителей протоколов предварительных следствий при моей работе в военно-прокурорском надзоре!

Г. Эзерский преподавал у нас в корпусе не только чистописание, но еще и пение. На массовых спевках (ротных и общекорпусных) он появлялся со своей скрипкой и своим тенорком разучивал с нами разные песни патриотического характера и молитвы. Изводили его кадеты ужасно, умышленно детонируя или вставляя в текст песни ни к селу ни к городу его кличку. Так, в одной песне «Марш, марш, Скобелев ты наш!» - неожиданно вместо славного русского полководца появлялся «Эйнишка ты наш», что всю поющую массу приводило в дикое состояние восторга, особенно в виду того, что своей невзрачной внешностью «Эйнишка» отнюдь не напоминал Скобелева. На такие выходки учитель наш реагировал обыкновенно ударом смычка по чьей-нибудь особенно отличившейся и рас- ходившейся голове, а иногда пускалась в ход и самая скрипка.

Но вот первые уроки окончились. За ними потянулась длинная вереница других часов с приготовлением арифметики, рисования и пр. предметов. За первой неделей промелькнула другая, потом третья.
Я учился хорошо, особенно по русскому и французскому языкам. Благодаря искусной подготовке г-жи Плешковой, заставлявшей нас ежедневно писать диктовки и переписывать с книги, а также, может быть, и хорошей зрительной памяти, я быстро овладел техническими трудностями русского правописания, в особенности правильным употреблением буквы «ять», и сразу же зарекомендовал себя грамотеем, чем не могли похвастаться мои одноклассники, много огорчений причинявшие К. В. Ельницкому.

В первый же отпускной день я принес бабушке вместе с кадетским обличьем несколько полноценных отметок и порадовал ее своими успехами. Очутившись впервые в кадетской форме на улице, я неистово отдавал честь кому надо и не надо, а придя домой, своим сподвижникам по детским дружеским играм с гордостью показывал свои погоны, про которые нам было сказано, что они отличают водных от невоенных и что их надо носить безупречно.

Жилось мне в Корпусе в общем недурно. Одноклассники меня Не обижали, напротив, как к хорошему ученику относились с уважением, тем более, что всякому, ко мне обращавшемуся за помощью, я °хотно шел навстречу.

Так незаметно прошел первый год корпусной жизни. Мы с братом перешли в следующие классы, наш класс, со значительно поредевшими рядами, главным образом из-за Мозера и Ельницкого, делался старшим в младшей роте, и к нам должны были на следующий год присоединиться второгодники из Мишиного класса. Среди них оказался кадет Никанор Куртуков, порезанный тем же Мозером, приятель брата, по наследству ставший и моим другом.

Из эпизодов жизни первого года в казенных стенах могу отметить прием в наш класс одного киргиза султана Сулейманова. Это был здоровенный детина, 16 лет, которого по распоряжению Степного генерал-губернатора генерала от кавалерии Г. А. Колтановского определили в Корпус по настойчивой просьбе его отца, весьма богатого киргиза, непременно желавшего сделать своего сына интеллигентным человеком. Так как молодой султан перешел указанный для вступления в Корпус возраст (и к тому же по-русски знал только два слова, которые ужасно коверкал, отвечая на все вопросы этими двумя словами), то генерал Колтановский сперва не хотел его допустить в Корпус. Но, как рассказывали, уступил все-таки султану Сулейманову, сознав, вероятно, свою вину, которая заключалась в следующем. Султан начал просить за своего сына, еще когда тому было 14 лет. Генерал Колтановский ему тогда прямо не отказал, а обещал подумать. При свидании в следующем году султан напомнил генерал-губернатору о своей просьбе, на что генерал Колтановский, чтобы отвязаться от султана, сказал ему, что забыл про его сына. На это султан приметил генерал-губернатору:
«Стара стал, слаба стал, ум кончал, Питербурх пора»,
- намекая на то, что де время генералу отправляться в архив, т. е. в Государственный Совет. Этот комплимент так развеселил Колтановского, что он решил наконец удовлетворить просьбу султана, и его сын оказался не только моим одноклассником, но и первым моим учеником, которого мне подп. Семенов дал для ознакомления с русским языком и дальнейшего натаскивания.
(Заниматься с ленивым султаном было нелегко, т.к. по-русски он знал всего два слова: «без экзамена», - вероятно, потому что он был принят в Корпус без экзамена).
В благодарность за мои занятия с султаном я получал массу всевозможных сладких вещей, которые в изобилии посылались моему ученику из степи. Эти занятия, впрочем, продолжались только несколько месяцев, т.к. молодой султан не оказался достаточно восприимчивым к наукам и русскому языку, почему и был возвращен в первобытное состояние - к полудикому образу жизни.

Во втором классе появились у нас новые предметы, а с ними и новые преподаватели - по естественной истории А. П. Куртуков, по немецкому языку - преподаватель Пл. Ал. Леваневский. С немцем у меня сразу же установились наилучшие отношения, и он стал меня награждать двухзначным баллом. С естественником же, наоборот, дело как-то не ладилось, и на первых же его уроках я получил к нему какое-то необъяснимое отвращение, а с ним вместе и к его предмету, который он, нужно отдать ему справедливость, преподавал весьма неискусно, несмотря на то, что в его распоряжении находились все необходимые для успешного преподавания пособия. В младших классах Куртуков требовал, чтобы ученики сидели в затылок друг другу и не шевелились, что для малышей 2-го класса представлялось нестерпимой пыткой. За свой длинный нос преподаватель носил кличку Руля и, зная об этой кличке, всеми методами оберегал себя от попыток со стороны кадет напомнить ему о его физическом недостатке. И горе тому кадету, который случайно или умышленно, сидя на парте, возьмется за свой нос. Подозрительному преподавателю чудится в таком движении желание его оскорбить, и кадет летит к двери, где его всегда может увидеть инспектор классов, и виновному обеспечен или карцер, или оставление без отпуска.
На первых же уроках Куртуков поставил меня к двери, и при этом без всякой вины. Для меня, хорошего ученика и никогда еще до того не подвергавшегося никакому взысканию, это была настоящая пытка стоять у двери, и я был, естественно, чрезвычайно взволнован. В это время Куртуков обратился ко мне с каким-то вопросом, на котором я в таком состоянии не мог дать удовлетворительного ответа, за что и получил первый в своей жизни в Корпусе неудовлетворительный балл.

С переходом в 3-ий класс нас перевели в средний возраст (2 роту), где я снова соединился со своим братом, перешедшим уже в 4-ый класс.
Французский язык и арифметика задержали во 2 классе порядочное число наших товарищей, но зато наши ряды пополнились второгодниками из 3 класса. С нашим воспитателем Н. И. Семенов нам пришлось расстаться, и к нам назначили нового воспитателя П. В. Нестеренко.
Такая перемена воспитателей, в то время бывшая общим праиИлом, приносила не пользу в деле воспитания детей, а скорее вред, воспитатели сортировались на способных вести детей младшего, среднего и старшего возраста. Между тем, умелый педагог, получивший малышей с 1 класса, с большим успехом может воспитывать детей и по переходе из возраста младшего в средний, т. к. ему вполне известны положительные и отрицательные стороны их характера чем новый педагог, к которому переходили совершенно ему незнакомые дети, с душевными качествами которых он знакомился лишь по аттестациям своего предшественника. Вероятно, в этих видах впоследствии и обратились к новому способу назначения воспитателей обязывая их вести кадет с 1-го до последнего класса.

В мое время еще не было различных педагогических курсов для подготовки воспитателей Кадетских корпусов, и наши доморощенные педагоги являлись к нам непосредственно из строя, постигая профессиональную премудрость своим личным опытом, без всякой теоретической подготовки.

И подполковник Н. И. Семенов, и П. В. Нестеренко не обладали какими-либо врожденными педагогическими способностями. С нами они обращались гуманно, к наказаниям прибегали лишь в случае необходимости. С детства нам внушалось, что мы будущие офицеры, и поэтому должны вести себя безукоризненно, быть послушными в отношении наших воспитателей, прилежно учиться, чтобы самим иметь должный авторитет впоследствии, когда наденем офицерский мундир. Бережливо развивалось чувство товарищества, как одного из важнейших основ существования армии. В случае проступков, носящих массовый характер, наши воспитатели никогда не прибегали к доносам для открытия виноватых, а всегда обращались к чувству товарищества самих виновников, призывая их сознаться, чтобы не страдали ни в чем не повинные кадеты. Всеми способами развивалось и поддерживалось чувство любви к родине и Царю.

В Корпусе была великолепная библиотека, в которой было отведено почетное место книгам патриотического содержания. Эта патриотическая нота проходила и через многочисленные песни, распевавшиеся кадетскими хорами, а также и беседы и чтения, которые воспитатели вели с нами в свободное от занятий время. В частности, Н. И. Семенов отличался умением выразительно читать, и с первых же шагов моего вступления в Корпус приохотил меня к чтению книг.
Он никогда не «докучал нам моралью строгой», как это делали другие воспитатели, изводя кадет продолжительными распеканиями, и редко прибегал к карцеру.

Обычным родом наказания было тогда постановка провинившегося под лампу в зале или коридоре на общее посрамление. Практиковались и более свирепые наказания, как-то карцер, оставление без отпуска, снимание погон и в исключительных случаях - уволь„ение из Корпуса. Телесные наказания не применялись. Случаев спарывания погон я помню за все время корпусной жизни 2 или 3.
Один такой случай особенно запечатлелся в моей памяти. Был у нас старший врач в Корпусе, Статский Советник Белавин. Еженедельно, по субботам, он обыкновенно производил физический осмотр кадетам. Почтенного эскулапа кадеты прозвали «Шишкотряс». Как-то раз один из кадет среднего возраста, высунувшись из окна в корпусной двор, увидел на свое несчастье идущего по двору доктора и во всю глотку приветствовал его этой кличкой. Доктор успел заметить физиономию кадета, и на педагогическом совете виновного решено было подвергнуть строжайшему взысканию - спороть погоны.
В назначенное время выстроился весь средний возраст, вызвали виновника печального торжества на середину, прочитали приказ по Корпусу, и затем ротный командир приказал дежурному барабанщику предоставить свой инструмент для операции.
«Преступника» усадили на барабан, и барабанщик, вооружившись ножницами, снял с мундира погоны. Виновника отделили от других как зачумленного, и он несколько дней питался за отдельным столом без скатерти. Разговаривать с ним было запрещено.
Бедняге было, вероятно, тяжело выдерживать такие унижения. Но он крепился, т.к. все же исключение из Корпуса было бы во сто крат хуже, ибо родители его жили Ще-то далеко, и перспектива встречи с родными после исключения из Корпуса его ни мало не радовала. Впрочем, и сами товарищи всемерно облегчали наказанному его положение и не особенно точно придерживались распоряжения о нравственном бойкоте.

С 3 класса некоторые кадеты начали уже покуривать. Т. к. курение было запрещено, то обыкновенно курильщики собирались в укромном месте группами и кто-нибудь из них обносил остальных папироской. Во избежание прихода воспитателя ставился дежурный, и нагрянувший воспитатель обыкновенно заставал лишь «следы Преступления» в виде густого облака дыма и запаха не столь дорого табака; «преступники» же успевали своевременно улизнуть.

Говоря о практиковавшихся в нашем Корпусе наказаниях, я забыл отметить еще одно наказание - оставление без 2-го или 3-го блюда. К этому, в сущности, бесчеловечному наказанию прибегали у нас, к сожалению, часто, в особенности в младшем возрасте.
Дежурный воспитатель, рассчитывая кадет на столы по 12 человек, мгновенно прибавлял, указывая на провинившегося:
«Раз, два, на суп, три, четыре, без третьего, пять, шесть, на один суп».

Особенно увлекался этими наказаниями воспитатель Статский Советник Головеев, перешедший к нам в Корпус еще из восьмой гимназии, которого обзывали «Извозчиком». Между тем не трудно понять, что в таком возрасте, когда человек интенсивно растет и развивается ему не может быть отказано в нормальном питании, и, т. о., это варварское наказание не находит себе никакого разумного оправдания.
Впрочем, товарищи это инстинктивно понимали и наказанному восполняли недостающее из своих порций.

Не могу обойти молчанием один поистине чудовищный случай применения доморощенного наказания со стороны одного прикомандированного к Корпусу подъесаула N.
Этот лихой казак однажды на своем дежурстве приказал всей 3 роте встать на колени за какой- то проступок, сопровождая свое приказание словами:
«На колени, болваны».
Вскоре после этого подъесаул, правда, был откомандирован от Корпуса.

В карцер сажали нас обыкновенно на часы. Один раз, когда я был уже в 4 классе, этого наказания удостоился и я. Когда мы шли строем к обеду, уже при входе в столовую какой-то служитель пересек нам дорогу. Шедший впереди меня кадет Семурин дал ему за это по шее. Это увидел прикомандированный к Корпусу саперный поручик Редько, но благодаря своей близорукости предположил, что ударил служителя я, и отправил меня под арест. Из страха оправдываться не полагалось, и я, скрепя сердце, в первый и последний раз за всю свою жизнь сел в карцер. Это наказание, совершенно мною не заслуженное, произвело на меня весьма тяжелое впечатление, и за полчаса пребывания в карцере я написал стихотворение, из которого помню следующие строки:

Я понял, что ввергнулся в омут пороков,
Я душу им настежь открыл...
Я понял... Зараза проникла глубоко...
Добро ж я давно позабыл»...

Когда о случившемся узнал мой воспитатель подполковник г Нестеренко, он немедленно пришел ко мне в карцер и спросил меня, я ли ударил служителя. На это последовал отрицательный ответ. На сдующий вопрос, кто ж ударил, понятно, я ответил незнанием. Выдать товарища, даже в подобном случае, по нашим традициям было бы бесчестно. После этого меня немедленно освободили из карцера.

Поступок пор. Редько мы почти все осудили, и поделом: нельзя подвергать такому строгому взысканию, не расследовав дело. Нужно сказать, что этого офицера мы как-то сразу невзлюбили. Относился он к нам достаточно высокомерно, хотя впоследствии, будучи уже штатным воспитателем Корпуса, он изменился к лучшему. С этим офицером много лет спустя произошло несчастье, послужившее вместе с тем началом его необычной карьеры.
Когда Редько был уже подполковником, на его дежурстве утонул один кадет во время прогулки в окрестностях Омска (купался в озере). За это Редько был предан Военно-Окружному Суду, который и приговорил его к заключению в крепости, признав виновным в бездешлвии власти.
Вскоре, впрочем, это наказание по Высочайшему повелению было заменено отрешением от должности и прикомандированием к Тобольскому резервному батальону.
Там Редько проявил недюжинные способности строевого офицера, и перед самой Японской войной получил чин полковника с назначением командиром батальона. При объявлении мобилизации по случаю войны с Японией батальон развернули в полк, и во главе этого полка Редько отправился в составе славного 4 Сибирского офицерского корпуса под командой генерала Зарубаева на фронт.
Роль Сибирских частей за время Японской войны известна. Полки покрыли себя неувядаемой славой и заслужили Георгиевские знамена. Редько был произведен в генералы, награжден Георгием и Георгиевским оружием и получил бригаду, а потом и дивизию. Таким образом, этот скромный воспитатель, чьи мечтания не шли дальше ротного командира Корпуса, поднялся на верхи военно-иерархической лестницы, благодаря тому, что из-за несчастного случая он был принужден покинуть Корпус, Поистине: «Не было бы счастья, да несчастье помогло»...

С 4-го класса по тогдашней программе начиналось преподавание алгебры и геометрии. Каждому понятно, насколько важно усвоить начала каждой науки, а наук математических в особенности. К нашему несчастью, основы этих предметов преподавал нам не професионал-математик, а временно прикомандированный для этой цели саперный офицер А. В. Ивашкевич. Предмет свой он, может быть, и знал, но преподавать не умел, и поэтому в 5 класс мы перешли со значительными пробелами в знании математики, что и не замедлило обнаружиться по приезде к нам из Москвы вновь назначенного математика Халилеева.
Это был молодой, весьма знающий и любящей свое дело преподаватель, но болезненный и очень раздражительный.
В минуты гнева за неудачный ответ он терял душевное равновесие выходил из себя, запускал мелом в отвечавшего и ставил колы. Но обладая даром преподавания, он заставил быстро восполнить пробелы прошлого преподавания и подтянул нас настолько, что даже самые ленивые знали предмет, как у нас говорили, «на ять».

Благодаря Халилееву, наш класс последние 2 года учился по математике блестяще, и многие наши однокашники, будучи впоследствии в специальных училищах и Академиях Инженерной и Артиллерийской, с благодарностью вспоминали своего учителя, заложившего прочные основания этого предмета.
К несчастью, этот выдающийся педагог не долго был украшением Корпуса. Организм, подорванный чрезмерными трудами, не выдержал, и Халилеев в расцвете своих сил скончался от развившейся чахотки.

С 4-го класса наша молодежь уже почувствовала себя достаточно зрелой, чтобы войти в контакт с представительницами прекрасного пола и начать ухаживать. Этому способствовали и вечера, устраиваемые для кадет по случаю разных празднеств, на которых много и весело танцевали с приглашенными барышнями, по преимуществу ученицами местной гимназии и прогимназии.
С этого же времени я начал выступать в составе нашего кадетского оркестра, играть на скрипке. Слух у меня был хороший, и стремление к музыке я унаследовал от своего отца. Поэтому с 3-го класса я попал в числ< учеников на скрипке и посвящал этому делу каждый вечер после окончания вечерних занятий. Преподавателем нашим был казачий урядник Тырков, хороший музыкант местного казачьего оркестра.
За год я и мой одноклассник Набоков, который, впрочем, и до того уже играл на скрипке, настолько преуспели, что со следующего гсда играли уже на скрипке в кадетском оркестре.

Ходя каждую субботу в гости к бабушке, я очень часто бывал у своих соседей Нестеровских, где было несколько барышень, частью моих сверстниц, а частью и старше меня. Брат этих девиц Петр мой одноклассник, поступивший к нам в 3 класс. Он был значительно старше меня годами и больше дружил с моим братом Мишей, я же предпочитал бывать в обществе его сестер, с которыми очень хорошо себя чувствовал. Отношения наши были, впрочем, чисто товарищеские, и шалун Амур пронзил мое юношеское сердце своей стрелой, лишь когда я был уже в 5 классе.
Моя первая любовь была девушка немного старше меня, ученица местной прогимназии, NN. Подруга одной из сестер Нестеровских, в доме коих я с ней и познакомился. Она была хороша собой, но как-то не по годам серьезна. Я втюрился в нее с места в карьер, и т. к. скрывать своих чувств не умел, то вскоре всем стало известно, что Кеша, как меня все звали, заболел любовной лихорадкой. Роман мой, впрочем, продолжался недолго. Моя возлюбленная окончила прогимназию и уехала из Омска учительницей и вскоре вышла замуж. Я пережил свою первую любовную драму нелегко, но молодость взяла свое, и все обошлось благополучно, хотя не совсем. Дело в том, что благодаря этому событию я как-то охладел ко всему. Забросил и ученье. По некоторым предметам, как, например, языкам: русскому, французскому и немецкому - в старые заслуги мне еще ставили приличные отметки, хоть я почти не раскрывал учебников, но зато по другим предметам, где приходилось заниматься вновь, я ограничивался лишь баллами «душевного спокойствия», подчас узнавая о том, что задано, лишь на переменах перед самыми уроками. Словом, произошел какой-то душевный надрыв, что не ускользнуло и от внимания моего воспитателя П. В. Нестеренко, который неоднократно меня пытал: «Скажи, какая тебя злая муха укусила?» Я стал менее сообщительным со своими товарищами, в особенности после одного случая.
Дело в том, что мне всегда нравились стихи, и я упивался поэзией наших великанов Пушкина и Лермонтова. Как и некоторые другие ученики, я и сам начал «слагать вирши», и как-то раз, вместо переложения одной басни «Орел и Пчела» прозой, я сделал это в стихах. Вышло это как-то очень легко, без особых трудов и вымучиваний, и на следующий день товарищи сообщили преподавателю русского языка Ельницкому о моем подвиге. Ельницкий внимательно выслушал мою декламацию, одобрил стихи и поставил хорошую отметку, а потом, вероятно, и позабыл о доморощенном поэте. После этого я написал еще несколько стихотворений, в том числе одно сатирического характера на свой класс.
Содержания этого стихотворения я не помню, но, вероятно, оно было настолько метко, что с некоторыми товарищами я из-за него рассорился.

Вообще с классом в последние три года жизни в Корпусе отношения у меня были хуже, чем в первых классах. Не знаю, чему это приписать, но думаю, что тут играло некоторую роль и то обстоятельство, что я был моложе всех и окончил Корпус, не достигши 17-летнего возраста, в то время, как некоторые мои одноклассники были много старше меня.

Зато я очень подружился с одним кадетом моложе меня классом, Саней Панкиным. У него были две сестры, Мотя и Наташа, обе очень милые девушки, уже взрослые барышни. В их обществе я провел последние годы кадетской жизни и могу с уверенностью сказать, что многими хорошими сторонами своего характера я обязан этим прелестным русским девушкам. Они были центром нашего молодого общества и пользовались неограниченным авторитетом. В старшую - Мотю - был без памяти влюблен Петя Нестеровский, а в младшую Наташу - Коля Сапожников, тоже мой одноклассник, присоединившийся к нашей компании уже в бытность нашу в 6 классе. В первых классах Корпуса это был совершеннейший дикарь, приехавший в Корпус из Восточной Сибири и первое время не ходивший в отпуск, благодаря чему свободно культивировавший свои наклонности на тех поприщах, где можно было проявить свою физическую силу над более слабыми товарищами. В короткое время своего знакомства с Панкиными он усвоил культурные способы обращения с себе подобными и стал славным малым и милым товарищем.

Сообща мы устраивали вечеринки, танцы до упаду или под гармошку, или под импровизированный оркестр. Веселье на этих вечерах царило неописуемое. Особенно весело было на Святках. Тогда наша дружная компания наряжалась в разнообразные костюмы и отправлялась на розвальнях «на огонек». Все, кто желал в эти дни принять у себя маскированных, отворял ставни дома и выставлял в окнах свечи. Большей частью на огонек летели знакомые под масками, но случалось, что залетали и в незнакомые дома. Мы обыкно- венно путешествовали со своим оркестром, поэтому нас особенно радушно всюду принимали. Особым шиком для нас, кадет, было забраться в квартиру к какому-нибудь воспитателю и там с ним выпить водки. Это было, правда, небезопасно, т.к. кадетам воспрещалось маскироваться, а тем более употреблять спиртные напитки, но маска до известной степени гарантировала, и я не помню ни единой случая каких-либо недоразумений на этой почве. Надо сказать, что на такие забавы корпусное начальство смотрело сквозь пальцы, Так подчас в маскировании по домам принимали участие с кадетами и близкие персоналу Корпуса лица, и нередко бывало, что по приглашению радушного хозяина маски снимались, и тогда вечеринка пр6" вращалась в костюмированный вечер.

Такие забавы, впрочем, имели и опасную сторону. В декабре месяце в Омске страшные холода, а костюмы у нас легкие: какой-нибудь матрос с голой шеей или деревенский парень в рубашечке. В таком виде бежим вприпрыжку в освещенный дом, где подчас нет большой передней, чтобы снять шубы. Поэтому шуба оставляется в санях, и после танцев разгоряченные кавалеры находят ее в обледенелом виде, надевают и мчатся дальше до следующего дома. Там продолжается та же процедура и так до бесконечности, с 6 часов вечера и до рассвета. Домой добирались обыкновенно, когда уже бабушка встала, тотчас же ложимся спать и засыпаем как убитые.
Простудиться при таких Рождественских забавах было не трудно. Но молодость и крепкое здоровье, которым мы, сибиряки, почти все обладали, спасали нас от заболеваний, и только один из членов нашей компании поплатился своим здоровьем и самой жизнью: мой брат Миша, который, будучи уже в 6 классе, схватил воспаление легких и скончался 17-летним юношей от скоротечной чахотки.

Я был тогда в 5 классе, и т. к. наше 2-ое отделение входило в состав 2 роты, то мы с братом были в разных ротах и встречались только дома во время отпуска. Миша продолжал хорошо учиться и был во всех отношениях образцовым кадетом. Я же к тому времени значительно охладел к учебному делу по причинам, о которых упомянул выше, и даже поддразнивал брата за его излишнее усердие к наукам. На этой почве у нас доходило до «вспышек у домашнего очага», и мы, прежде очень дружные братья, стали как-то незаметно удаляться друг от друга. Этому способствовало еще и то, что к тому времени я уже переболел любовной корью, брат же, бывший хотя и старше меня почти на два года, только в 6 классе «врезался» 3 одну барышню, Лелю Елисееву, дочь местного чиновника - отца многочисленного семейства, осчастливленного 6 дочерьми. За такое обилие дочерей мы звали почтенное семейство «Елисеевским раазливом». Я по этому поводу позволял себе некоторые, в сущносГи> безобидные остроты, которые, однако, задевали Мишу, по уши влюбленного в свой предмет. Вместе с тем Миша стал отдаляться и от нашей компании, т.к. Елисеева ни с Панкиными, ни с Нестеровскими знакома не была, а брат, бывало, лишь придет в отпуск, сейчас же Направляет лыжи к своей королеве.

Болезнь брата нас снова сблизила. В лазарет он слег в марте 1890 Старший врач сначала не разобрал болезнь, и, думая, что заболевание ничтожное, отослал брата в роту, и лишь некоторое время спустя, когда с братом сделалось дурно и его принесли на простыне в лазарет, установил, что начался процесс в легких. Мне разрешали часто навещать больного. Приходила к нему в лазарет и наша бабущка.
Большое участие проявляла и жена нашего директора, г-жа Рейнеке, почти ежедневно посещая больного и принося ему конфеты ц цветы. Крепкий организм брата долго боролся с болезнью, но ничего не помогло. Брат чахнул на наших глазах. Между тем на дворе была весна в полном разгаре. Под теплыми солнечными лучами таяли глыбы снега и льда, на Иртыше начался ледоход. Целые глыбы льда плыли по мощным водам этой сибирской красавицы-реки. Вешние воды залили беспредельное пространство за рекой. Картина была величественная. Миша начал строить планы о предстоящей ловле рыбы, увлекся этими планами и попросил меня подвести его к окну полюбоваться на развертывающийся впереди водный простор. Я с трудом поднял его с кровати и подвел к окну. Он долго не мог оторвать своих глаз от дивной картины, и я едва отвел его обратно в кровать и уложил обессилевшего. Через несколько дней его не стало.

В день его смерти меня пробудили рано утром и сказали, что брату плохо и он меня зовет. Я наскоро оделся и помчался в лазарет. Брата уже приобщили, и он с каким-то особым «потусторонним» выражением в лице лежал высоко на подушках. Около него были доктор, супруга директора и бабушка, перед тем за несколько дней совсем перебравшаяся в лазарет и не отходившая от постели своего любимца.
Миша сделал мне глазами знак, чтобы я к нему приблизился, и когда я это исполнил, прошептал мне несколько слов, которые я от волнения не разобрал. Через несколько минут началась агония...
Когда я выходил из палаты, меня догнала директорша и спросила разобрал ли я, что мне сказал брат, и на отрицательный кивок сообщила:
«Ваш покойный брат сказал Вам, чтобы Вы были всегда верны Царю и Отечеству и честно им служили».
Тогда я поклялся в дуШе свято исполнить завет брата, и клятву эту сдержал до конца.

Начались панихиды... Тяжело было на душе, особенно при виде моей дорогой бабушки, чье горе было велико. Товарищи и начальство проявили много знаков внимания к нашему горю и сочувства. Вся 1 рота сопровождала прах брата на Кадышевское кладбище, где нашли уже упокоение моя мама и другие наши родственники. Было возложено много венков из весенних цветов и металлических. Брата опустили в могилу рядом с мамой. Потом все разошлись по домам- я вернулся в Корпус... Снова потекла корпусная жизнь. Экзамены были в полном разгаре. Наш класс переходил в 6-ой, в 1 роту. Мы становились взрослыми.

Наступившее лето, равно как и предыдущие, я проводил целыми днями на Иртыше. Там мы часами купались, плавали на далекие расстояния и рыбачили. Наш городской берег Иртыша был мало при- годным для рыбалок, и поэтому мы на несколько дней забирались на противоположный берег с удочками и переметами. Ловились, по большей части, окуни и ерши, шла и стерлядка. Питались импровизированной ухой, вкусно пахнувшей дымом и овощами, спали под открытым небом или в землянке рыбаков или в лодке. Катались на лодке с песнями по вечерам при луне.
Иногда я уходил в так называемую «Загородную рощу», на нашем городском берегу. Там было одно облюбованное место - при впадении маленького ручейка в Иртыш - где ловилась рыба и на лески, и на закидушки. Лески я приготовлял сам из конского волоса, плетя их или на колене, или машинкой. К концу лески прикрепляли крючки и грузило из олова или свинца. Удочки с поплавком мы не употребляли, т.к. течение в Иртыше быстрое и ловить рыбу можно лишь лесками с грузилом. Удочка приделывалась к удилищу, и чем удилище было длиннее, тем удобнее было рыбачить. Другой конец удилища обыкновенно держался в руке, чтобы не пропустить тот благодатный момент, когда рыба заклюет. Тогда начинались эволюции с леской, чтобы помочь рыбе сесть на крючок, и когда это слу- чилось тащить стремглав удочку из воды с добычей. Окуни и ерши жадно схватывали червяка на крючке, и стоило большого труда и умения отцепить их с крючка. Чебаки же, как рыба более положительная и солидная, проглатывала червяка без такой жадности и легко снималась с крючка, часто даже без пролития крови. Стерлядь ловилась большей частью на закидушки, и всякий рыболов поймет, что этот способ ловли рыбы не вызывал таких переживаний, как при помощи удочки.

После таких похождений являешься домой с богатым уловом, и бабушка готовит из окуней и ершей вкусную уху, которая уже не пахнет дымом, как своя, доморощенная, или заливное, а из чебаков - пироги.
Жили мы с бабушкой это лето 1890 года, выражаясь фигурально - на развалинах Карфагена. Дело в том, что на нашей усадьбе при родителях было три дома: два двухэтажных деревянных и один Флигель, окна которого были обращены в сад. Дома находились в достаточно ветхом состоянии, и поэтому мой крестный, в качестве опекуна, решил снести дома, оставив лишь флигель, и на их месте соорудить новый дом на каменном фундаменте. Целое лето подрядчик Карташев мучился со своей артелью рабочих, воздвигая большой барский дом в 2 этажа: нижний из кирпича, а верхний из бревен.
Мы с бабушкой переселились из флигеля в новый дом, заняв три комнаты внизу, а наверху поселился некий чиновник Буторин Лев Павлович, у которого было два племянника: один старший, Сима, учившийся в местном техническом училище, а другой Алеша - в учительской семинарии. Квартира наверху была одна из самых просторных в Омске, где дома преобладали одноэтажные и небольшие.
Состояла она из 6 комнат вверху, соединенных лестницей с нижним этажом, где помещалась кухня и комнаты для прислуги. За все это Буторин платил бабушке в месяц 18 рублей, на которые бабушка и ухитрялась жить, платя при этом долг опекуну.

Сима Буторин был уже взрослый юноша, на следующий год оканчивающий техническое училище. Алеша же - мой сверстник. Жили мы вместе очень дружно, и я до сих пор сохранил о них наилучшие воспоминания. Дядя держал своих племянников в черном теле: жили они внизу и питались вместе с прислугой. Оба племянника были настроены демократически, в особенности старший, Сима, который в следующем году, когда к нам приезжал Наследник престола, а впоследствии столь трагически погибший Государь Николай Александрович, был, как опасный элемент, заключен в тюрьму на все время пребывания Наследника в Омске. Не могу судить, были ли у полиции какие-либо основательные данные для такого ареста, т.к. со мной Сима никаких недозволенных бесед не вел, но такая мера очень вооружила его против власти, и он мне потом, когда уже выпустили на свободу, клялся, что ничего предосудительного не сделал. Вскоре он уехал в Петербург и там поступил в Лесной институт.

Смерть брата оставила в моем сердце глубокий след, вызвав целую бурю протеста против новой несправедливости как в отношении меня лично, уже потерявшего отца и мать, так и в отношении моей бабушки, у которой со смертью брата оставалась в моем лице единая надежда и опора старости. Но последовавшее за этим несчастьем лето и жизнь на лоне природы под благодатным небом Сибири, с ее целительным степным воздухом, постепенно примирили меня с судьбой, и следующий 6-ой год жизни в Корпусе прошел нормально.

Мы были в 1-ой роте, и наш новый воспитатель, М. М. Садияов, пользовавшийся большим влиянием в Корпусе, заявил нам, что вице-фельдфебель Корпуса на будущий год должен быть из нашего отделения, как лучшего по учению в роте. Первым учеником в нашем классе и в целом Корпусе был кадет Владимир Голубятников, юноша весьма одаренный от природы, которому учение давалось легко, но который по своим личным свойствам был совершенно непригоден к занятию должности вице-фельдфебеля. Потеряв в детстве отца, он не имел возможности пользоваться отпуском, т.к. его мать, выйдя второй раз замуж, переехала из Омска, а других родных у него не было, и он с первых классов Корпуса принужден был проводить жизнь в четырех стенах, без всякого живого общения с внешним миром.
Это наложило на него печать нелюдимости, оторванности, и, с ранних лет влекомый жаждой к знанию, он погрузился в чтение книг, перечитал всю корпусную библиотеку на русском и иностранных языках, которые он знал в совершенстве. Ко всему этому, это был юноша, с которым можно было поговорить на любую тему, гордость нашего класса и целого Корпуса. Но вместе с тем, благодаря именно этому отшельничеству, отсутствию связи с миром по ту сторону корпусных стен, Голубятников чуждался всего того, что не имело непосредственного отношения к миру книжному, и с общественной точки зрения был формальный дикарь, каких наш Корпус создавал немало.

А должность вице-фельдфебеля связана с известным представительством. Во время различных праздников и вечеров нужно фигурировать в роли представителя кадет и, о ужас, может быть и танцевать и ухаживать за барышнями. А этого наш Голубь, как его любовно звал Мозер, уж никак переварить не может. И поэтому, естественно, на предложение Садилова Голубятников ответил категорическим отказом. Отказ этот привел Садилова в ярость, и он Дал понять Голубятникову, что настоит на своем. Тогда случилось то, чего никто не ожидал и что впоследствии сыграло роковую роль в жизни Голубятникова. В конце учебного года, когда Иртыш стал освобождаться от своих ледяных оков, Голубятников тайком выбрался из Корпуса, дошел до берега реки, отвязал чью-то лодку и на ней отправился по бурному Иртышу, лавируя между льдинами.
Вскоре он был замечен и возвращен в Корпус в грязном и проточенном платье. Немедленно был собран комитет, и Голубятникову за самовольную отлучку из Корпуса сбавили несколько баллов за поведение. Таким образом он добился своего: его оставили в покое и не приставали больше с фельдфебельством. Но зато постигшее его наказание произвело на него сильное впечатление. Он еще больше уткнулся в свои книжки и сделался еще нелюдимее. По окончании Корпуса он вышел со мной в Александровское военное училище в Москве. Там он удивлял всех товарищей и начальство своими необычайными способностями и вместе с тем странностями. Не открывая книг по военным предметам, которые его совершенно не занимали, он тем не менее успешно учился, отвечая на репетициях по усвоенному во время лекций. В отпуск он никуда не ходил и все время проводил за чтением книг. В конце зимы он совершил вторую самовольную отлучку, на этот раз уже из военного училища, которая имела для него роковые последствия.
Сговорившись с двумя другими юнкерами, из коих один, Тейх, был уже на старшем курсе, тоже наш сибиряк, а другой из кадет 1-го Московского корпуса, чью фамилию я забыл, они отправились из Москвы на Кавказ с тем, чтобы оттуда пробраться в Персию и далее в Индию. Бегуны благополучно добрались до границы с Персией, но потом были задержаны нашими пограничниками и отправлены в Тифлис, а оттуда по распоряжению военного министра - в Туркестан, где распределены по стрелковым батальонам вольноопределяющимися.
Тейху удалось в том же году выдержать офицерский экзамен, и он был произведен в подпоручики. Голубятников же не выдержал сурового режима в батальоне и повесился на дверной скобе в своей роте. Так погиб этот выдающийся юноша, которого ожидала блестящая карьера, жертвой сумасбродного наставника, не сумевшего проникнуть в душу своего воспитанника.

После перехода в 7 класс мы должны были провести часть лета в лагере для ознакомления со строем. Большую часть дня мы проводили в поле с винтовками, шагая в разных направлениях в сомкнутом и разомкнутом строе, или стреляли дробинками в мишень. Наш ротный командир полковник Михаил Кузьмич Канищев устраивал нам даже подобие маневров. Нелегко было этому, тогда уже старому человеку, передвигать свои непослушные ноги по нестерпимой июльской жаре, но он до того свыкся с Корпусом, в котором прослужил долгие годы, и его так пугала отставка, что он героически выносил все невзгоды, справедливо думая, что уйди он на покой - тогда близок его конец. Так впоследствии и случилось. После выхода в отставку он от безделия зачах и вскоре умер.

Нужно отдать справедливость, что дисциплину он поддерживал Корпусе строгую. С его авторитетом считались все от последнего служителя и до директора Корпуса. Вместе с тем, он был справедлив, л поэтому кадеты в общем относились к нему хорошо, добродушно подсмеиваясь над его слабостями. Так, он очень любил даже в строю делать замечания в стихах. Бывает, шагаешь-шагаешь по полю до изнеможения. Уже и голова и грудь мокры от пота, а Кузьмич, как мы его звали, брякнет: «Руки, ноги не махать, прямо голову держать» и, обращаясь к какому-нибудь кадету, заметит:
«Такой бравый молодец, кренделем согнулся!»
Или даст роте отдохнуть и начинает искать свою перчатку, ищет всюду сам, пошлет и барабанщика. Тот мучается, бегает по полю, а потом оказывается, что перчатка в собственной Кузьмича руке находится. Ну, понятно, общий хохот. За такую старческую рассеянность Кузьмич был воспет в нашей Звериаде, из которой помню только две строки:
«У Михаила Кузьмича
Голова из кирпича».


Конец лета мы проводили дома. Так как в комнатах было душно, то я переселился «на дачу», в комнату при каретнике, где пользовался совершенной свободой, не стеснял бабушку и не беспокоил ее своими поздними возвращениями с прогулок и рыбалок. Ко мне часто захаживали товарищи-кадеты и воспитанники других учебных заведений Омска. Кроме Симы и Алеши Буториных, о которых я говорил выше, моими частыми посетителями были и гимназисты, с которыми мы, кадеты, правда, нередко и вздорили и даже дрались.

Среди этих гимназистов были братья Кремлевы, мои соседи, и ГриШа Вербшонер, сын одного почтенного чиновника, заведовавшего аптекарскими складами Омского военного округа. Вербшонеры придали к нам откуда-то из Европейской России и благодаря своему широкому гостеприимству быстро завоевали неподдельные симпатии всех, кто с ними входил в соприкосновение. Сам Вербшонер Ыл уже пожилой человек и очень любил молодежь. Он был еврей, переменивший веру своих предков вследствие женитьбы на немке, премилейшей Софье Ивановне, чье гостеприимство не знало границ.
У них было две дочери: Софья, уже взрослая девушка, и Вера, тогда заканчивавшая гимназию, обе девицы весьма серьезные и начитанные. Кроме того, два сына: Александр, оканчивавший в Омске классическую гимназию, и Гриша, мой сверстник, учившийся в 6 классе той же гимназии. Оба брата ничем друг на друга не походили.
Старший Александр был очень талантливый юноша, окончивший гимназию с золотой медалью и потом поступивший в Институт Инженеров Путей Сообщения, который кончил с отличием ц впоследствии составил себе имя при постройке мостов Сибирской железной дороги.
Гриша же был парень весьма легкомысленный, учился кое-как и гимназии не окончил, вследствие чего поступил вольноопределяющимся в Омский батальон, откуда был послан в Казанское юнкерское училище, а по окончании его вышел в Варшавский военный округ, где после долгого перерыва судьба нас снова столкнула, но уже в совсем другой обстановке.

В этой милой семье я был принят как свой. Вербшонеры были люди состоятельные и часто устраивали у себя вечера, на которые собиралось много молодежи.
Там можно было встретить и гимназистов, и кадет, и гимназисток. Из последних обращала на себя мое особое внимание Юлечка Олигер, дочь заведующего Омским аптекарским складом. Это была очень миловидная барышня, веселая и остроумная, с которой мы всегда очень непринужденно болтали и много танцевали. И с ней мы встретились много лет спустя в Киеве, когда она уже была замужем за моим сослуживцем по Военно-Прокурорскому Надзору Киевского в.о. Суда Н. И. Булкиным.
Поистине - сколь тесен мир! Если не ошибаюсь, брат Ю. Ф. Олигер, Николай Олигер, впоследствии известный писатель, тогда уже был в Петербурге.

Юлечка хорошо играла на рояле и выступала в ученических концертах. Впоследствии она окончила консерваторию и передала свои музыкальные способности и своей дочери Лиле, известной танцовщице Елизавете Никольской.

На этой моей даче однажды произошел случай, который мог стоить жизни моему товарищу по классу Никанору Куртукову. Никанор, или, как мы его звали, «Корочка», часто заходил ко мне в гости поиграть в мячик или городки с моими друзьями.
Зайдя однажды в мою комнату, он не застал меня дома, и вместе с Симой Буториным они стали рассматривать оружие, висевшее на стене около моей кровати: шашку моего отца и его револьвер.
Вынув шашку из ножен, Корочка предложил Симе сразиться в поединке, что тот и принял и, в свою очередь, направил револьвер прямо в лицо Куртукову.
Последовал неожиданно выстрел, и 06а дуэлянта в страхе упали на пол. Через короткое время, однако, поднялись, причем Корочка тер себе лоб, а Сима на него смотрел глазами, полными ужаса. Наконец оба разразились неудержимым хохотом и приступили к расследованию этого случая. Оказалось, что револьвер, который был системы «Бульдог», с вращающимся барабаном, был заряжен только одним патроном, и шомпол вдвинут в соответствующую камеру. Сима вынул шомпол из камеры, но не вставил его на надлежащее место, и это обстоятельство спасло Куртукову жизнь. Когда произошел выстрел, силою газов барабан, не имевший упора, сдвинулся, и пуля ударилась о заднюю стенку канала, откуда и вышла из ствола со значительно ослабленной силой. Таким образом, Корочка отделался испугом и синяком. Вскоре после этого вернулся домой и я, и мы вместе нашли деформированную пулю, мирно лежавшую на полу.
Долго после этого мы смеялись над крепостью Корочкина лба, от которого отскочила и деформировалась пуля. Впоследствии жизнь Куртукова пригодилась родине, и в Великую войну, командуя батальоном, он свершил чудеса храбрости, за что и удостоился звания Георгиевского кавалера.

С детства я очень любил посещать церковь. Ближайшая к нашему дому была соборная церковь, старейшая в Омске, куда я главным образом и заходил. Туда кроме того привлекало меня и отличное хоровое пение, и замечательный бас соборного дьякона. Это был красавец мужчина, очень музыкальный и большой ловелас. Не мало представительниц прекрасного пола соблазнил он на своем веку, пленяя их и своей фигурой, и гривой черных волос, и красотой голоса.
Обычным местом свиданий он избрал т. наз. Загородную рощу, единственное место, где в знойное лето омичам предоставлялась возможность отдохнуть от палящих лучей солнца в тени высоких берез, на берегу красавца Иртыша, в этом месте особенно быстрого Полноводного. Жертв своего темперамента он обыкновенно доставлял туда на своих дрожках, запряженных гнедым, старым как Лир. На его удочку попадались не только замужние женщины, видавшие виды, но и девушки из патриархальных семейств, о которых никакие досужие языки не могли сказать ничего дурного.
Так, в соседстве с нами проживало одно благочестивое семейство, с которым моя бабушка особенно дружила. Оно состояло из пожилой особы, матери трех взрослых дочерей, из которых одна младшая была особенно хороша собой. Вероятно, только за неимением приданого она не вышла замуж, и ей угрожало остаться старой девой. К непрекрасному полу она относилась свысока и не принимала никакого участия в увеселениях молодежи.
Но «пришла пора, она влюбилась». Влюбилась и села на дьячковские дрожки, которые и доставили ее в Загородную рощу.
Нам, тогда еще ребятам, казалось странным, зачем так часто по нашей улице возит гнедой дьякона эту пару, но потом более взрослые товарищи объяснили нам, в чем тут дело.
Девица, по прошествии определенного времени, стала редко появляться на улицу, а потом прошел слух, что к крыльцу при доме подбросили новорожденного ребенка, которого хозяйка дома подобрала с целью усыновления. Дитя оказалось мужского пола и точная копия соборного дьякона.

Кроме соборной церкви, я иногда заглядывал и в Крестовоздвиженскую церковь, где также пел очень недурной хор. Особенно мне нравились Великопостные напевы, которые уносили меня далеко, далеко от земли.
В свою же кадетскую церковь, хотя славившуюся своим хором, я ходил лишь по принуждению, когда собирался весь Корпус по торжественным дням. Отталкивал излишний формализм, необходимость стоять навытяжку под перекрестными взглядами надзирающих воспитателей.

В частных церквах этого не было. Чувствовалось свободно. Служили старые священники, к которым привыкли с детства. В особенности импонировал своей благородной внешностью прот. Недосеков, говоривший проникновенным голосом святые слова молитвы
Когда, уже будучи в старших классах Корпуса, я прочитал известное произведение Лескова «Соборяне», то мне показалось, что главная фигур
а «Соборян» списана с нашего протоиерея Недосекова. Впоследствии мне неоднократно приходилось бывать в столичных церквах и слушать хоры Архангельского, Александро-Невской Лавры и Петербургской Консерватории. Но ни один из этих хоров не потрясал мою душу в такой мере, как провинциальный хор старой соборной церкви в Омске в мои кадетские годы.

Любил я и колокольный звон нашей церкви, какой-то глубокий особенный. Сам я не звонил, как это делали некоторые другие мои товарищи, достигшие на этом поприще завидного совершенства, выделывая на колоколах такие рулады, которым мог бы позавидовать дюбой профессионал, в особенности в торжественные дни светлого праздника Пасхи.
Тогда над целым городом носились и плыли к небу глубокие звуки соборных колоколов, которым вторили колокола других 3 омских церквей, создавая непередаваемую гармонию торжества вечного над скоропреходящим, добра над злом.
В такие минуты и в самой закоренелой душе безбожника рождались добрые нотки благодарности к Творцу мира, ради спасения человечества пославшего Богочеловека на Землю, там распятого на Кресте и воскресшего из мертвых.

В это же лето 1891 года к нам приезжал Государь Император Николай II, в то время еще Наследник Престола. Нам было известно о покушении на его жизнь, произведенном в Японии со стороны одного фанатика, и о том, что Наследником совершено кругосветное путешествие. Весь город готовился к встрече высокого Гостя, воздвигались триумфальные арки, заготовлялись спичи. Шли лихорадочные приготовления и у нас в Корпусе: строились, маршировали развернутым фронтом и колоннами, занимались на приборах гимнастикой, разучивали хором приличествующие случаю песнопения и в особенности приветственный марш, сочиненный одним кадетом (Кириченко) и положенный на музыку другим (Нагродским).

Наконец наступил давно жданный день. Мы участвовали в общем параде, в крепости, совместно с Омским батальоном, где в первый раз видели Наследника и его свиту; посетил Наследник и наш лагерь, где мы старались превзойти себя и в ломке фронта, и в прохождении церемониальным маршем, и в пении. По-видимому, Государь остался нами доволен, подарил обоим кадетам, авторам марша, часы и мило с ними разговаривал. Разумеется, всех нас он очаровал. Еще тогда нас всех поразили его грустные, куда-то далеко, глубь души, смотрящие глаза. Мы приписывали это свойство неявно пережитому в Японии эпизоду. Позже мне еще несколько раз пришлось видеть Государя, и в последний раз на Кавказском фронте за год до отречения. Из 23-летнего молодого человека он превратился тогда уже в пожилого, но глаза остались все те же.
Государь прибыл к нам из Томска лошадьми, т.к. железной доРоги у нас в Сибири тогда еще не было. В Томске он посетил знаменитую Хромовскую заимку, где долго жил старец Феодор Кузьмич в лице которого легенда видела Императора Александра I. И это посещение, как многие утверждали, совершенное ночью, еще более укрепляло эту легенду в умах томичей.

Посещение Наследником нашего захолустья вызвало, естественно, много разговоров в кадетской среде. Помимо чувства очарования личностью молодого Государя, нас занимала и цель его поездки вокруг света, и те печальные события, что произошли при его посещении столицы Японии. В то время газеты получались в Омске с большим опозданием и кадетами обыкновенно не читались, т.к. читалки у нас не было. Своего же печатного периодического органа Омск не имел. Поэтому за разъяснением волновавших нас вопросов приходилось обращаться к нашим воспитателям, которые и сами были не сильны в политических делах, общения же с преподавателями мы не имели по причине лагерного времени. Да и, по правде сказать, некогда было особенно углубляться в разрешение таких вопросов, т.к. одни торжества сменялись другими. Город был все время пребывания у нас Наследника ярко иллюминирован, при въезде в город воздвигнуты арки, украшенные елками и цветами. Прекрасная погода способствовала праздничному настроению народных масс. На площадях устраивались народные гулянья. Но когда после этого возбуждения я пришел домой, то с ужасом узнал, что мой приятель Сима Буторин уже несколько дней арестован и сидит в тюремном замке. Никто не мог мне сообщить о причине его ареста, и только когда уже празднества окончились и Наследник уехал из Омска, Симу выпустили, и он мне сообщил, что его арестовали по подозрению в неблагонадежности. Впервые мне пришлось тогда слышать о том, что люди разделяются на благонадежных и неблагонадежных.

Быстро прошел остаток лета, и с первыми арбузами, которые к нам доставлялись из Семипалатинска, расположенного по Иртышу южнее Омска, мы снова в Корпусе, уже последнюю зиму, т.к. по окончании Корпуса разъезжаемся по разным военным училищам.
Вследствие описанного выше происшествия с Голубятниковым - Садилов, пользующийся большим влиянием в Корпусе, настоял на том, чтобы вице-фельдфебель все-таки был из нашего отделения, и выбор его остановился на кадете Шнейвасе, сыне чиновника Туркестанского военного округа, из кантонистов.
Это был весьма самоуверенный юноша, с чертами лица и характера человека семитического происхождения. Учился он посредственно, но умел угождать начальству, и процвел для всех совершенно леожиданно. Впрочем, оговариваюсь. За время пребывания в корпусе я жил со своим классом дружно: в младших классах делился с товарищами разными вкусными вещами, приносимыми из дома, помогал мало успевающим кадетам по разным предметам и т.п. Но в общем атмосфера Корпуса меня тяготила, и я с большим удовольствием расставался и со своим классом, и с корпусной жизнью по праздникам, когда можно было пойти в отпуск домой, где меня ждали с нетерпеньем моя бабушка и мои добрые приятели «на воле».
Со Шнейвасом, который поступил к нам в Корпус, когда мы уже были в 4 классе, я никогда не дружил, но и не ссорился. В 6-ом классе у нас произошло с ним столкновение из-за какого-то крылатого слова, адресованного мною на его счет, за что он меня хотел ударить, но был удержан моим соседом, Сапожниковым. С тех пор мы с ним некоторое время не разговаривали.
Но на Великом Посту, когда наша рота говела, он подошел ко мне перед исповедью и извинился за свой поступок, и я ему последний искренне простил. С тех пор я относился к нему по-старому. Поэтому мой отзыв о нем не может быть результатом неприязни вследствие происшедшего столкновения, тем более, что с тех пор протекло так много времени, да и самого Шнейваса уже давно нет в живых. Будучи офицером саперного батальона в Ташкенте, он, возвращаясь из Троицкого лагеря (около Ташкента) в город, погиб, упав с арбы, на которой ехал.

Когда мы были в 6 классе, у нас произошло еще одно событие, оставившее глубокий след в наших сердцах. С нами в классе учился один кадет, Стрекаловский. Это был юноша, влюбленный в себя, и поэтому не в нашем вкусе. Ходил он в отпуск к преподавателю Куртукову, за дочкой которого, Сарочкой, ухаживал.
В один прекрасный День, когда Стрекаловский был по своим делам в укромном месте, на него налетела ватага кадет, накрыла его одеялом и отдубасила по всем правилам кадетского искусства. В чем он провинился перед товарищами, мне так и не удалось узнать. Ходили, правда, смутные лухи, что он занимается наушничеством, сообщал Куртукову вещи, которые, как добрый кадет, не смел передавать старшим, но ничего конкретного установлено не было.
Интересна судьба этого моего одноклассника. По выходе в офицеры мы разошлись по разным дорогам, служа в разных родах оружия и ведомствах. Некоторые из нас впоследствии пооканчивали и академии, но один только Стрекаловский избрал себе карьеру жандармского офицера. В корпус жандармов он перешел из гвардейской артиллерии.

В этом классе стали из нашей среды выделяться своими математическими способностями некоторые кадеты, которые в младших классах учились весьма посредственно. Так, Михаил Окороков, каким-то чудом проскочивший до 4 класса у Мозера, с которым у него были постоянные нелады из-за французского языка, оказался теперь прекрасным математиком. С Мозером у него доходило до острых столкновений, и однажды, в 3 или 4 классе, Петр Иванович выругал Окорокова за какой-то неудачный ответ ослом, на что обиженный тотчас же ответил преподавателю соответствующим комплиментом, обозвавши его рыжей собакой. Мозер рассвирепел и пинком ноги вышиб Окорокова из класса с такой силой, что тот распахнул дверь, перелетел «без мотора» весь коридор и «вонзился» в шкап с шинелями...
По другим предметам Окороков также учился плохо. И вдруг теперь такая перемена! Преподаватель Халилеев не нахвалится им, и мы сами видим, что он совсем как-то преобразился. Окороков постепенно сделался нашим авторитетом в математических вопросах и в течение вечерних занятий всему классу объяснял самые запутанные теоремы и решал задачи. Тем из нас, кто не отличался склонностью к математическим тонкостям, это было манной небесной, т.к. можно было, ограничиваясь объяснениями Окорокова, не раскрывать книги и все-таки получать баллы душевного спокойствия.
Начал также выделяться и Сергей Дашков, в младших классах тоже весьма слабо преуспевавший.

Меня по-прежнему интересовали только словесные предметы. Помимо русского языка стала меня занимать и история. Наш историк Александр Иванович Бекреев преподавал интересно и в младших классах. Но с 6 класса интерес к его предмету у меня особенно возрос, и я с наслаждением слушал его лекции. Он много читал нам в классе сверх курса и тем старался нас развить и приохотить к чтению. И можно сказать, что этот предмет мы знали вполне прилично. Полученные по истории знания пригодились мне впоследствии, когда я стал готовиться в Военно-Юридическую Академию, для поступления в которую требовали весьма солидной подготовки по истории.

Да и как можно было у Бекреева не учиться! Мало того, что незнание урока влекло за собой неудовлетворительную отметку со всеми невыгодными ее последствиями. Александр Иванович еще и высмеет за неудачный ответ так, что и деваться не знаешь куда.
В младших классах, когда один кадет сказал ему, что Александр Македонский отправился в поход по железной дороге,
Бекреев соершенно серьезно добавил:
«И вернулся из похода на пароходе».

Подъехать к нему, как это некоторые практиковали в отношении к Куртукову, преподавателю естественной истории, а потом и физики, было невозможно.
Однажды, когда после Пасхальных каникул мы снова собрались в Корпусе, класс начал поздравлять Бекреева словами: «Христос Воскресе!» На это историк односложно заметил:
«Слышал», - и перешел к спрашиванию.
Куртуков же в таких случаях пускался в разговоры с классом, расспрашивал, кто что делал на праздниках, и когда стрелки часов показывали скорое окончание урока, наспех приступал к объяснению следующего урока, на середине прерывал лекцию и уходил. Нередко случалось с ним и то, что вывод какой-нибудь формулы ему совершенно не давался. Тогда он останавливался на полдороги, чинил мел, долго возился с циркулем, пока благодетельный звук горна или барабана не возвещал окончания урока.

В отношении бестолковости своих лекций Куртуков очень напоминал другого нашего преподавателя К. В. Ельницкого. Несмотря на плодовитость Ельницкого, написавшего массу разных учебников и хрестоматий, и на то, что ему давалось преподавание самых разнообразных предметов: у нас в Корпусе - русского языка, законоведения и географии, в женской гимназии - психологии, логики и педагогики, - едва ли найдется кто-нибудь из его бывших учеников, который вынес что-нибудь из его лекций. Обычно это был набор слов, весьма невнятно произносимых с закрыванием глаз, и если при всем том были в нашей среде такие кадеты, которые недурно знали словесность и толково писали сочинения, то это можно объяснить только тем, что предмет сам по себе был очень интересным, и недостаток преподавания восполнялся самими кадетами путем чтения и бесед. Одно можно поставить в заслугу Ельницкому: он научил нас грамотно писать. Этого он добивался беспрерывными диктовками в младших классах.

Один наш доморощенный кадет в своем стихотворении, посвященном этим двум преподавателям, писал не без основания, прощаясь с Корпусом: «Уж Ельницкий не потрясает
Наш слух своею болтовней,
А Куртуков не объясняет,
Какою циркуль брать рукой».


С этими преподавателями мы перешли из 6-го класса в 7-ой.
В 7-ом классе мы становились старшими в целом Корпусе. Наще отделение отлично училось, и из него выбран вице-фельдфебель и много вице унтер-офицеров и так называемых «супоразливальщиков». Функции этих последних состояли в том, что в строю они исполняли обязанности начальников отделения, а во время приема пищи в столовой раздавали своему отделению суп и другие блюда.
1-е отделение нашего класса очень ревниво к нам относится: там кадеты старше нас по возрасту, а между тем начальство выдвигает наше отделение, и скрепя сердце 1-е отделение должно признать наш авторитет. Зато 1-е отделение 6-го класса, где также много второгодников и др. великовозрастных, ни за что не может примириться с нашим верховодством. И в результате вспыхивает драка.
На одной из перемен к нам в класс врываются наши соседи из 1-го отделения 6-го класса, «и грянул бой, кадетский бой!». Несмотря на то, что у напавших масса верзил: Астоллопов, Федор Шарпантье, Цитович и др., у нас же народ все мелкотравчатый, все же мы дали надлежащий отпор и выгнали напавших, порядочно намявши им бока...
Хотя я и не гимнаст, но все же прилично развит. Каждый день вечером и утром я обмываюсь холодной водой, а зимой и обтираюсь льдом. Лед нам приносят с Иртыша с водой и наливают в громадный медный умывальник. Я раздеваюсь до пояса, беру из умывальника льдину побольше и всю высушиваю на своем теле. Затем начинаю делать всевозможные упражнения с крышкой от умывальника, весом около 2-х пудов, и, утомленный, ложусь спать.
Зимой в спальне холодно: окна ее выходят на Иртыш, откуда всегда дует ветер, и как раз эта стенка, обращенная к Иртышу, говорят, дала трещину. Не удивительно, что у нас температура бодрящая. Тем не менее для закаления своего здоровья я редко прибегаю к услугам одеяла, обыкновенно я сплю во все сезоны под одной простыней. Ничего, это пригодится мне потом. Поэтому и я принимаю активное участие в отражении нападения. Противник, повидимому, не ожидал такого сопротивления и обращается в бегство. Мы ликуем и долго потом обсуждаем все перепетии «боя».

Такая закалка полезна еще и в другом смысле: отвлекает от дурных мыслей. А эти мысли начинают закрадываться в голову, 6удоражить молодое тело, не дают спать по ночам. Уже не так идеально начинаешь смотреть на представительниц прекрасного пола. Некоторые товарищи уже «перешли рубикон», соблазнились первым сближением с женщинами. Рассказы их полны чудес. Но все же большинство не рискует последовать их примеру.
Да и в 1-ом отделении нашего класса произошел ужасный случай: отправились к девицам два кадета: Окороков, брат нашего Михаила, и Шафрин. Пошли в первый раз, чтобы отведать запрещенного плода. А как жестоко пострадали: заразились сифилисом. Скандал на весь Корпус!
Из Корпуса их за это не исключили, стали лечить ртутными втираниями. Окороков вскоре начал лысеть, Шафрин с отчаяния едва не покончил самоубийством. А жаль! Очень славный и способный юноша!...

В середине года уже начинают мечтать о военном училище. Из столиц идут вести от юнкеров, бывших наших кадет. Всякий кулик хвалит свое болото. Павлоны довольны своей драконовской дисциплиной, Александровцы пишут самые лучшие отзывы о Москве и своем училище. Математики мечтают о специальных училищах: инженерном и артиллерийском.
Есть среди нас и такой кадет, что собирается поступать в Институт Инженеров Путей Сообщения. Это - Рейнеке, сын директора Корпуса, перешедший из гимназии в 7 класс Корпуса. Он уже в солидном возрасте, лет 20. Счастливец!

У меня выбора нет: по окончании Корпуса - военное училище. Москва меня прельщает больше, чем Петербург с его туманами и дождями. Хоть я чувствую себя крепышом, но у меня опасное наследство: мама умерла в молодых годах от чахотки; жертвой той же болезни сделался и мой старший брат. К тому же в Александровском училище приятель моего брата, Саша Васильев, который в письмах зовет меня в Москву, в соблазнительных чертах описывает московские театры: Малый и Большой. Да и дисциплина там не такая, как в Павловском. Итак, решено, записываюсь в Александровское! Сообщаю об этом бабушке и крестному В. А. Сперанскому. Оба одобряют мой выбор.

В конце лагерного сбора становится известным окончательно, кто куда едет. В артиллерийское училище (Михайловское) попадает один Лашков, все остальные мои одноклассники растасованы по Пехотным училищам: Павловскому, Константиновскому и Александровскому. В последнее записан и Голубятников, а также мои блиЖайшие друзья Сапожников и Нестеровский. Будет сопровождать Нас воспитатель 1-го отделения 7-го класса подполковник Булатов, Человек умеренно строгий. Значит, поездка в военное училище будет приятной.

Нам предстоит разлука с Корпусом, в котором большинство провело 7 лет, с родственниками и знакомыми.
Корпус мне, впрочем, не особенно жаль: не так уж я им восхищен! Но зато жалко расставаться с этими милыми Панкиными Нестеровскими, Вербшонерами, Олигерами! Какие это все хорошие, чудные люди и как с ними приятно жилось!
Жалко и бедную бабушку. Придется с ней расстаться на два года. Как-то она, такая старенькая, останется одна-одинешенька. Но делать нечего! Вернусь офицером, и опять будем жить с ней.

Вот еще и Омска жаль. Правда, это довольно скверный городишко. Летом ветры и пылища невозможная, а зимой стужа нестерпимая. Весной же, как только начнется таяние снегов, приходится проваливаться по колени в рыхлый снег, а там грязь начнется такая, что и в экипаже проехать трудно. Но зато какая это прелесть Иртыш! Какой чудный, ни с чем не сравнимый воздух стоит за Иртышем! А эти милые поездки в лодке по Иртышу! Веселые песни под гитару или скрипку в обществе очаровательных Мотей, Наташей, Шурочек и т.п.! А рыбная ловля за Иртышем, чью прелесть поймет только рыболов или охотник!

«Что Вашу прелесть заменит,
О родина святая!
Какое сердце не дрожит,
Тебя благословляя!»...

Мы делаем последние прощальные визиты. Все трогательно нас напутствуют, обмениваемся фотографиями и разными сувенирами. Бабушка снабжает меня припасами и деньгами и обещает мне ежемесячно посылать в училище по 5 рублей: целое состояние!
Провожу последнюю ночь под родным кровом. Рано утром следующего дня собираемся в лагерь, служится напутственный молебен, прощаемся с персоналом. Нас уже ждут 16 тарантасов, запряженных тройками, и мы рассаживаемся по три человека в каждый экипаж
Стоит августовская жара. Фордеки тарантасов накалены. В экипажах чувствуешь себя как в печи. Но у всех подняты нервы. Сзади - Омск со школьными годами, а впереди - тысячи верст пути, из коих более 600 верст на лошадях до первой железнодорожной станции - Тюмени. А там - военное училище и столица!

Тройки трогаются, и мы под приветственные клики остающихся кадет катим к парому через Иртыш. Там нас ожидают родные и знакомые, чтобы проститься последний раз. Иртыш принимает нас на свой стальной хребет. Медленно идет перевозка. Но вот наши тарантасы на левом берегу, мы вытягиваемся длинной лентой по степи и мчимся в бесконечную даль...

Три дня катили мы до Тюмени на перекладных. Проехали массу сел, переменили много лошадей и ямщиков. Пользовались мы абсолютной свободой, т.к. воспитатель, ехавший во главе нашей процессии, не мог за нами наблюдать. Это свободой, к нашей чести, мы не злоупотребляли, хотя среди нас были и такие, которые вырвались из казенных стен в первый раз и для которых такая экскурсия представляла много соблазнов. Курить нам, впрочем, было разрешено.
Водку же пили умеренно и не напивались.

По приезде в Тюмень многие из нас в 1-ый раз в жизни увидели железную дорогу.
На вокзале нас накормили и потом рассадили по вагонам. Вскоре поезд помчал нас дальше на запад. Потом пересадка на пароход до Нижнего Новгорода, новая пересадка на железную дорогу в Нижнем, и наконец мы, александровцы, у цели нашего пути - в Москве.

Нужно ли говорить, что эта поездка произвела на нас ошеломляющее впечатление. За несколько дней пути мы постигли все способы передвижения: от элементарного тарантаса до роскошного речного парохода. Прошли путь, равный Германии и Франции, вместе взятым, от убогого сибирского захолустья до пышных столиц нашей родины, в могущественности которой мы воочую убедились.

Послесловие: Юбилей родного Корпуса

14 мая 1938 года исполнилось 125 лет со дня основания Сибирского Кадетского Корпуса.
Наши белградские Сибиряки, во главе с моим однокашником, Сергеем Дашковым, собрались отпраздновать этот юбилей, о чем я получил извещение от Дашкова, с предложением участвовать активно в торжестве, «принимая во внимание твой словоизвержительный талант».
Я решил прочесть отрывки из своих воспоминаний, в той части, которая относится к нашей alma mater.
Испросив отпуск, я с женой отправился в Белград, на юбилей. Встретились мы все в русской церкви, где собралось до 25 человек участников торжества. Преобладала учащаяся молодежь, но были и старики: последний директор Корпуса Е. В. Русеет, И. Д. Зыбин, я, С. И. Дашков. По списку мы с Дашковым оказались в 65 выпуске из Корпуса. Из более младших выпусков явились на торжество К. Ф. Петров, бывший офицер Варшавской Гвардии; А. И. Андреев, полковник ж.д. и др.

Очень торжественно служил молебен Митрополит, сказавший прочувствованное слово, в котором он восхвалял Сибиряков, давших истории России немало крупных имен на разных поприщах жизни государства.
По окончании молебна, мы гурьбой отправились в русский ресторан «Аквариум», по дороге знакомясь друг с другом.
По приходе в ресторан, мы выслушали небольшой доклад генерала Руссета о последних днях существования нашего Корпуса, а затем приступили к уничтожению плодов земных, предварительно прочитав соответствующую молитву по-кадетски.
Затем полились речи. Застрельщиком выступил организатор съезда С. И. Дашков, говоривший о корпусе в самых лестных выражениях, а когда от русской водки развязались языки, явились и другие ораторы.

Молодежь вспомнила один действительно незаурядный случай любви к родному учебному заведению со стороны младших кадет.
Когда решено было эвакуировать Корпус из Владивостока в Шанхай, то начальству, ввиду ограниченных средств передвижения, пришлось оставить младший класс во Владивостоке. При этом руководствовались тем соображением, что малышам не перенести тяжелого путешествия в неизвестность, у большевиков же нет оснований вымещать на них своей злобы, т.к. никакой активной роли они, по своему возрасту, в белом движении играть не могли, и в Корпус поступили, по большей части, из детей местных жителей.

Корпус, таким образом, эвакуировался в Шанхай без них. Между тем, малышам такой поступок старших пришелся не по вкусу, и они стали принимать меры к драпежу из Владивостока. Нашли какого-то китайца, соорудили плот и по нетихим водам Тихого океана принудили китайца вести их в Шанхай. Долго продолжалось это смелое путешествие, но наконец смельчаки добрались до Шанхая, измученные, голодные, оборванные.
В таком виде они отправились разыскивать свой Корпус и скоро встретили своего директора, который был немало изумлен, услышав русскую команду «Смирно» и увидев группу мальчуганов, пожиравших своего начальника глазами.
Один из этих смельчаков оказался за нашим столом и подтвердил эту «Одиссею».

Наши Сибиряки издавна славились своими голосами. Быстро сорганизовался хор, который с большим подъемом пропел несколько сибирских песен, а затем грянуло «Бородино». Когда дошли до того места: «Не будь на то Господня воля - не отдали б Москвы», - меня подняло с места, и я разразился на эту тему импровизированным спичем, призывая молодежь отобрать Москву от тех, кому мы, старое поколение, отдали ее в кабалу.
После этого мы снялись группой, вышедшей удачно, и в приподнятом настроении стали расходиться по домам. Доклада своего я так и не прочел.





АЛЕКСАНДРОВСКОЕ ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ В КОНЦЕ XIX ВЕКА



В училище нас встречают приветливо, разбивают по ротам, и я попадаю во 2-ю роту к ротному командиру капитану Н. В. Новоселову.
Юнкера зовут его «Трещоткой» за его склонность к многоглаголанию. Курсовым офицером у нас штабс-капитан Добронравов, называемый «Мордоворотом» за его действительно богопротивнейшую физиономию.
Первое время нас подвергают всевозможным испытаниям, и лишь после присяги разрешают отпуск в город. Мне, впрочем, нельзя присягать вместе с другими, т. к. нет полных 17 лет. Поэтому эта церемония откладывается до 22 октября 1892 года, когда я достигаю возраста военного совершеннолетия и становлюсь способным принять присягу на верность службе.
А пока знакомимся с училищными порядками и друг с другом.
Схожусь с кадетами Симбирского корпуса, и в особенности с Леонидом Кондратьевым, с которым меня впоследствии снова свела судьба уже в Академии, и с киевлянами. Все славные ребята. Саша Васильев уже на старшем курсе, но в 3-ей роте. Он встречает меня как родного и знакомит меня с правилами жизни в училище. С восторгом отзывается о столичных театрах и обещает в первый же отпуск свести на представление.

Наконец мне 17 лет. Я присягнул при торжественной обстановке и сделался полноправным юнкером. В ближайшую же субботу мой гид ведет меня в Большой театр на «Евгения Онегина».
Я в диком восторге и от величественности и красоты здания театра, и от нарядной толпы, наполняющей зрительный зал сверху донизу. А когда открывается занавес и под аккомпанемент мощного оркестра раздаются первые звуки пения, мне представляется, что я отделился от земли и медленно плыву к небесам...
Позже я пересмотрел весь репертуар Оперного театра, но ни одна опера не произвела на меня такого сильного впечатления, как это творение бессмертного Чайковского.
Васильев видит мое настроение и добродушно подшучивает над моими переживаниями.
Выходим во время антракта в фойе, и там мои глаза слепнут от блеска столичной толпы, мундиров офицеров и туалетов дам.

Поздно вечером возвращаемся в училище. Я весь во власти пережитого. Ложусь на койку, но долго не могу заснуть. Утром с трудом просыпаюсь по сигналу. Кругом знакомые лица юнкеров. Конец волшебной сказки: действительность вступает в свои права.

Александровское училище того времени считалось у нас самым легким в смысле дисциплины. Многие даже считали александровцев распущенными. Местами это отчасти было справедливо. Достаточно сказать, что в училище практиковалась так называемая «травля» юнкерами своего начальства.
Поводом к такой травле являлась обычно - с точки зрения подневольных - приготовленная пища.
Дело в том, что кухня наша была под наблюдением какой-нибудь роты по очереди. Старшие юнкера этой роты дежурили по кухне и следили за работой поваров, а ротный командир той роты был ответственным за исправное функционирование «брюха» училища.
Кормили нас превосходно. Обеды из 2-х блюд, а два раза в неделю, по четвергам и воскресеньям, когда играл наш чудный оркестр, давали еще и сладкое.
Но поскандалить всегда приятно, в особенности когда можно укрыться за спиной других и выйти сухим из воды.
И вот из-за какой-нибудь подожженной булки или пересушенного бифштекса подымается в столовой шум, переходящий постепенно в рев. Недовольная рота, обыкновенно первая, конечно если не она кормила, начинает изрыгать хулу на «кормящего» ротного командира, обзывая его по этикету ему подаренной кличкой. Больше всего доставалось капитану Дудышкину, ротному командиру 3-ей роты, которого обзывали «Пупом».
Это был офицер маленького роста, несоразмерно толстый и с совершенно голой головой. При первых же звуках начинающейся травли он краснел до корней оставшихся на затылке волос и убегал из столовой.
Доставалось и нашему ротному, капитану Новоселову, а также и роты Его Величества капитану Хухрякову, называемому «Хухрой».

Бывали случаи травли даже и Начальника училища, добрейшего генерал-лейтенанта Левачева, которого звали непочтительно «Ишаком».
Такие с точки зрения дисциплины совершенно недопустимые явления, в особенности в учебном заведении, подготовлявшем бупущих офицеров, конечно, заслуживает самого строгого осуждения, и приходится удивляться, что высшее начальство, которому было известно об этом, не принимало никаких мер, чтобы обуздать расходившихся юнкеров и искоренить зло.

Подготовка юнкеров велась в двух направлениях: строевом и учебном.
И в смысле строя у нас было много легче, чем в Павловском училище. Муштрой нас не изводили, а о так называемом «цуке», т. е. придирках юнкеров старшего курса к младшему, не было и помина.
Между тем, это ненормальное явление махровым цветом цвело в Николаевском Кавалерийском училище, вызывая у многих начальствующих лиц не осуждение, а похвалу.
В смысле строевой подготовки юнкера младшего курса были вверены начальству отделения, назначаемому из портупей-юнкеров, «папаш». С ними мы занимались одиночным обучением, гимнастикой и так называемой «словесностью», т. е. изучением уставов:
строевого, внутренней и гарнизонной службы.

Мой «папаша», портупей-юнкер Ивачков, не очень утруждал нас «моралью строгой», ружейными приемами и шагистикой мучил умеренно и к пустякам не придирался.
Фельдфебелем роты был киевлянин Резниченко, уравновешенный хохол, который по окончании училища недолго пробыл на военной службе и, выйдя в запас, служил по переселению крестьян в Сибирь, на каковом поприще позже, во время Японской войны, судьба нас снова столкнула в Омске. Его всегдашним спутником был Павел Коровиченко, также из кадет Киевского Корпуса, впоследствии мой товарищ по Военно- Юридической Академии, а потом адвокат и ставленник Главковерха Керенского, печально закончивший свою необычную карьеру на посту Командующего войсками Туркестанского военного округа, разорванный взбунтовавшимися солдатами при попытке усмирения.

Учебное дело находилось по преимуществу в руках офицеров Генерального Штаба, преподававших военные науки: тактику, администрацию, военную историю. Остальные важные предметы: артиллерию, фортификацию, военную топографию и военное законоведение - преподавали специалисты.

Из предметов общеобразовательного характера проходились: Русский язык, французский и немецкий, химия и механика. Химию преподавал полковник, впоследствии генерал, Нечаев, про которого старшие юнкера говорили, что он не имеет представления о своем предмете и что лаборатория находится всецело в руках его помощника, которого и называли «причиной опытов удачных». Рекомендовалось называть химика «Ваше Превосходительство», хотя он и был всего полковником, т. к. в противном случае он придирался к ответам на репетициях.

Механика была в руках Мошнина, человека солидных знаний и очень строгого. Предмет этот был нам нужен как подспорье к прохождению артиллерии.
Иностранные языки преподавал Соколов, бывший притчей во языцех у юнкеров. Крайне рассеянный и близорукий, он часто делался жертвой непозволительных выходок со стороны юнкеров, вообще очень слабо владевших иностранными языками. Бывало, на репетициях один и тот же юнкер, знаток иностранных языков, подряд несколько раз выступает за своих товарищей, меняя на всякий случай голос, а иногда и внешность, путем подвязывания платком щеки, чтобы преподавателю не бросилась в глаза идентичность юнкера.

От такого преподавания забывалось и то, что приобреталось в Корпусе, а бывало и так, что юнкер, с детства умевший говорить по-французски или по-немецки, начисто забывал эти языки в училище.

Преподаватель русского языка, чью фамилию я позабыл, заботился о нашем правописании и стиле и часто заставлял нас писать сочинения на различные литературные темы.
Его достижения были не велики, т. к. среди нас было и осталось немало грамотеев, писавших собаку через ять. Стиля нам тоже не удалось выработать. Писал хорошо только тот, кому этот талант дался в Корпусе, большинство же не умело толком передать на бумагу самого элементарного рассказа.

Среди наших однокурсников выделялся своими литературными познаниями юнкер Петр Пильский, впоследствии известный писатель и критик. Он поступил к нам из кадет бывшего 3 Московского Корпуса, которых звали чижами, вероятно, за живость и экзальтированность, отличавшую их от других кадет.
Пильский с кадетских лет вращался в разных литературных кружках, много читал и уже кадетом стал баловаться пером. Благодаря ему я имел возможность познакомиться с такими произведениями, которые считались у нас запретным плодом и за самое чтение которых ожидали юнкера разные скорпионы, вплоть до исключения из училища. Так, от него я получил для прочтения знаменитый роман Чернышевского «Что делать?», который на меня, впрочем, не произвел предполагаемого впечатления, но причинил мне немало хлопот, т. к. приходилось прятать его под матрац и быть все время начеку, чтобы не попасться начальству.
Позже я записался в общественную библиотеку и проглотил большое количество книг, которых в училище было достать невозможно.

В этом отношении попечение начальства шло так далеко, что под запретом находились даже некоторые произведения Достоевского и Салтыкова-Щедрина.
Поэтому приходилось читать их тайком, большей частью ночью при свечном огарке, закрывши свет одеялом или подушкой.
Таким способом я перечитал всего Достоевского, Щедрина, Белинского, писателей-народников: Глеба Успенского, Златовратского, Решетникова и др., попавшись только один раз Новоселову, который отобрал у меня какой-то том Достоевского и вернул мне его лишь после производства в офицеры.

Все общеобразовательные предметы проходили у меня на репетициях гладко.
Даже механик Мошнин меня выделял из ряда других, ставя мне высшие отметки: пригодились уроки математика Халилеева!
Но зато другой цикл предметов, чисто военного характера, мне сразу пришелся не по душе. Еще с артиллерией и фортификацией можно примириться, хотя чертежи орудий и бастионов мне не особенно удаются. Военная история - тоже предмет недурной, если на него смотреть с чисто исторической точки зрения. Законоведение же мне положительно нравится. Учебник написан толково, и в усвоении элементарных начал права препятствий нет. Это совсем не то, что корпусное законоведение, написанное каким-то вычурным, малопонятным языком, с потугами на научное изложение самых простых вещей.

Но зато тактика! Мой разум решительно отказывается понимать, за какие заслуги этому предмету присвоено название науки?
Масса цифр и воды, с удалением которой остается один голый остов - устав строевой службы. И всю эту дребедень надо заучивать, наполнять голову ни к чему не нужным хламом. Нет, это положительно выше моих сил! К тому же и преподаватель вроде нашего корпусного Куртукова. Все меры принимает к тому, чтобы увильнуть от лекции, приходит на полчаса позже, за мел берется с таким видом, как будто бы делает нам величайшее одолжение, и на репетиции придирается к каждому пустяку. Типичный момент! Делает блестящую карьеру благодаря своей жене - писаной красавице, которая пленяет московское общество на всевозможных вечерах...

Да, много крови мне испортил господин подполковник Малинка! И когда читаются курсовым офицером отметки по тактике, он с недоумением меня спрашивает:
«Чем объяснить, что по химии и механике Вы имеете лучшие отметки в классе, а по тактике семерки и восьмерки?»
Что я могу ответить на такой вопрос?

Законоведение преподает полковник Сперанский, по образованию военный юрист. Он долгие годы в училище. Его товарищи по Академии давно уже генералы, а он все сидит полковником. Предмет свой знает великолепно, но повторение из года в год одного и того же ему осточертело, и за последнее время он фактически перестал преподавать и охотно ведет в классе беседы на разные темы, подчас не имеющие никакого отношения к преподаваемому им предмету.
Нельзя, впрочем, отнять от этих бесед практического значения. Он приводит примеры из судебной практики, придавая им иногда анекдотическую форму, знакомит нас с бытом казарм, поскольку это отразилось в том или другом процессе. На репетициях требует знаний только от тех, кто желает получить приличную отметку. Для шестерки же не нужно никаких знаний. Достаточно, если юнкер ответит на вопрос преподавателя: «Курите ли Вы?», - положительно или отрицательно.

С таким способом преподавания, конечно, трудно согласиться, особенно если принять во внимание роль молодого офицера в деле отправления правосудия в войсках Российской Армии. На младших офицеров, тотчас же по выпуске их из училищ, возлагались ответственные обязанности по производству дознания, данные которого ложились в основание приговора полкового суда, имевшего большие права по определению наказания. Производящий дознание не всегда имеет возможность обратиться в затруднительных случаях к содействию сведущих юристов, а многие важные вопросы должен решать сам. Для этого требуется основательное знакомство с общими понятиями о праве и с законами, как воинскими, так и общеуголовными.
Такие знания и должно дать военное училище. Мы же при описанной постановке дела имели весьма слабое представление о предстоящих нам обязанностях и даже не знали, как практически приступить к дознанию. К сожалению, подобная постановка дела была не только в нашем училище. В погоне за популярностью и другие преподаватели законоведения сводили подчас преподавание этого в высшей степени интересного и важного предмета к рассказыванию анекдотов или ограничивались задалбливанием юнкерами основных понятий о преступлении и наказании, причинах невменяемости и невменения и т. п., не сообщая своим слушателям никаких ориентировочных данных, которые на практике могли бы послужить маяком в блужданиях по разным решениям и разъяснениям законов.
Поэтому, когда мне позже пришлось самому выступать в роли преподавателя законоведения в различных военных училищах, я главным образом придерживался практического метода, и результаты оказались блестящие. И от моих бывших учеников, и от начальников частей, куда они вышли на службу, мне приходилось слышать самые лучшие отзывы об их практической деятельности в качестве офицеров, производивших дознание, и делопроизводителей полковых судов.

Надо помянуть добрым словом и еще одного училищного преподавателя - по Закону Божьему.
Это был молодой богослов, зять известного профессора богословия Иванцова-Платонова, за старостью лет только что ушедшего на покой.
Читал он историю Церкви и читал интересно, но слушатели относились к нему как-то безучастно и индифферентно. Да, впрочем, надо отдать справедливость, интересом к наукам юнкера вообще не отличались. Нередки были выходки, возможные лишь в корпусе: надуть преподавателя, воспользоваться шпаргалкой (плутовкой) и т. п.

Особенно отличался на этом поприще в моем классе один юнкер, Гудим. У него шпаргализм был введен в систему. К каждой репетиции и экзамену у него были приготовлены целые томики шпаргалок, которые он весьма искусно прикреплял на резинках к подтяжкам и в нужный момент через рукав вытягивал на поверхность своей ладони и списывал содержание билета на доску.
Практиковали этот способ подготовки к званию офицера и другие, в особенности по химии, списывая потом формулы при ответе. Но с Гудимом в этом отношении очень трудно было соперничать. И всетаки он однажды попался Нечаеву.

Тот же священник у нас отправлял и Службу Божью. Служил он быстро и нервно, не часто мучил проповедями, а при исповеди на Великом Посту умеренно углублялся в наши души.

Однажды он пригласил для совершения Литургии знаменитого Кронштадского пастыря отца Иоанна Кронштадтского. Мы с нетерпением и любопытством ожидали, что скажет нам этот уже тогда славный во всей России батюшка. В своих ожиданиях мы, впрочем, до известной степени разочаровались. Проповедь о. Иоанна оказалась достаточно бледной.
Говорил он об иерархии, проводя параллель между воинским и духовным чинопочитанием и подчиненностью и без особой нужды перечисляя детально военные и духовные чины. Служил он очень нервно и, как нам показалось, в своих молитвах не умолял, а скорее требовал.

6-го декабря в училище торжества: царский праздник и училищный бал.
Вся Москва бывает на этих балах. Меня лично этот бал не особенно занимает: в Москве у меня нет ни души знакомых, к танцам я охладел. Тем не менее на бал пошел, посмотреть публику и убранство зала и других помещений.
Наш громадный зал, где проводятся строевые занятия, полон избранных гостей. Юнкера приложили все старания, чтобы украсить зал и превратить прилегающие к нему помещения в удобные гостиные.
Гремит с хоров наш великолепный оркестр и крутятся в вихрях вальса александровцы с московскими красавицами. Но меня эта картина положительно не прельщает. Нет никакого желания самому принять участие в танцах, обнять за талию одну из присутствующих дам или барышень и ринуться в общий поток.
Что же это такое? Еще так недавно на омских вечеринках танцевал человек до упаду под звуки скромной гармонии или доморощенного оркестра, а тут такой блеск и треск - и нисколько не тянет!
Или это: «Так мало прожито, так много пережито!»
Влияние прочитанных «умных» книг и перемена обстановки?
Не знаю, отвергаю предложения товарищей познакомить с дамами и танцевать и ухожу в свою роту спать.

После первого посещения Большого театра Васильев познакомил меня с Малым театром, где тогда царили бессмертные Ермолова, Федотова, Садовская и начинала свою блестящую карьеру Лешковская, где выступали Южин, Правдин, Ленский, Музель, Макшеев и другие, и вскоре я сделался завсегдатаем этой жемчужины Первопрестольной, пересмотрев весь тогдашний репертуар.
Нет надобности говорить, сколько хороших минут пережил я в зрительном зале Малого театра, слушая бесподобную Ермолову в ее лучших ролях, и нетрудно понять, какое могущественное впечатление должна была она оставить, например, в «Орлеанской деве». Эта пьеса ставилась в Большом театре, благодаря сложности постановки и громадному количеству участвующих в пьесе лиц.
«Орлеанскую деву» я смотрел несколько раз, и Ермолова меня все больше и больше околдовывала и очаровывала своей гениальной игрой.
На одно из представлений этой пьесы я сманил и своего земляка Смирнова, который отличался весьма дикими выходками. В полном смысле слова «дитя природы», продукт казенного воспитания, никогда за все время пребывания в Корпусе не покидавший его стен.
Вместе с тем одаренный незаурядными способностями и любящий читать. Прекрасный товарищ, всегда готовый оказать услугу другому.

Был какой-то праздник, и в училище послали несколько даровых лож. Смирнов был со мной в ложе. Безучастно смотрел на роскошный зрительный зал Большого театра, где был первый раз в жизни, и столь же оказался равнодушен и к происходящему на сцене и к самому появлению и игре Ермоловой.
И даже, о ужас, в самом интересном месте встал со своего стула и уселся на полу ложи! Ну не варвар, не дикарь!

Летом мы выезжали в лагерь, расположенный на Ходынке. Помимо строевых занятий, занимались и военно-топографическими работами в окрестностях лагеря. Для съемок разбивались на группы и под руководством офицеров расходились на свои участки, вооруженные планшетами и разными приборами.
Отношение к этим работам было довольно легкомысленное. Многие норовили увильнуть от скучного хождения по полю и нанесения на планшет разных «видов местности» и спасались от жары на дачи, или к старым знакомым дачницам, или заводили новые знакомства.

Радушные дачницы угощали юнкеров чаем или ягодами, и в благодарность за это юнкера приглашали их на свои вечеринки, обыкновенно устраиваемые по четвергам. На этих вечеринках было много проще, чем на торжественных зимних балах. Посещали их обыкновенно дачницы, которых «благодарные» юнкера стремились занимать вовсю и танцами, и бесхитростным угощением.

Случались и курьезы. Наприглашают юнкера своих «благодетельниц», а те и сидят около стенки «без употребления»: никто с ними не танцует. Тогда хозяева прибегают к исключительным мерам - нанимают танцоров за бутерброды: такса - два бутерброда за легкий танец; танцы продолжительные, как, например, кадриль, расцениваются значительно дороже - 4-5 бутербродов, в зависимости от условия: с разговорами или без разговоров. Первые, разумеется, дороже.

Как сейчас помню одну такую группу. В числе постоянных посетительниц наших четвергов бывали у нас две дачницы, некрасивые и немолодые девицы, которых звали: Фу-Че-Фу. Так как с ними никто даром танцевать не хотел, то приглашавшие их юнкера нанимали кавалеров за бутерброды.
Однажды такими нанятыми танцорами оказались мой земляк Тепр и юнкер Пильский.
Тепр по условию должен был во время кадрили молчать, а Пильский - беспрерывно занимать свою даму разговорами, с тем, чтобы не дать ей возможности ответить что-нибудь.
Около танцующих, разумеется, собралась группа юнкеров, привлеченных необычным зрелищем, и без умолку хохотала при виде двух Фу-Че-Фу и их кавалеров, из которых один молчал как истукан, а другой болтал как сорока со своей дамой.
Барышни, по-видимому, ничего не заметили и были весьма довольны своими кавалерами...

Все свободное время я проводил за чтением книг. Проглотил всех русских классиков: Тургенева, Толстого, Гончарова, Достоевского, критиков Писарева, Добролюбова, Белинского. В голове сумбур невероятный. Щедрин меня привлекает своими сатирами, но смысл его писания не всегда понятен.
Никаких знакомых «по ту сторону» не завожу. В танцах не участвую. С земляками мало встречаюсь. Вижусь только с Васильевым, который так же, как и я, читает взасос.
Но и с ним скоро придется расстаться, т. к. в августе он получит офицерские погоны и умчится в Туркестан, который привлекает его своей девственной природой и широтой жизни.

В конце лета начинаются маневры. В них принимает участие весь лагерный сбор Московского гарнизона. Мы - малая песчинка в этом море частей. Несколько дней ходим по полю в разных направлениях и не можем схватить смысл этих передвижений.
Наконец маневренная страда окончена. Старший выпуск произведен в офицеры. Еще год - и мы последуем их примеру. Я вперед не заглядываю и, откровенно говоря, не знаю, что скрывается за приближающимся призраком офицерского мундира. В казармах я перед тем никогда не бывал, солдат видел лишь на парадах и маневрах и понятия не имею об этой «серой скотинке», как любовно называл солдат Драгомиров.
А между тем с ними придется иметь дело в казармах и, может быть, на поле сражения. От первых шагов в деле обучения солдат много зависит: вся будущая служба офицера и солдата. А нам до сих пор еще никак не говорили об этом «таинственном незнакомце». Не преподали, как лучше подойти к солдату, каким способом втолковать ему, малограмотному, а то и совсем неграмотному парню, подчас трудные и малопонятные основы воинской дисциплины. Внушить важность военной службы, где каждый неверный шаг может повлечь собою самые тяжелые последствия, испортить всю последующую жизнь...

После производства наших старших товарищей переходим снова на наши зимние квартиры.
Начинают съезжаться «молодые» юнкера. Отправляюсь на вокзал встретить моих земляков. Вижусь с Саней Панкиным, который едет в Петербург в Константиновское училище. Несколько человек, в том числе Сергей Шарпантье и Володя Деханов, остаются в Москве, у нас.
Деханов попадает к нам во 2 роту, Шарпантье - в роту Его Величества. На следующий год он будет назначен фельдфебелем этой роты и выйдет в Л-гв. Павловский полк.
Но пока он еще в кадетской форме, и новизна обстановки его немного смущает.

Новый учебный год приносит нам и новых преподавателей.
Вместо подполковника Малинки, с которым мы, к счастью, расстались, по тактике у нас подполковник Генерального Штаба Банковский, племянник б. Военного Министра ген.-ад. Ванновского.
Первое его появление на лекции не в его пользу. Надменный, с маской важного лица, не говорит, цедит что-то сквозь зубы. Не объясняет, а вещает что-то вечное, неоспоримое. Как бы делает нам одолжение своим присутствием. А между тем, все то же переливание из пустого в порожнее, все тот же «взгляд и нечто», как и в минувшем году. Уже тогда решаю, то эта «наука» не по мне и что офицер Генерального Штаба никогда не будет «героем моего романа».

Остальные науки не вносят никакого разнообразия. Одна военная история с полковником Стремоуровым составляет приятное исключение. Преподавание живое, увлекательное.
Военная же администрация, право, еще хуже тактики! Одни цифры... Тысячи цифр, никому не нужных, т. к. меняются по несколько раз в год, и то, что мы заучивали, оказывается в конце года уже устаревшим. Меня интересует лишь свод военных постановлений и другие книги, которые приносит преподаватель, и я роюсь в них, отыскивая ответы на занимающие меня вопросы.

Все отпускные дни провожу в посещении Императорских театров и музеев. Привлекает меня и театр Корша, где даются пьесы Островского, главным образом днем по воскресеньям. Часто заглядываю и в общественную библиотеку.

С Омском я в беспрерывной переписке. От бабушки узнаю омские новости.
Оказывается, Мотя Панкина ушла из родительского дома к В. А. Волкову, видному омскому чиновнику, агроному. Он разошелся со своей женой, которая его бросила, и влюбился в нее, а она из сострадания к нему решилась на такой шаг, благодаря чему поссорилась со своими родителями, которые ее прокляли. Бедная Мотя! Сколько ей пришлось пережить! Всецело становлюсь на ее сторону и пылко осуждаю ее родителей.

Бабушка исправно посылает мне мое «жалованье» в 5 рублей месячно, и мне этих денег хватает на мои театральные увлечения, т. к. место на галерке стоит всего 19 коп. Впрочем, я позволяю себе иногда роскошь и сижу в Малом театре в партере за 95 коп. У меня лежит в училище целый капитал - около 5000 рублей. Это пенсия моего брата и моя и сумма, вырученная от продажи нашего дома.

Оказывается, мой крестный вышел в отставку и перед отъездом из Омска по случаю замужества его дочери Ольги, моей сверстницы, за одного инженера Иванова из Екатеринбурга, решил ликвидировать дела с моим домом, продав его некоему подполковнику Баскову за 3500 руб.

Поэтому бабушка перешла на квартиру, и Сперанский оставил ей часть денег из вырученных за продажу дома на содержание, до моего производства в офицеры.

О получении такой большой суммы на мое имя становится известным в училище из приказа, и некоторые товарищи предлагают мне в счет этих денег занять у ростовщиков, чтобы было чем вспомнить столицу.
Меня это предложение соблазняет, и я направляюсь к одному такому благодетелю для переговоров. К счастью, разговор наш был весьма краток и безрезультатен. Узнав, зачем я пришел, ростовщик спросил меня, сколько мне лет, и узнав, что я несовершеннолетний, ответил категорическим отказом. Других попыток займа я не делал.

С середины года начинаются уже переговоры с разными поставщиками, портными и сапожниками насчет обмундирования.

Имея в запасе крупную сумму, сверх тех скромных 300 рублей, которые нам отпускались от казны на эту цель, решаюсь все сделать у лучших мастеров и в двойном комплекте.
Об этом сообщаю бабушке и впопыхах забываю на конверте написать ее адрес, ограничиваясь надписью: «Омск, бабушке». Оказывается, письмо все-таки доходит по назначению, т. к. почтальон хорошо знаком с моим почерком, часто нося мои письма, в чем я и убеждаюсь впоследствии по приезде в Омск, когда мне бабушка показала это оригинальное письмо.
Присматриваю шашку. Сведущие юнкера говорят, что Солингенский клинок самый лучший.
Златоустовский же и дорог, и тяжел, солингенский так солингенский! Вот только как на эфес привязать темляк?
Но юнкер Есаулов все знает. Показывает мне разные способы и я усваиваю простейший, которым впоследствии всегда завязывал темляк. Оказывается, это не такая пустая вещь!
Точно так же, как завязывается галстук при штатском костюме!
Помню, когда мне много лет спустя пришлось впервые облечься в штатское, я долго возился с водворением галстука на свое место. Позже, уже в эмиграции, вполне освоился с этим искусством и даже учил других непросвещенных.

В этом году Москву посетил Император Александр III. Мы стояли строем на Театральной площади на правом фланге других частей и Государь начал объезд с нас, верхом на коне во главе блестящей свиты. Государь поразил нас своим мощным видом, хотя по огромным мешкам под глазами видно было, что он нездоров. Он по благодарил нас за прохождение церемониальным маршем, и мы ушли с плаца. Больше я никогда Государя не видел. Вскоре после нашего производства в офицеры Александр III скончался, уступив место на престоле своему сыну Николаю П.

После выпускных экзаменов, сошедших в общем благогполучно, мы снова в лагере.
Снова съемки, строевые учения, караульная служба. Юнкера охраняют «пороховой погреб», в котором ни капли пороху. Отношение к этой службе несерьезное.
Как-то ночью несколько головорезов вздумали напугать часового у порохоаого погреба, набросили на себя простыни и стали приближаться к погребу. Часовой перетрусил и хотел стрелять в привидения. Его вовремя его окликнули, и дело окончилось испугом.

Перед самым производством с выпускным юнкером 4 роты Карцевым случилось несчастье. Где-то на Ходынке или в городе он повстречался с каким-то подпрапорщиком и не отдал ему честь.
Тот подозвал его к себе и спросил о причине неотдания чести, Карцев на это заявил, что через несколько дней он будет офицером и тогда он, подпрапорщик, должен будет ему козырять. Прапорщик на это обиделся и подал рапорт по начальству.
Бедного Карцева отставили от производства в офицеры и зачислили вольгоопределяющимся в один из полков Московского гарнизона, где он провел целый год, и только в следующем году получил офицерские погоны.

Наступает день разборки вакансий. Из присланного списка видно, что в Сибирь, куда я непременно решил выйти, весьма немного вакансий, в особенности в Западную, где тогда были расквартированы лишь резервные батальоны, и то по главным городам.
В Омск, куда было бы лучше всего взять вакансию, чтобы не тревожить бабушку переездом, вакансий нет. Ближайший пункт - Томск, о котором я знаю только то, что там жили мои родители и бабушка и что теперь это самый культурный город Сибири, что там университет.
Решаюсь взять вакансию в Томск, если она до меня дойдет - во-первых, не так далеко от Омска, а во-вторых, быть может, удастся поступить вольнослушателем на юридический факультет, чтобы пополнить пробелы общего образования.

В день самой разборки вакансий неописуемое волнение. Фельдфебеля и старшие из портупей-юнкеров обсуждают качества гвардейских частей. Следующие по списку мечтают о гренадерских полках, артиллерии и саперных частях. Некоторые целятся на Восточную Сибирь, главным образом благодаря возможности соверить экскурсию вокруг света морским путем.
Конкурируют с нашими сибиряками, которых Восточная Сибирь прельщает еще и потому, что они там родились и у них там проживают родные.

Я беру вакансию одним из первых юнкеров, вскоре из-за портупеев.
До меня доходят «полноценные» вакансии, но я, верный себе, объявляю свой Томский резервный батальон, который дошел-таки до меня. Начальник училища недовольно морщится и нехотя записывает мою вакансию.

Сапожников и Нестеровский в портупеях и берут вакансии в Восточную Сибирь.

После разборки вакансий юнкера отправляются в город заказывать себе погоны, т. к. теперь наконец известно, какая на них будет «литература» и «цифирь». На моих эполетах отныне будет красоваться «Тм.Р.», между двумя звездочками.
Вся моя экипировка уже сложена в офицерский сундук, представляющий совершенную крепость.
Ему предстоит выдержать длинный путь, часть которого по грунтовым дорогам.

День производства празднуется шумно. Каждый вновь испеченный подпоручик получает по экземпляру Высочайшего приказа о производстве, из которого узнаем о судьбе наших земляков из других училищ. Оказывается, со мной вместе будет служить наш сибиряк Николай Рычков, произведенный из портупей-юнкеров Павловского военного училища. Это хороший товарищ и, вероятно, будет исправный офицер.

Нам выдают прогонные деньги, а меня специально зовут к генералу Левачеву.
Милейший Начальник училища объявляет, что мне причитается получить более 5000 рублей, и предлагает зашить деньги в ладанку, которую он мне приготовил. Я благодарю заботливого генерала и готовлюсь принять от него деньги и ладанку. Но вдруг он меняет свое решение и говорит мне:
«Вы еще слишком юны, деньги большие, а расстояние до Томска велико. Лучше деньги будут отправлены почтой, на имя вашего командира».
Я не возражаю. Прошу только выдать мне некоторую сумму для расплаты с поставщиками за обмундирование и на прожитье з Омске до отъезда в часть.
Генерал удовлетворяет мою просьбу, и мы сердечно прощаемся.

Свое производство я совершенно неожиданно справляю у «Яра».
Случайно подвернулась компания из нескольких вновь произведенных офицеров и какого-то господина из москвичей.
Вид знаменитого московского кабака ошеломляющий. Впрочем, сегодня все в каком-то особенном свете! И эти волшебные эполеты, обладающие каким-то магнетическим свойством, притягивают на себя внимание всех городовых и нижних чинов, так истово отдающих тебе честь!
И это опьяняющее ощущение свободы после девятилетнего каменного плена! И эта радость, что тебе всего 18 лет, а ты уже самостоятельный человек!
И эта перспектива продолжительного путешествия до Омска, до которого, говорят, уже доведен Великий Сибирский путь.
А надо всем этим радость за свою молодость, вера в свои силы и надежда - последующей работой доказать свою трудоспособность и вложить в общее дело служения родине и свою лепту.

До того я никогда не посещал заведений, подобных «Яру». Нервирует и новизна обстановки, раздражает и выпитое вино, и песни цыганского хора, и близость полунагих цыганок. Но, по-видимому, кабак - не моя сфера. Поздно ночью расходимся от «Яра». Я еду в училище, чтобы провести там последнюю ночь.

Дальше - начинается мое путешествие. Без особых приключений добираюсь до Челябинска.
Там узнаю, что до Омска ходят лишь рабочие поезда, налаженного движения еще нет. Узнаю и то, что до Омска едет вновь назначенный командир Омского резервного батальона полковник Лередих с семьей. Представляюсь ему, и он приглашает меня в свое общество.
Знакомлюсь с его супругой и детьми. Кажется, буду иметь приятных попутчиков!
Нам дают теплушку и мы с удобством располагаемся там со своими вещами.
Вскоре мы покидаем Челябинск. Поезд плетется с черепашьей скоростью. Останавливаемся по вдохновению машиниста и заведующего работами сбросить содержимое нескольких вагонов с песком или камнями постоять с прохладцей. Мы выскакиваем из вагона, денщик полковника Лередиха приготовляет самовар, и мы, как на пикнике, пьем всласть чай под открытым небом.
Потом плетемся дальше.

Таким образом, путь, который позже проходился за один день, мы перевалили через неделю. Нетрудно понять мою радость, когда предо мною блеснула наконец серебряная чешуя Иртыша, через который уже протянулся громадный мост.

(От редакции: Генерал-майор Иннокентий Сергеевич Дамаскин (1875 - 1941) окончил Первый Сибирский Императора Александра I Кадетский корпус (г. Омск) в 1892 г., Александровское военное училище (г. Москва) в 1894 г.,
Александровскую Военно-Юридическую Академию (г. Санкт-Петербург) в 1902 г. Служил на разных постах, в военно-судебном ведомстве. В 1919 - 1920 г. г. - прокурор Военн-Морского суда в г. Севастополе.
Скончался в Эмиграции, в городе Зайечар, в Югославии. Настоящие отрывки из воспоминаний И. С. Дамаскина печатаются впервые, по авторской рукописи. Первая часть этих воспоминаний опубликована в «Кадетской перекличке» № 75.) © 2005. Сopyright by Xenia Baumgarten


 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
updated: 03.06. 2006