L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

Г. К. Борель - Воспоминания


 

Г. К. Борель

НАЧАЛО ВЛАСТИ БОЛЬШЕВИКОВ В РОССИИ

Волжское восстание 1921 года

Началом наших скитаний надо считать время после большевицкого переворота, т. е. конец октября 1917 года.
В Петрограде мы уже начали переживать страшное время.
О службе и заработках тогда мечтать не приходилось, так как все частные предприятия были уничтожены, а в новые правительственные учреждения принимались только коммунисты. Кроме того, мы по принципиальным соображениям не хотели сотрудничать с коммунистами.
Благодаря произведенной конфискации всех наличных банковских счетов, денег у нас совсем не было. Все наше недвижимое имущество было конфисковано большевиками в декабре 1917 года, а цены на товары поднимались ежедневно чуть ли не на 100 %.
К этому же времени на спекулянтский рынок, где главными действующими лицами были евреи, было выброшено столько бриллиантов, золота и серебра, что они совершенно потеряли свою настоящую ценность. Вещи домашнего обихода, как одежда, посуда, мебель, еще не находили сбыта, и поэтому наше положение становилось все более и более критическим. Открытых рынков не существовало, а съестные припасы приходилось покупать из-под полы. Стали мы голодать и мерзнуть в мало отапливаемых комнатах и вкушать все прелести нового демократического строя и свободы.

Петроград за несколько месяцев власти советов сильно преобразился. Все частные магазины были закрыты. Уныло выглядели частью разбитые, частью замазанные мелом витрины. Совершенно обезлюдели когда-то пестрые и живые улицы. На площадях стали снимать памятники, и безобразно возвышались на опустевших пьедесталах белые гипсовые фигуры новых революционных светил и революционных эмблем. Улицы были засоренные и грязные, дома загажены, мостовые изрыты, и по их кочкам с трудом пробирались редкие извозчики и комиссарские автомобили. В городе начались грабежи.
Повальные обыски, с которыми большевицкие деятели стали почти беспрерывно беспокоить растерявшихся обывателей, вскоре превратились в официально разрешенные грабежи. Красногвардейцы на улицах останавливали более или менее хорошо одетых прохожих и, не стесняясь, снимали одежду. Выходы по ночам стали опасными.

В феврале 1918 года, по распоряжению властей, началась «конфискация» винных погребов. Красноармейцы врывались иногда целыми отрядами в частные дома, разыскивая погреба. Напав на след таких погребов, красноармейцы пользовались случаем и напивались до полного опьянения, а затем, придерживаясь изданного приказа, нещадно разбивали оставшиеся бутылки, выливая часто драгоценные вина прямо на улицу. Было немало случаев, когда опьяневшие люди тонули в глубоких лужах вина. Иногда вызывали пожарных, которые холодной водой поднимали и разгоняли напившихся «блюстителей порядка и законности».

После болыпевицкого переворота городские тюрьмы стали наполняться людьми новой классификации - «буржуями», как тогда их стали называть, - офицерами, юнкерами, собственниками больших торговых фирм, докторами, профессорами и т. д.
Зловеще доносились по ночам из Петропавловской крепости ружейные залпы. Ужас охватывал жителей еще не так давно цветущей столицы, и всюду проникал голод со страшной длинной косой смерти.

К весне 1918 года город сильно опустел. Кто мог - уехал. 20-го апреля и мы тронулись в путь. Преодолев сотни препятствий с получением разрешения на выезд, мы выехали к отцу, который продолжал еще служить в Москве. Сознавая, однако, что было невозможно долго сидеть на шее у него, так как в это время отец уже ничего не зарабатывал, мы решили ехать дальше в Саратов, предварительно детально обсудив на семейном совете все связанные с нашим дальнейшим путешествием вопросы.
В Саратове мы надеялись на поддержку наших родственников и знакомых и возможность получить кое-какие деньги от продажи вещей, остававшихся с прошлого года на наших дачах в 7 верстах от города.

Уезжая из Петрограда, мы, однако, не предполагали, что судьба нам не позволит так скоро вернуться обратно. Ведь в это ужасное время многие добрые люди на нашей матушке Руси только и жили в убеждении, что через 2-3 недели - до месяца все это кончится. Мы с братом Константином сложили вдвоем всю нашу квартирную обстановку в одну большую комнату, запечатали двери и сдали квартиру неизвестному еврею с условием, чтобы он следил за нашими сложенными вещами.
Мамины бриллианты и все наши драгоценности мы дали на хранение одному из наших хороших знакомых. Несмотря на все эти предосторожности, остатки нашего прежнего богатства постигла горькая участь. В нашу квартиру ворвались красноармейцы, еврея вытурили, взломали запечатанную нами дверь и все вещи разграбили. С драгоценностями было не лучше. Нашего знакомого арестовали и все у него конфисковали.

В начале июня 1918 года мы приехали в Саратов. Помню хорошо, как нас поразил вид города.
Еще только девять месяцев тому назад мы оставили его цветущим, а за короткий срок царствования большевиков его просто загадили. Масса стекол в жилых домах была выбита, уничтожены были заборы, закрыты магазины и прекращена торговая жизнь.

Город точно потерял свой европейский вид и приобрел образ хаотического скопища. Везде виднелась рука разрушителей, и становилось грустно и жутко, просто не верилось, что за такой короткий срок можно было так опоганить красивый город и уничтожить следы упорных трудов многих поколений. В Петрограде и Москве разрушения не так сильно бросались в глаза, может быть, потому, что мы там это сами видели и успели привыкнуть, но разрушения, произведенные в Саратове, произвели на нас удручающее впечатление.
В Саратове нас ожидал сюрприз. Оказывается, что на Борелей большевиками была возложена огромная контрибуция. Председателем Саратовского исполнительного комитета был в то время некто Антонов, как будто прежний присяжный поверенный, который задался целью истребить интеллигентное население города Саратова.
Поэтому он от всех так называемых «буржуев» потребовал уплаты огромных денежных налогов, которые носили громкое название «контрибуций». Он беспощадно уничтожал тех, кто уже потерял все свое имущество и не был в состоянии что-либо внести. На семью Борелей была наложена «контрибуция» в несколько миллионов рублей золотом.
Об уплате таких фантастических сумм не могло быть и речи. Из всего этого ясно было видно, что такое распоряжение являлось лишь предлогом для того, чтобы заключить в тюрьму невинных людей и их потом расстрелять.

Наши родственники, оказывается, давно уже бежали из Саратова, скрываясь частично в различных селах и даже в киргизских степях от преследований, и оставили в городе по знакомым некоторых из своих детей, чтобы быть в курсе происходящего.
Вскоре выяснилось, что все вещи, остававшиеся на наших четырех дачах в 7 верстах от Саратова, давно были разграблены приверженцами нового социалистически-демократического строя новой марксистской рабоче-крестьянской республики.

В Саратове нам оставаться было нельзя, и мы, не раздумывая долго, решили из города бежать в те же киргизские степи или окружные села по луговой стороне Волги.

В самом Саратове творились невероятные ужасы. В это время уже была организована пресловутая ЧК, или «чрезвычайка», как называли это новое полицейское учреждение обыватели. Эта самая чрезвычайка изощрялась в смысле придумывания самых различных пыток и казней.
В сравнительно маленьком Саратове ежедневно расстреливались и уничтожались сотни людей. Тюрьмы были переполнены до отказа, и чтобы вместить всех арестованных, были реквизированы и приспособлены для этой цели несколько больших частных зданий. Одновременно изобретались всевозможные орудия пыток, которые можно было свободно сравнить со средневековыми методами истязаний. Снимали с рук «перчатки», т. е. отпаривали руки кипятком и сдирали с них после этого кожу, выкраивали «ремни из спины», ломали кости и пытали огнем.
Специально для буржуев была поставлена на якорь в середине Волги баржа с сильной течью. На эту баржу свозили несчастных людей. Находясь там без какого-либо питания, они должны были, под угрозой, вычерпывать из баржи беспрерывно натекавшую воду. Эти люди могли выдержать всего несколько дней.
Часть из них сходила с ума и приводила в трепет и ужас созаключенных своими припадками бешенства, многие кончали жизнь самоубийством. После нескольких дней такой безрассудной и идиотской работы, люди от голода и полного изнурения и изнеможения теряли силы и способность выкачивать набегавшую воду. Баржа начинала постепенно погружаться в воду, и в конце концов воды быстротечной широкой Волги накрывали почти недвижимые тела нескольких сотен приговоренных к жестокой смерти людей.
Как мы были бесконечно рады, когда наконец достигли цели и приехали в избранное нами село. Сюда еще не успели проникнуть демоны беспощадного разрушения. Люди жили еще своей нормальной жизнью, но все же и у них в глубине души притаилась тревога за дальнейшую судьбу.
С фронта возвращались сыновья-солдаты, отравленные от всяких речей и проповедей шнырявших повсюду агитаторов, которые умели ловко нажимать на больные струнки простодушных мужичков и вызывать желательное для себя настроение.
Но все же еще не совсем были испорчены души этих молодых людей, еще не была заметна злоба. Мужик ожидал что-то новое, светлое, какую-то злосчастную свободу, социализм-марксизм и новые плоды «наибескровнейшей» революции.

В селах было спокойно, и мужики относились к нам хорошо, даже в тех случаях, когда наезжали всякие комиссары и отряды для поисков скрывавшихся «буржуев». В таких случаях мужики нас предупреждали и прятали.
Более богатые поселяне помогали нам денежно «до лучших времен», как говорили они, и давали нам, таким образом, возможность жить тихо и более или менее спокойно, отдыхая после голодовки в городе и от всех кровавых кошмаров, которые в городах вихрем носились вокруг нас.

Осенью 1918 года село еще не успело познать большевиков. У последних было слишком много работы для извращения и нетления бывших еще там недавно светлых основ традиций и благородных привычек в городах, и поэтому они еще не имели времени, чтобы заняться более серьезно жителями в деревнях. Изредка наезжали мелкие агитаторы, старавшиеся убедить крестьян в прелести новой власти и старавшиеся вдолбить им новые преимущества идей Карла Маркса, и вместе с тем разжигая в них ненависть к «кровопийцам», «эксплуататорам» и «буржуям».
Но из всех этих сладких речей мужички понимали только одно, что земля теперь принадлежит им, что податей больше платить не надо и что «хозяев» вообще больше не существует. И стал как будто блаженствовать крестьянин, чудно, дескать, живется на обетованной земле, привольная жизнь как нельзя лучше подходит к его простой и невзыскательной душе.
И вслед за тем стали проявляться всякие вольности, вплоть до широкого изготовления и употребления водки-самогонки и распространения пьянства среди населения.

Настоящего разорения крестьянства тогда еще не было, но сельское хозяйство в общих размерах уже начали разрушать. Главная тенденция нового социалистического правительства заключалась в том, чтобы заставить обывателя привыкнуть получать все продукты из государственных учреждений, с запрещением и преследованием покупки на работавших нелегальным образом подобиях базаров.
Результатом этого было, что городское население стало голодать, в то время как в деревнях хлеб еще изобиловал. Ввиду невозможности отправлять хлеб в города, крестьянин распоряжался им по своему усмотрению, кормил им свою скотину и перегонял на самогон.

Вскоре большевики совершили первое отступление от своей первоначальной программы. Официально разрешив открытие базаров, они вернулись к старым порядкам. Отрицая существование частного капитала, они все же допустили его в виде небольших денежных оборотов.
Пользуясь ненормальностью положения, более предприимчивые и еще не преследуемые властью люди стали заниматься спекуляцией, закупая и продавая различные продукты потихоньку от власти.
Тогда большевики были увлечены уничтожением буржуазного, капиталистического, старого военного, дворянского и интеллигентного классов, и еще не обращали внимания на обнагление в своей деятельности мелкобуржуазного элемента и бывших небольших служилых чинов. Благодаря большому падению ценности денежной системы, разница стоимости товаров достигала невероятных размеров, и, таким образом, спекулянты могли сбывать свои товары с громадными заработками без какого-либо риска потерять свои деньги на таких оборотах.

Примером может служить такой факт. На Волге в 1918 году один пуд муки стоил 25-30 рублей. В Петрограде же в то же самое время стоимость пуда муки доходила до 1 000 рублей. Риск спекулянта состоял в том, что он мог нарваться на продовольственные заградительные отряды, которые появились всюду. Главная цель этих отрядов и, отчасти, возможность их дальнейшего существования заключалась в поимке спекулянтов.
Вместе с комиссарами они отбирали у спекулянтов все находившиеся при них товары, даже после легализации вновь открывшихся базаров. Самое безобразное было то, что многие участники таких поимочных отрядов, не стесняясь окружавшей их публики, распихивали отобранные товары по своим карманам и сумкам.
Надо отметить, что многие из тех, у кого отбирались продукты, принадлежали к числу бедных горожан, ездивших и ходивших иногда за десятки верст с тележками, а зимой с саночками в далекие села выменивать на вещи съестные припасы.

Официально каждый житель числился на довольствии правительства, и вполне естественно, что все требовали выдачи причитающегося им пайка, в особенности после того, когда все лишились своего имущества, которое было или отобрано, или уничтожено.
Паек был ничтожный: 1/8 фунта хлеба в день, а часто и меньше, 5 селедок в месяц на одного едока. Чем жило миллионное население - одному Богу известно. Кто сумел сохранить кое-какие вещи, тот продавал их или выменивал на пищевые продукты, а как сводили концы с концами другие - покрыто мраком неизвестности.

Страдали от такой неурядицы в снабжении, конечно, все, в том числе и рабочие, ставшие с самого начала так рьяно на сторону коммунистического правительства и сильно поддерживавшие его. Не будучи в состоянии справиться с продовольственной неурядицей, власти все же отлично понимали, что до эксцессов с рабочими допустить нельзя, и что поэтому надо приступить к организации аппарата, который занялся бы изъятием богатых запасов хлеба из деревень.
Были учреждены всякие «Центрсоюзы», «Продовкомитеты», «Особые комиссии», но для правильного ведения и распределения работ в этих вновь создаваемых организациях нужны были интеллигентные люди.

Поэтому нужно было дать этим людям известную свободу деятельности, и этим можно объяснить ту передышку в преследовании, которое до этого так ревностно проводили в жизнь большевики. Опыт нас научил недоверчиво относиться ко всяким новым «генеральным линиям» большевиков. Мы ограничились тем, что перестали скрываться и зарегистрировались в сельском совете, где мы считали себя до некоторой степени застрахованными от взбалмошных и фантастических распоряжений саратовских заправил.

Осенью 1918 года мой брат Константин был мобилизован и должен был отправляться на фронт, где происходила гражданская война между белыми и красными, и на фронте он оставался до весны 1919 года. Он захворал тифом, и его эвакуировали в тыл.
По выздоровлении, ему удалось благополучно отвиливать от отправки обратно на фронт. Устроился он в отделе «Всеобщего военного обучения» при Ровненском военном комиссариате, функции которого заключались в подготовке к военной службе допризывного возраста.
Сестра с ноября 1918 года работала как учительница в селе Вольском, в котором мы жили, и пробыла на этой должности до своего переезда в Москву.

Я тоже взялся за работу из-за материального недостатка в семье и поступил на службу. Мне также надо было, во что бы то ни стало, взбежать насильственной мобилизации, и я с удовольствием принял должность лектора на «Курсах для малограмотных взрослых». Тогда Б нашем районе деньги еще имели какую-то ценность, и моя помощь семье была очень существенна. Кроме того, мне очень не хотелось, чтобы меня угнали из нашего села на тяжелые физические работы и оторвали от матери и сестры.

К этому времени стал процветать небезызвестный «Отдел труда». По существу, это учреждение должно было устраивать безработных людей на службы, но оно вскоре изменило свои функции. Из органа вспомогательного, оно стало органом принудительного труда и постепенно начало заставлять всех, не служивших в советских учреждениях и, по мнению Отдела труда, безработных, переходить на работу в пользу советской власти.

Еще страшнее этого органа были всякие наезжавшие комиссары, имевшие громадные полномочия расправляться с встречавшимися с ними людьми по своему усмотрению, до расстрела без всякого суда. Такие типы могли схватить и меня и угнать на непосильные для меня работы.

Моя служба не была ни сложная, ни тяжелая, и получаемое жалование давало возможность кое-как сводить концы с концами. Но наступавшее зимнее время мы встретили неподготовленными.
Уезжая из Петрограда, мы могли захватить вещей только полтора пуда на человека, на основании изданного большевиками нового закона. Таким образом, с собой нам удалось взять очень немного вещей, и выехали мы в летних пальто. Не имея ни шуб, ни валенок, ни теплого белья, мы все неимоверно страдали от сурового холода среднерусской зимы. Мне лично еще приходилось в тонком пальто часто ездить в лес по дрова и выполнять различные хозяйственные работы по нашему дому. Денег наших едва хватало на пропитание, так что о новых приобретениях нельзя было и думать.

Весной 1919 года курсы, на которых я состоял преподавателем, были закрыты. И меня после этого мобилизовали на должность делопроизводителя в Вольский Райпродком.
Вольское - это село, в котором мы жили. А Райпродком - это районный продовольственный комитет. Совдепия начала создавать к тому времени множество правительственных учреждений,
а грамотных людей не хватало, поэтому нас искали. Оплата труда была грошовая, несмотря на трудность в подыскании работников.

Задача Райпродкомов - в изъятии у крестьян причитающегося по нарядам продовольствия и снабжение населения через правительственные кооперативы необходимыми обще-потребительскими товарами. Но такое снабжение было намечено только на бумаге. Фактически же никаких товаров для распределения между населением не поступало...
Были отдельные исключения, и раза два в год выдавалось на душу по четверти аршина дряннейшей сарпинки и по осьмушке махорки на курящего. Никаких других предметов мы не видели. Да и откуда сами большевики могли их взять, ведь с самого начала захвата власти большевиками заводы и мастерские продолжали стоять.
Новых товаров не производилось, а старыми запасами старались затыкать глотки оборванных и раздетых красноармейцев и вышедших на улицу рабочих.

Во главе Райпродкома стоял пожилой комиссар, прошлое которого было темное.
Из уст в уста шептали, что будто бы его знали в Баку содержателем публичного дома, другие же уверяли, что он продавал на улицах того же Баку горячие пирожки. Никакими знаниями он не обладал и был даже человеком еле грамотным, расшифровывал письма с большим трудом, а сам составлять письма не умел.

Этой его неграмотностью я воспользовался. Как-то пришло из губернского Продкома предписание произвести у одного мужика конфискацию всего имущества. Я эту бумагу уничтожил. Благодаря его полному незнанию дела и неумению вести его, мне удавалось несколько раз уничтожать подобные сношения высших инстанций и, таким образом, оказывать некоторую помощь мужикам.
Первое время все сходило благополучно. Но несколько позднее в Губпродкоме узнали, что их распоряжения не исполняются. Был послан запрос в наше село. Меня уличить в чем-либо не смогли, но все же меня уволили за «злостный саботаж», как это помечено в протоколе.

Я решил скрыться на некоторое время из села Вольского и примазаться к моему брату Константину, который как раз в это время был послан военным комиссариатом произвести учет лошадей по уезду. В течение месяца я таким образом отсутствовал и, по окончании учета лошадей, вернулся в свое село.

Вскоре меня снова мобилизовали, но на более легкую должность - быть учителем. Отправили меня в одно из далеких сел - Кривояр, находившееся в степи. Там я пробыл до конца января 1920 года. Из этого села я был изгнан.
Мое увольнение было мотивировано тем, будто я воспитывал детей в нежелательном для революции духе. Большинство учителей относилось несочувственно к большевикам, и социалистические реформы не имели почти никакого успеха. Я воспитывал детей так, как я понимал свою работу. За лень и непослушание наказывал, задавал уроки на дом, как в нормальной школе, и предпринимал все необходимое, чтобы оградить детей от нравственной гибели.
Но такая учительская деятельность была не по вкусу новым заправилам.
Нужны зло, разврат, духовное падение, тогда только христианские дети станут приближаться к коммунистическим вожделениям и смогут исполнять повеления их заправил.
За неправильное преподавание в школе в духе, противном коммунистическим учениям, я был уволен и вернулся в село Вольское.

Затем мне сообщили, что я назначаюсь на новую службу - в районное статистическое бюро. В этом учреждении я пробыл до осени 1920 года.

Да и, кроме того, надо было много работать на дом. Летом приходилось вставать в 4 часа. До 8 часов мы с сестрой занимались своим хозяйством, приводили в порядок огород, картофельное поле, бахчу, а потом помогали нашему хозяину в поле для того, чтобы и он нам не отказал в своей помощи, если бы нам это понадобилось.
Зимой приходилось ездить в лес за дровами, самому рубить, пилить и нагружать, привозить воду из колодцев и из реки. Была у нас и корова, сестра ее доила, я должен был ее кормить и заготовлять с лета корм.

За это время я научился многому, и особенно обогатил свои познания в сельском хозяйстве.

С самого начала своего водворения советское правительство выпустило декрет о национализации всей частновладельческой земельной собственности, после чего последовала раздача всех земель крестьянам, в наделах, рассчитанных приблизительно поровну на ближайшие села. В некоторых местах крестьяне получили настолько большие наделы, что не были в состоянии полностью обрабатывать свои земли, за неимением надлежащего скота и необходимых для этого рабочих рук. И это, по-моему, первая причина земельного уменьшения посевной площади в России.

В 1919 году не было еще изъятия хлеба из деревень путем налоговых обязательств, и крестьяне еще жили припеваючи, не платя никаких налогов и тратя зерно только на свои личные надобности.
В этом же 1919 году городские запасы окончательно иссякли, и большевики, не находя другого исхода, наложили на деревни огромные наряды на трудовую коммуну - на область немцев Поволжья, например (как величаво стали называть район средней Волгц заселенный многими немцами-колонистами), был наложен наряд в 12 миллионов пудов зерна. В этой области насчитывалось около 150 сел. На то село, в котором проживал я, приходилось немногим более 96 000 пудов зерна. Урожай был хороший, и имелись еще запасы с прошлых лет, так что выполнить эти наряды села смогли.

Сначала крестьяне, ошарашенные таким высоким количеством, пробовали протестовать, своя мол, рабоче-крестьянская власть (хотя у власти не было ни одного рабочего), но на это советская власть сразу же ответила репрессиями и прислала комиссию с чрезвычайными правами, во главе которой стоял Колмановский.

Он, перестреляв нескольких крестьян и конфисковав у более богатых, прозванных потом «кулаками», решительно все имущество, включая белье, платье и т. д., в полном смысле слова выгнал их из дома на улицу. Этими, более чем решительными действиями, он быстро прекратил всякий ропот и к весне собрал причитающийся по наряду хлеб. Отобранный у крестьян хлеб, между прочим, большей частью погиб.
Он был погружен в неисправные и не отремонтированные баржи и на глазах у крестьян затонул.

В тот же продовольственный год, т. е. весной 1920 года, от правительственных учреждений был получен наряд на мясо, согласно которому было уничтожено более половины скота области.
Была уже весна, когда приступили к убою этого скота на наскоро организованных пунктах, и до первых холодильников мясо дошло в совершенно испорченном виде.
Цинизм дошел до того, что власти мобилизовали тех же крестьян, у которых это мясо было конфисковано, и заставили их выбрасывать его в Волгу.

При распределении нарядов мужики были распределены на три категории: кулаки, середняки и бедняки. В селах были учреждены «комитеты бедноты», на обязанности которых лежала слежка за правильным исполнением кулаками всех нарядов, а политическая цель состояла в том, чтобы вызвать раздор, вражду и недоверчивость друг к другу между самими крестьянами и, таким образом, гарантировать какие-либо выступления против власти. Это является одной из коренных систем большевиков, и, благодаря этой системе и доносам, всякие против них заговоры действительно терпели крушение, а вместе с ними и готовящиеся выступления.

Кулаками считались все те крестьяне, у которых было большое количество земли. Это было тоже одно из болыпевицких хитроумий. Ведь земля выдавалась по количеству душ в семье, так почему же именно этих количественно больших семейств причисляли к кулакам?
На этих кулаков накладывался больший наряд, чем на других, и их в первую очередь расстреливали, и у них в первую очередь конфисковывалось все имущество, если село не смогло выполнить полученного от правительства наряда.
Поэтому понятно, что каждый крестьянин стал уменьшать свою посевную площадь до минимума, надеясь этим избежать прослыть за «кулака» и попасть в первую категорию. Благодаря такому положению, получилось, что посевная площадь нашей области, в которую мы случайно попали, летом 1920 года уменьшилась приблизительно на 75 % по сравнению с 1917 годом.

Продовольственная кампания за 1920-1921 годы была для крестьян еще тяжелее и сыграла свою решительную роль в отношении всего экономического положения области. Наряды от правительства становились все большими, а благодаря меньшим посевам и, кроме того, неурожаю, что большевиками в расчет не принималось, сборы зерна сильно уменьшились. В неурожайные годы собирали максимум до 15 пудов с десятины, а по наряду надо было сдавать до 100 пудов.

Крестьяне сразу поняли всю невозможность выполнения таких нарядов и поэтому на своем сборе решили послать в Москву делегацию, которая должна была доложить центру о положении на местах и настоять на уменьшении наряда. Но эта делегация была в Москве целиком арестована, и никто никогда о ней больше ничего не слыхал.

Тогда крестьяне решили прибегнуть к иному способу, чтобы оставить что-нибудь для семьи: хлеб стали прятать в степи в вырытых для этого ямах...

Вполне естественно, что после этого начались репрессии со стороны властей, и крестьяне стали отвечать восстаниями. Возникло партизанское движение с убийствами коммунистов.

Относительно партизан и восстаний должен сказать, что эти движения начались с самого начала. По всей Росси стали бродить меньшие и большие группы людей, которые, уцелев после ликвидации восстаний, спасая свою жизнь, соединялись в партизанские отряды, не веря в призрачную амнистию и милость большевиков.
Сильно способствовало партизанскому движению небывалое количество дезертиров. Крестьяне, ознакомившись с методами рабоче-крестьянской власти, превращались в короткий срок в ненавистников большевиков и предпочитали бороться, чем стать в ряды Красной армии, подвергаться издевательствам со стороны солдат-коммунистов и советского начальства, находиться в вечном трепете за свою жизнь и вести полуголодное существование красноармейца. Лишь очень небольшой процент из мобилизованных большевиками на военную службу действительно оставался в армии. Большинство, по получении обмундирования, дезертировало и скрывалось на своих же хуторах в степи, либо в лесах и горах.
Была налажена среди них целая система разведки, имелись свои агенты среди крестьян и даже некоторых должностных лиц. Таким образом, эти партизанские отряды были, в большинстве случаев, заблаговременно извещаемы о появлении карательных отрядов или так называемых «комдезертиров» (комитет по борьбе с дезертирами, имевший в своем распоряжении красноармейские отряды).

Мне пришлось особенно близко познакомиться с бытом этих партизан-дезертиров, когда я, после ликвидации того восстания, в котором участвовал, в течение нескольких месяцев скрывался в степи, пользуясь приютом у соучастников нашего же восстания. У каждого партизана имелось свое логовище, в котором он мог быть совершенно спокоен за свою безопасность. На хуторах, в помещениях, в конюшнях вырывался под полом подземный ход, который вел в подземные комнаты. В этих коморках была устроена вентиляция, положен некоторый запас провизии, и была разостлана солома, так что в них можно было спокойно выжидать, пока не минует опасность...
Мне лично тоже не раз пришлось отсиживаться в этих подземных помещениях, когда я не успевал удирать от красных карательных отрядов и проводил в этих коморках иногда по несколько часов, пока отряд не удалялся.

Пользуясь симпатиями всего населения (редко кто выдавал партизан, а если кто выдавал, то такой подвергался жестокой мести), партизаны жили довольно свободно, несмотря на то, что им грозил верный расстрел в случае поимки. Многие работали у своих же односельчан на полях. Инстинктивно эти отдельные партизаны образовывали маленькие боевые дружины, которые всегда приходили на помощь происходящим где-нибудь вблизи восстаниям, или, объединившись вместе с другими такими же небольшими боевыми отрядами, образовывали более крупные партизанские дружины.

Подобных отрядов было в то время много, и они были, главным образом, неуязвимы тем, что в каждый момент могли исчезнуть, рассыпавшись по своим хуторам, и собираться в более ли менее организованные партизанские отряды по первому зову. Эти беглецы из Красной армии были опасным для советской власти элементом, могущим быть ей активной оппозицией. Поэтому власти принимали все меры, чтобы их уничтожить, не гнушались никакими средствами, заманивая их ложными обещаниями амнистии и иногда устраивая даже инсценировку ложных восстаний с провокационными целями для их поимки.

Наряд на государственные поставки выполнялся очень вяло. До декабря 1920 года было сдано только 5 % от предписанного количества, и села отказались выполнять его дальше. В район был направлен продовольственный отряд, который, будто бы, состоял из тульских продовольственных работников-коммунистов, уже отличившихся у себя в Тульской губернии при взимании продовольственного налога страшными зверствами.

Начальником этого отряда был некий Попов, мальчик лет 22-х. По дошедшим до нас сведениям, это был студент, научившийся произносить громкие, но очень плохо преподнесенные речи, составленные по коммунистическому шаблону.
Он уже состоял членом коммунистической партии и до этого был одним из главных деятелей Тульской ЧК.

Районным продовольственным комиссаром стал туляк Кудревич. Это был довольно красивый блондин, поляк по национальности. Ему было около 23-х лет, и он был студентом-медиком, если не ошибаюсь, 2-го курса. Меня поразило с самого начала его хорошее отношение ко мне. В Туле он был чекистом, работал в каких-то карательных отрядах, и до нас дошли слухи о якобы совершенных им зверствах. Ему было точно известно мое прошлое социальное положение. Очевидно, мои сослуживцы-коммунисты не преминули осведомить его о моих политических убеждениях и о моем поведении на службе.
Поэтому мне показалось странным и непонятным его, коммуниста-чекиста, хорошее отношение ко мне. Ни с кем из служащих он никогда не разговаривал, а меня часто задерживал у себя в кабинете, подтрунивая над моей неразговорчивостью, иногда заходил в комнату, где я работал, и подолгу у меня засиживался.

Сначала мне казалось, что под этим отношением кроется какая-нибудь гадость, и поэтому я был с ним особенно осторожен, но под конец я мог убедиться в необоснованности моих подозрений.

Как-то мне пришлось вместе с ним отправиться на охоту на волков - у меня не было никакой возможности от этого отказаться. Когда мы возвращались после охоты, случилось так, что мы с ним вдвоем ехали в одних санях. И вот тут-то он мне задал вопрос, как я смотрю на вопрос большевизма, и, в частности, он хотел узнать мое мнение об его, Кудревича, отношении к большевикам. Под влиянием ли дивного зарождавшегося утра, или под влиянием каких-либо других впечатлений, я решил ответить ему совершенно откровенно, скрашивая грубые факты более тонкими выражениями. Очень скоро после этого разговора мне самому стала неприятна моя излишняя откровенность, и я даже стал каяться за свой необдуманный поступок, боясь, что он подложит мне какую-нибудь свинью, но Кудревич и впоследствии ничего скверного в отношении меня не совершил.
Наоборот, он мне даже спас жизнь.

Это было в январе 1921 года. В северной части Донской области восстал некий штабс-капитан старой службы Вакулин с 300 человек своего гарнизона. Проделав ряд удачных маневров, он всюду наголову разбивал красных, и ему удалось, в конце концов, увеличить свой отряд до 15 000 человек. Эти бойцы были, в большинстве случаев, перешедшие к нему красноармейцы. Впоследствии Вакулину пришлось скрыться, и он бесследно исчез в киргизских степях.

Другой такой предводитель партизан, Антонов, появился в Тамбовской губернии после рейда генерала Мамонтова из армии генерала Деникина.
После ухода генерала Мамонтова, он продолжал вести боевые действия против красных со своими партизанами и довел свою армию до численности в 30 000 человек.
Эта его армия могла в любой момент рассеяться и перестать существовать для того, чтобы по первому призыву снова собраться в течение нескольких часов и превратиться в мощную боевую силу. Это подтверждало то, что советы в то время не имели достаточно сил, чтобы бороться с партизанщиной, и наглядно показывало, что русский народ вовсе не с распростертыми объятиями встречал большевиков, но сопротивлялся, вплоть до открытых боевых столкновений.

В то время, когда Вакулин со своим отрядом подходил уже к нашему уездному городу Ровное, из губернской ЧК пришло распоряжение отправить меня и еще нескольких моих сослуживцев как заложников в их распоряжение. Это было равносильно приговору к смерти, т. к. заложники, попавшие в лапы большевиков, больше никогда не видели света Божьего.
На счастье, эта телеграмма с этим распоряжением сперва попала в руки Кудревича, и он, рискуя собственной головой, ее порвал, и таким образом спас меня от верной смерти.

Отношение его ко мне было просто непонятно. Я видел его несколько раз, когда он выходил из себя и превращался в страшного зверя, и часто слышал, как он до полусмерти избивал людей, расстреливал и издевался над ними. Но конец его был печальный.
Застрелив ни с того ни с сего собственноручно одного мужика, он сошел с ума и был после этого отправлен в психиатрическую больницу в Саратов.

Тульский продовольственный отряд с первых же дней приступил к деятельной работе.
Было приказано собраться сельским сходам.
Крестьяне собрались, но ни к каким обсуждениям приступлено не было. Их согнали в нетопленые сельские церкви, где теперь происходили обыкновенно сельские сходы, и там продержали восемь суток без пищи и воды.
В то же самое время принялись за более зажиточных крестьян - «кулаков».
У последних было конфисковано все имущество, многие были тут же расстреляны, а другую часть угнали в концентрационные лагеря на насильственные работы.
После восьми суток, арестованные в храме крестьяне были выпущены на волю. Но этим счастьем воспользовались только некоторые, другие же снова были посажены в амбары - импровизированные тюрьмы. С этими бедными людьми проделывались невероятные жестокости: их избивали до крови нагайками, поливали холодной водой и с открытыми ранами сажали на мороз.
Многих расстреливали, а часто только симулировали расстрел, нагоняя на мужиков страх.
А семьи просто выгоняли на улицу из своих же домов. Так расправлялся Тульский продовольственный отряд с крестьянами, не выполнившими данный от правительства наряд к назначенному сроку.

А у крестьян в то же время было собрано все, весь наличный запас зерна, и даже все то, что было предназначено для посева. Испуганные люди отдавали все до последнего, лишь бы отделаться от страшных истязателей. Редкий смельчак пытался что-либо укрыть - находили все, а с отважившимся на такой шаг смельчаком немедленно расправлялись, как с обыкновенным преступником, и либо расстреливали, либо приговаривали его на тяжелые каторжные работы в советских концентрационных лагерях. Люди, например, зарывали хлеб в ямы, а сырая земля осаждалась, и на снеге образовывалась воронка, которую быстро находили преследователи.

Уже зимой 1920 года начался голод. Решительно все зерно было отобрано, и даже на посев не было оставлено ничего, не говоря уже - на еду. К этому прибавился наряд на мясо, и снова было отобрано около 70 % скота. Пришло это распоряжение в декабре, как раз в то время, когда скот телится, так что с этим нарядом погибла вся молодая скотина.

В первых числах марта 1921 года в Саратове начались беспорядки на экономической почве.
Рабочие требовали, чтобы власти дали разрешение ревизировать продовольствие на складах, чтобы узнать, на какое время они еще были обеспечены съестными припасами. Рабочих стали арестовывать и даже расстреливать, но брожение не прекращалось и даже грозило принять серьезные размеры, тем более, что после этого высланные на усмирение войска нередко переходили на сторону восставших.
Саратовский гарнизон открыто высказывал свои симпатии к восставшим, и поэтому власти заперли красноармейцев в казармах, отобрав у них шинели, папахи и сапоги.
Это, между прочим, был излюбленный способ большевиков, чтобы обеспечить себя от восстаний и дезертирства красноармейцев. После этого было приказано вывезти из сел все, что имелось на ссыпных пунктах. На эти пункты крестьяне свозили весь свой хлеб, который должны были сдавать по наряду.

Вся предыдущая деятельность большевиков и последний, крайне бесстыдный приказ повлекли за собой полное разрушение сельского хозяйства и вызвали голод.
Вполне возможно, что за всей этой разрушающей деятельностью скрывался небезызвестный дьявольский план, что голодными массами руководить легче, чем сытыми, легче подчинить их своей воле с помощью преступных элементов, щедро теперь набираемых в советские активные организации.

На ссыпных пунктах к этому времени уже оставалось очень мало зерна. В местечке Вольском находилось, например, около 35 тысяч пудов, тогда как площадь засева требовала около 600 000 пудов семян, а у самих крестьян не осталось хлеба даже на пропитание.

Когда из сел стали увозить последние остатки зерна, поднялся ропот. Крестьяне поняли, что им готовится голодная смерть. Числа 20 марта 1921 года в село Чарабаево, находившееся в 15 верстах от города Ровное вниз по течению Волги, был отправлен приказ - очистить все амбары и свезти хлеб в Саратов.
Такой же приказ получили и многие другие местечки и села.

Жители села Чарабаева, забыв о могущих наступить тяжелых последствиях, запротестовали и наложили на амбары свои замки, поверх уже существовавших советских. Как всегда в таких случаях, советы выслали карательный отряд, который должен был силой укротить недовольных крестьян. Но этот отряд был крестьянами встречен с оружием в руках. Они вступили в борьбу, отряд разоружили и многих заядлых коммунистов тут же перевешали... После этого чарабаевцы сразу же подняли восстание.

Инстинктивно поняв, что только с расширением восстания они могут надеяться на успех, они решили отправиться в соседние села и просить о помощи. Неорганизованной гурьбой они сперва направились в село Золотое (на правом берегу Волги, верстах в пяти ниже Ровного) и просили собратьев примкнуть к их движению. Село Золотое без долгих разговоров примкнуло, и восстание стало быстро расширяться. Первая цель была занять город Ровное, окружив его со всех сторон.
Все эти события произошли с невероятной быстротой, и для власть имущих незаметно. В городе Ровное спохватились только тогда, когда повстанцы уже показались на улицах города. Коммунистам пощады не было, и кто не успел спастись, был повстанцами убит.

Со взятием города Ровное, повстанцы стали проводить, хотя и примитивную, но все же какую-то организацию. Отдельные лица взяли инициативу в свои руки и привлекли к работе всех бывших офицеров и интеллигенцию. Были собраны свои повстанческие отряды, которые, в свою очередь, были разделены на группы. Эти группы были посланы в другие села для увеличения своих составов, и в то же время им были даны оперативные задачи для борьбы с еще незначительными красными силами.

Обстановка, в сущности говоря, была тяжелая. С утра до самого вечера велись бои, так как красные уже спохватились и направляли свои карательные отряды в район действий повстанцев. К сожалению, еще не успели довершить организацию повстанческого движения, в отрядах еще не было никакой дисциплины, и у многих бойцов даже не было оружия.
Во время первых боев люди шли с вилами и топорами, и только через несколько дней, после маленьких побед над красными, повстанцы имели возможность вооружиться отбитым у красных оружием. Но все же это было слишком мало, чтобы с успехом продолжать борьбу.
Кроме того, не было людей, знавших военное дело, которые могли бы правильно руководить восстанием и борьбой.
Многие боялись позднейшей расправы красных и держались в стороне, не желая принимать участия, другие же только внешне как бы примкнули к движению и старались не выделяться из общей толпы.
Надо еще принять во внимание и психологическую сторону: невооруженные люди боялись открытых встреч и боев с красными и часто избегали непосредственных стычек, при натиске противника удирали с поля боя, вызывая этим нередко панику у других, более стойких.

Лично я сразу же примкнул к этому восстанию и руководил небольшой группой плохо вооруженных людей в нашем районе.

Советы, конечно, не могли оставаться безразличными к такому восстанию. Ими были немедленно собраны необходимые части, и в нашу сторону был командирован красный отряд, состоявший из отборных частей кавалерии Буденного с придачей батальонов китайской и латышской пехоты, численностью приблизительно в 6 000 человек. Устоять такой силе мы не могли и начали отступать.

Интересно отметить, что советская власть в своей борьбе с повстанцами и партизанами применяла только свои испытанные коммунистические части, вроде китайских и латышских пехотинцев, своих курсантов или отрядов ЧК, и некоторых надежных полков из конницы Буденного.
Мобилизованные красными люди в такой борьбе не применялись, за исключением очень редких случаев. Бывало не раз, что таких мобилизованных уводили из опасных районов из боязни перехода их на сторону партизан. Красная армия в то время еще не была надежным элементом, и никогда политически надежной для советов не будет. Советским заправилам это было ясно. Поэтому, для поддержания хоть какой-то дисциплины, нужно было применение очень суровых мер в частях армии, вплоть до террора.

Очень было трудно во время отступления справляться с потерявшими бодрость духа повстанцами, уже начинавшими, под влиянием неудач, мечтать о побеге. Малейший напор со стороны красных вызывал падение настроения, нежелание давать отпор и, вслед за этим, неизбежный отход назад. Часто мне стоило неимоверных усилий, чтобы задержать моих бойцов. Перед селом Привальное нашей группе удалось собрать некоторую силу и контратакой даже выбить красных из села.
В то время другие энергичные руководители приступили к формированию новых повстанческих отрядов в степи. У селения Скатова этим новым руководителям удалось произвести удачный маневр, что позволило окружить красных со всех сторон, оставляя красным только один выход - на Волгу, которая уже собиралась вот-от тронуться из-за таяния снегов и льдов под влиянием весеннего солнца.
Бой длился четверо суток. Красные, зная, что пощады им не будет, дрались отчаянно. От 6 000 отряда осталось всего человек 70, которые успели перебежать на другую сторону Волги, остальные или были уничтожены (китайцев и латышей - наемников советской власти - не жалели), или утонули при попытке перебраться со своими обозами через покрытую рыхлым льдом Волгу.
Победа была полная, и мы ликовали, тем более, что у красных были отобраны трофеи в виде нескольких пулеметов и нескольких тысяч винтовок.

К нашему большому огорчению, мы вскоре заметили, что красные увезли с собой все свои боевые припасы и патроны, которые вместе с ними погибли при переправе через Волгу.
Положение же для нас все же создалось критическое. Хотя мы и успели вооружить весь наш отряд, но патронов у нас оказалось очень мало, а четырехдневный бой истощил все сделанные нами запасы.
На следующее утро после окончания нашего боя, мы получили грозные известия. Из Саратова против нас было выдвинуто несколько красных полков, уже находившихся в пути. Кроме того, нам сообщили, что по Волге шел в нашем направлении ледокол, который должен был высадить красный десант в тыл нам.

Описывать эти последние бои я не стану - это была отчаянная защита обреченных на смерть людей. Местные повстанцы, увидев, что успеха больше ожидать нельзя, стали от нас разбегаться по степи.
Началось быстрое отступление. Налаженная было организация стала быстро распадаться. Наше маленькое войско представляло собой несколько слившихся отрядов, но действовавших самостоятельно друг от друга. Отступление шло вдоль Волги в направлении на город Ровное.

Здесь нам сообщили следующее: на горной стороне Волги, где наше общее восстание занимало несколько квадратных верст, оно уже было ликвидировано красными, и власть коммунистов была восстановлена. После неудачного штурма города Голого Камыша, где полегло около 3 000 повстанцев, наши отряды были совершенно разбиты красными курсантами.

Увидев, что помощи нам было ожидать не от кого, мы решили разделиться и продолжать борьбу в степях малыми отрядами. Лично я отправился на северо-восток, где надеялся примкнуть к еще не разгромленным красными отрядам, но и тут меня ожидало горькое разочарование.
Село Танкашуровка, которое я имел в виду, после отчаянной геройской защиты было снова занято красными. Крестьяне сперва впустили красных в село, но потом по сигналу с топорами бросились на них. Красные же, после вторичного занятия села, в виде мести, расстреляли решительно все население, включая женщин и детей, и село сожгли дотла.

Красными было послано много разных частей во все районы восстания, а в селах были установлены патрули. С целью переловить всех, были выпущены предательские воззвания, в которых всем сдавшимся обещалась полная амнистия.

Сначала повстанцы отнеслись к этому призыву очень недоверчиво, но потом, видя, что к явившимся повстанцам никаких репрессий не предпринималось, они постепенно стали сдаваться.

Чтобы узнать все необходимые мне подробности, я подкрался к самому селу Вольскому, где мне удалось вызвать сестру. Она мне рассказала, что успела поговорить с некоторыми комиссарами, которые гарантировали ей полное мое прощение, свободу и т. д. Но в то же время она рассказала, что у нас дома, в комнате, которую мы занимали, и днем, и ночью делались обыски - искали «бандита Бореля».

Считаю это великой Божьей милостью, что не арестовали ни моей матери, ни моей сестры. Красные ограничились только тем, что описали наше «имущество», состоявшее из одной походной кровати (другая кровать принадлежала хозяину дома) и старой корзины, где хранились старые тряпки нашего былого белья и одежды.

Этим заманчивым обещанием свободы со стороны большевиков я большой веры не придавал. Когда, благодаря царившему вокруг голоду и всяким другим сложным причинам, партизанским отрядам пришлось ликвидироваться, я решил попытаться спастись бегством заграницу, что в то время считалось почти невыполнимым. Нужны были для этого огромные средства и большие знакомства среди имевших власть людей. Ни теми, ни другими я не обладал. Но так как у меня другого выбора не было, и я, по существу, ничем большим не рисковал (тут бы меня, в конце концов, все равно переловили и расстреляли), я решил попытать счастья и попробовать пробраться в Ревель, где у меня были родственники со стороны матери.
Но перед моим бегством мне хотелось попрощаться со своими, и поэтому я снова отправился в село Вельское. В то время я находился верстах в 55 от этого села. Вещей у меня не было, и я, руководствуясь солнцем, без дорог отправился прямо по степи к нашему селу. Было это,помню, в воскресенье 17-го апреля.

Весна была в полном разгаре, и солнышко давно уже освободило землю от ее зимнего покрова. Меня весело приветствовали свежие пучки зеленой травки, пробивавшиеся сквозь рыхлую и сырую землю. К вечеру я добрался до хутора одного знакомого мужика и остался у него ночевать. На следующий день чуть свет я уже вскочил и стал собираться в дальнейший путь. Когда я прощался со своим гостеприимным хозяином, он вдруг мне сообщил неприятную новость: в этот день, т. е. сегодня, большевики собирались выслать большой отряд для поимки еще скрывавшихся в степи партизан и дезертиров.

Много видал я таких отрядов, и от этого удеру - решил я, и, не поддаваясь уговорам моего любезного хозяина переждать у него, настоял на своем намерении сегодня же продолжать путь. Я хорошо знал степь, долго там прожил и привык к ней, знал, как можно использовать каждый бугорок, каждый овражек или рытвинку для укрытия, как спрятаться от совершенно не знавших степи красноармейцев, и поэтому мало боялся надвигавшейся опасности. За эти недели мытарств в степи мне не раз приходилось попадать в передрягу, не раз рыскающий по степи красный отряд проезжал от меня шагах в 50-ти, так что к этим опасностям я привык и не особенно из-за них беспокоился.

Мой мужичок, видя, что меня не переубедить, предложил мне воспользоваться, по крайней мере, его подводой, чтобы не тащиться оставшиеся мне 30 верст пешком. Мне это предложение улыбнулось, и я согласился. Вместо кучера, он мне дал своих двух сыновей, 7 и 8 лет, и набросал в телегу много соломы. Мы тронулись в путь. Было чудное весеннее утро. Я удобно растянулся на разостланной соломе и с наслаждением дышал свежим, душистым степным воздухом и мысленно переселился в другие, чудные миры недействительности.
Плохо кормленные тощие лошади, изредка подгоняемые криками моих возниц-мальчиков, брели уныло по дороге, и монотонный стук колес, попрыгивавших на кочках неровной дороги, как-то увеличил мое спокойное настроение, так что я даже совершенно позабыл о необходимости принять кое-какие меры предосторожности.

Мы проехали уже около двух часов, и при спуске с одного небольшого холма о дин из мальчиков вдруг вскрикнул, обращаясь ко мне:
«Дяденька, дяденька, посмотрите, вон едут телеги, полные солдатами!»

Я приподнялся и увидел жуткую для меня картину: вся стет насколько у меня хватало зрения, кипела всадниками и пехотинцами, а по дороге шла одна за другой вереница всяких подвод. От горизонта до горизонта тянулась лава конницы, а уже шагах в 50 от меня ехали в нашем направлении две подводы, на которых восседало человек 10 красноармейцев.
Надо было принимать быстрое решение. Соскочить с подводы я уже не мог, слишком ничтожно былс расстояние, отделявшее нас от красноармейцев, они бы меня сразу же догнали и застрелили. Оставаться же на фуре было тоже риске ванно: во-первых, меня могли бы узнать, и тогда бы меня на месте расстреляли, а если бы не узнали, то бы арестовали и взяли с собой, а там меня все равно кто-нибудь бы распознал, и моя участь была бы решена. Закопаться в солому тоже было опасно, нашу фуру могли бы обыскать, и если бы нашли, то расстрел был бы обеспечен.

Все это мигом пронеслось в моей голове, но, к счастью, у меня неожиданно появилась новая мысль, которая меня и спасла: взглянув на своих двух мальчишек, я решил притвориться ребенком.
Мысль была дикая, но в Совдепии случаются самые дикие вещи, и почему бы не рискнуть? Решено - сделано.
Мальчишкам я приказал, в случае если их спросят, кто я ответить, что они меня не знают, что я, кажется, поляк, беженец еще с военного времени, работник, и что я попросился на подводу, потому что болен. Я сейчас же зарыл свои ноги в солому, вырыл маленькое углубление для плеча и накрыл верхнюю часть моего туловища вместе с головой курткой, так что принял вид небольшого лежащего ребенка.

Через несколько минут подъехали красноармейцы.

«Стой!» - крикнул кто-то из подъезжающей подводы. Мальчики остановились. Испуганные мальчики что-то пролепетали.
«Откуда вы едете?» - послышался вопрос. Мальчики рассказали. Тут я услышал, что кто-то приказывал красноармейцам обыскать нашу фуру.
- Ну, кто у детей прятаться будет. Брось, лучше поедем скорее дальше, а то мы и до вечера не доберемся.

Послышался небольшой спор между начальством и солдатами, после чего раздалась команда: «Трогай!» - и подвода стала от нас удаляться.
Я слышал еще, как о дно нашей телеги ударился воткнутый щтык - красноармейцы, очевидно, хотели убедиться в том, что тут никого постороннего нет. Отделавшись лишь испугом, мы благополучно продолжили путь.

Как только расстояние между нашей фурой и подводами красноармейцев стало заметно увеличиваться, я соскочил и бросился бежать по тянувшемуся недалеко оврагу. Надо было искать убежище, чтобы скрыться, потому что кругом еще шла лава растянувшейся конницы.

Как мне удалось прорваться через шедшую навстречу лаву, и как миловал меня Господь при дальнейших опасностях, рассказывать не буду, но к вечеру того же дня, пережив еще несколько самых неожиданных приключений, я добрался до Вольского.

По дороге к Вольскому я встретил нескольких жителей этого села, которые ко мне относились благосклонно, и от них узнал, что войти в-село днем было невозможно (всюду в это время выставлялись сильные караулы).
Поэтому мне надо было искать возможность проникнуть в село ночью.
Я был одет в ужасные лохмотья, которые я выпросил у одного мужика, чтобы сойти за беженца-рабочего. На голове у меня была старая изодранная шапка, лицо было уже неделями небритое, и я надеялся, что такой вид меня сделает неузнаваемым. Все обошлось хорошо, меня действительно никто не узнавал, и я невредимым явился домой.

Было слишком опасно жить вместе с моими в занимаемой нами комнате, во-первых, из-за частых обысков, а во-вторых, из-за прислужниц, работавших у нашего хозяина, которым я не доверял. Поэтому я поселился через двор от нас, у знакомого крестьянина на сеновале, где я спал и где просиживал целый день, являясь только вечером на несколько часов домой.
В Вольском мне сообщили, что меня старательно ищут, поэтому я решил с уходом больше не медлить. Я приготовил себе фальшивые документы и смог это сделать легко, потому что у меня остались некоторые печати и бланки различных сельских советов. Одна из моих родственниц, случайно проживавшая и укрывавшаяся в том же селе, согласилась напечатать их на пишущей машинке.

В ночь с 22-го на 23-е апреля 1921 года я двинулся в путь, в полном сознании, что расстаюсь с моей матерью и сестрой надолго, а может быть, и навсегда.
Должен отметить то редкое содействие и самоотверженное самопожертвование, которое проявил в отношении ко мне наш домохозяин. Ведь он был самым простым и небогатым крестьянином и отлично знал, кем являюсь я.
Мне нужно было переехать через Волгу, проезжая до этого мимо двух большевицких постов, которые были выставлены у берега специально для того, чтобы проверять все отчаливающие лодки у всех лиц, у которых должны были быть на руках пропуска от соответствующих революционных комитетов. Революционные комитеты заменяли сельские комитеты в тревожные и опасные для советов моменты и состояли из трех коммунистов по назначению от губернского исполнительного комитета. Эти революционные комитеты пользовались неограниченными правами.

Несмотря на верную смерть в случае поимки (посты состояли из местных коммунистов, знавших меня хорошо в лицо), мой хозяин и еще один молодой крестьянин добровольно взялись меня перевезти на противоположный берег. Мы навалили множество рыболовных сетей в приготовленную нами лодку и всяких других снастей, и рано утром, до восхода солнца, с громкими песнями проехали мимо постов. Они приняли нас за рыбаков и нас не задержали.
Переправившись на другой берег Волги, я от всего сердца поблагодарил моего хозяина и другого крестьянина за их самоотверженное решение помочь мне в моем бегстве и двинулся дальше в путь, по направлению к городу Саратову.

Это ужасное путешествие мне чуть не стоило жизни. По крайней мере, я пережил несколько страшных часов, во время которых мне пришлось напрячь все свое внимание и стараться не терять своего самообладания, чтобы спасти себя от казавшейся неминуемой смерти.
Проходя через селение Сосновка, которое находилось верстах в 20-ти от Вольского и где меня знали многие мужики, я нарвался на милицейский пост, был им арестован и препровожден в управление милиции, где меня сразу же стали допрашивать. Этот допрос длился несколько часов, и это были страшнейшие моменты моей жизни. Я врал, врал без умолку, сочетая в своей голове факты, чтобы казаться правдивым.
Меня отпускали, снова задерживали, опять допрашивали и снова освобождали.
Я смог притвориться невинным дурачком, и мне, в конце концов, как будто поверили и наполовину отпустили, отправив поесть к одному из крестьян, чтобы вечером на пароходе отправить дальше, в Саратов.

Этим обстоятельством я воспользовался и удрал, направившись к другому крестьянину, к которому питал доверие и о котором твердо знал, что он меня не выдаст.
Переход мой дальше был неимоверно тяжелым. Боязнь встретить по дороге людей побудила меня избегать идти по этим самым дорогам, и я шел вдоль крутого, полного оврагами берега, сворачивая вглубь только около сел, которые обходил большими кругами.
Путь мой лежал по пересеченной местности. То я шел по пескам, то попадался мелкий кустарник, который мне цеплялся за одежду и царапал руки и лицо, то приходилось спускаться вниз по обрывистым оврагам, то влезать на крутые подъемы. Таким образом я проходил целый день, от 6 часов утра до 9 вечера, почти что без остановок, так как мои короткие привалы не превышали 10-15 минут, чтобы за это время не затекли усталые органы. Около 9 часов вечера, уже ничего не видя перед собой из-за спустившейся темноты, я остановился в одном неглубоком овраге, решив здесь переночевать.
Ночью поднялась сильная буря с дождем. О сне, конечно, не было и речи. Я промок до мозга костей и, дрожа от холода так, то зуб на зуб не попадал, двинулся дальше, как только стало сереть небо.
Но идти было почти немыслимо. Мои ноги, натертые в некоторых местах до крови от тяжелых сапожищ, сильно давали себя чувствовать, и все тело болело от частых падений. Меня знобило от усталости, от холода и сырости. Ведь я же продолжал свой путь совершенно мокрым, а до Саратова оставалось еще верст 15.
Но идти я уже больше не мог. Боль, которая вызывалась каждым шагом, была так сильна, что я был не в состоянии ее преодолеть. И поэтому я принял решение потихоньку продвинуться к проходящей невдалеке железной дороге. Я едва передвигал свои ноги и должен был подолгу останавливаться, чтобы набирать силы, но в конце концов, напрягая свои последние силы и запасшись огромным терпением, я добрался до ближайшей станции. Там я прождал недолго.
Довольно скоро подошел товарно-пассажирский смешанный поезд.
Я вскочил незаметно на одну из пустых платформ, несмотря на опасность быть пойманным. На этой платформе я сейчас принял лежачее положение, чтобы укрыться от чужих и нежелательных взоров.
Благополучно проехав весь путь, я решил все же до самой станции Саратов не доезжать, и поэтому, когда поезд стал сильно замедлять ход, я на ходу соскочил.

В Саратове я отправился сперва к семье нашего бывшего служащего, которая меня радушно и гостеприимно приняла и приютила и дала мне возможность морально воспрянуть после всех тягот последних дней. Я вспоминаю теперь, что это было исключительно мое категорическое желание выскочить из окружающей меня опасности, которое дало мне и силу, и беспрекословную волю добраться до первого этапа моей конечной цели.
В этой милой семье я смог собрать свои мысли и спокойно заняться разработкой плана моего дальнейшего бегства из столь привлекательной рабоче-крестьянской демократической республики.

В Саратове я, конечно, оставаться не мог. Здесь бы меня, в конце концов, нашли. И кроме того, я, конечно, не мог оставаться на шее у милой приютившей меня семьи. А о поступлении на службу не могло быть и речи, я должен был скрываться и не слишком показываться на улицах.

Мне уже было известно, что путешествие по демократической рабоче-крестьянской республике было очень затруднительным и было связано с огромными хлопотами. В общем, делалось все возможное для облегчения народной жизни.
Пример: для того, чтобы попасть из Саратова в Москву, надо было сперва выхлопотать себе пропуск в специально для этого устроенном бюро для пропусков. Но для получения этого пропуска надо было сперва предъявить:
1. Удостоверение о службе (не служащие не могли путешествовать, и им давалось разрешение только тогда, когда давали огромные взятки «неподкупным» новым советским чиновникам - представителям новой народной власти);
2. Удостоверение личности, выдаваемое исполнительным комитетом коммунистической партии района;
3. Удостоверение о том, что данное лицо со службы отправляется в командировку. Следовательно, без официальной командировки никуда ехать было нельзя;
4. Предъявление учетной военной карточки в том случае, если желавшее путешествовать лицо на военной службе не находилось;
5. Удостоверение политической благонадежности от местного ЧК (чрезвычайного комитета по борьбе с контрреволюцией).

Во время самого путешествия эти документы проверялись десятки раз всякими милиционерами, а также агентами ЧК, которая уже начинала приобретать известность своей кровавой жестокостью.
Таким образом, как будто выходило, что ехать дальше было делом невозможным, имея в виду и мое полное безденежье.
В это время я познакомился через моих надежных приятелей, которых я еще раньше знал, с одним молодым человеком, который состоял в Саратовской тайной белой антиболыпевицкой организации. Этот молодой человек мне действительно устроил проезд и, через одного из начальников Саратовской милиции, тоже, очевидно, работавшего, в этой белой организации, я получил возможность выехать в Москву.

Произошло это следующим образом. Этот начальник милиции представил меня старшему конвоиру-милиционеру поезда, как своего друга, и сказал, что я поляк-беженец, возвращающийся на свою родину после войны, и что я потерял за день до этого все свои документы.
Милиционер не мог не исполнить просьбы своего начальства, и я, таким образом, благополучно добрался до Москвы. Правда, мне и здесь, в поезде, надо было быть осторожным и принять на себя роль поляка-беженца. Но я предпочел ни с кем не разговаривать, сидеть молча в указанном мне углу и притвориться спящим или действительно спать.
Меня посадили в отделение со старшими милиционерами и чекистами. Интересно отметить, что в разговорах эти чекисты вспоминали наше восстание и даже упоминали мое имя.

Недалеко от станции Кирсанов наш поезд чуть не попал в руки к партизану Антонову, но сопровождавший нас бронепоезд отбил атаки, и мы смогли спокойно двинуться дальше.

Очень мило и любезно попрощавшись с моими спутниками-чекистами, я в Москве вышел из вагона на платформу и бодрым шагом двинулся к выходу на улицу. На площади перед вокзалом я сел в трамвай и поехал к моим родственникам, где и остановился. Они тоже приняли меня чистосердечно и обрадовались, увидев меня. Вечером, за стаканом чая, пришлось им рассказать всю историю моих тяжелых переживаний.

После первых же дней моего пребывания в Москве, я посетил моего двоюродного брата и попал к нему на обед. В это время раздался неожиданно звонок, и через несколько минут в столовую влетает некий Л., бывший офицер, но человек очень свободных мыслей, алкоголик и кокаинист, записавшийся в коммунистическую партию и занимавший одно время высокую генеральскую должность на одном из красных фронтов. Я познакомился с ним тогда, когда он, по своей собственной инициативе, сопровождал моего больного несчастного отца к нам в село Вельское.
Отец заболел в Москве чахоткой после того, как большевики ему отказали в еде и в топливе. Зимой он принужден был жить в комнате, где нормальная температура не превышала 7 градусов ниже нуля. Когда же отцу удавалось доставать немного топлива, то температура поднималась максимум до - 1 градуса. Немудрено, что при таких обстоятельствах отец схватил туберкулез.
На основании полного упадка сил, власти его, наконец, отпустили со службы. И вот, больной и немощный, он двинулся в путь к семье. Будучи знаком с моим отцом, этот Л. вызвался добровольно проводить моего отца до места назначения.
Вообще это была странная личность. Несмотря на многие его отрицательные качества и даже несмотря на то, что он был членом партии коммунистов, у него вдруг просыпались благородные чувства. Один раз, например, он ни с того ни с сего решил, как мне рассказывали, освободить одного нашего родственника, которого ни за что ни про что коммунисты посадили в тюрьму.
Он, узнав об этом и будучи лично знаком с этим несчастным человеком, немедленно отправился в управление губернской ЧК, ворвался в комнату начальника и с револьвером в руке потребовал немедленного освобождения родственника.
Моего отца он случайно встретил в поезде и там принял решение его сопровождать, убедившись в его беспомощном состоянии. Отца он знал очень поверхностно, еще по прежнему служебному положению, ' когда отец был призван работать в Московском окружном интендантстве.
Л. проявил к отцу столько нежной заботливости, как редко проявляет даже родной человек. Ведь он довез отца до самого села и сдал его нам на руки.

Вот с этим самым бывшим императорским офицером мне довелось теперь снова встретиться в Москве у своего двоюродного брата. Как только Л. меня увидел, он вытаращил глаза и удивленно заявил, что он только что приехал из Саратова, и что там ему совершенно определенно говорили, будто я давным-давно расстрелян. Должен тут сказать, что во время моих скитаний я по степи пустил слух, что меня расстреляли, для того, чтобы замести след от преследовавших меня коммунистов. Очевидно, этот слух стал действительно шириться, так что даже мои знакомые считали меня погибшим.
Хотя мне были известны благородные поступки Л., я все же был довольно сильно встревожен этой неожиданной встречей. Как только он меня начал расспрашивать, как все произошло, я решил соврать и заявил, что был оправдан судом и что приехал в Москву по служебной командировке. Но не успел я еще закончить, как Л. рассмеялся мне прямо в лицо и заявил:
«Знаем, батенька, нечего очки втирать, таких не оправдывают».

Почувствовав, что дальнейшей скрытностью я могу себе только повредить, я решил ответить ему откровенно, что хочу удрать заграницу, и сразу задал ему вопрос, не смог бы он мне в этом помочь.
Л. насторожился, подумал и очень быстро согласился оказать мне содействие. Были условлены день и час будущей встречи у моего же двоюродного брата.

«Вы еще молоды, - сказал он (мне было тогда 18 лет), - и мне жаль вас, что вы попали в грязную историю. Имейте в виду, что с советской властью шутить не стоит, она никогда никому ничего не простит».
В назначенный день мы встретились с Л., который мне передал бумагу одной московской военной организации на имя Ильина и Ерофеева, по которой оба эти лица командируются в Минск за секретными бумагами. Оказывается, что эта организация посылала своего красноармейца Ерофеева в Минск за продуктами (секретные бумаги - это была только фикция). Л., узнав об этой командировке, предложил тогда организаторам поездки отправить еще и красноармейца 2-го дивизиона Ильина (под этой фамилией я и фигурировал в Москве), объясняя эту просьбу тем, что, дескать, Ильин был большим знатоком в области доставания самых разнообразных съестных продуктов.
И таким образом, под фамилией Ильин, я получил командировку в Минск.

С красноармейцем Ерофеевым меня познакомил Л. Это был молодой еще парень, по-моему, мало расторопный. С другой стороны, это было, может быть, лучше, что он труднее мог догадаться об истинной моей цели, так как я знал, что мне придется много бегать по личным делам.
Я получил адрес одного еврея, проживавшего в Минске, который, по сообщенным мне сведениям, занимался переправкой людей через границу. Он должен был проживать на Захарьевской улице в доме Попова. Граница с Польшей проходила верстах в 45 западнее города.
Когда наш поезд пришел в Минск, я оставил красноармейца на вокзале, а сам взял извозчика и отправился по указанному адресу. Когда я подъехал к этому зданию и спросил, где бы я мог встретиться с проживающим здесь товарищем X, то оказалось, что я на извозчике подъехал прямо к зданию ЧК. Мне сообщили, что товарищ X выселен, а сейчас этот дом занимает местное отделение ЧК. Я вернулся к извозчику и приказал ехать обратно на станцию.

Как видно, в Минске мне не повезло. Чекисты почему-то не обратили на меня серьезного внимания и легко отпустили, но я заметил, что за мной стали следить каких-то два субъекта. Возможно, что это было сделано по доносу извозчика, так как я до этого его спрашивал относительно возможности перехода через границу. Пока я поднимался по лестнице наверх и разговаривал с чекистами, извозчик, может быть, успел доложить кому-нибудь на караульной обо мне.
Доехав до станции и войдя в буфет 3-го класса, я увидел этих двух типов, упорно следивших за мной. Я сейчас же вышел на улицу и решил идти по направлению к базару, предполагая там спрятаться в толпе. Субъекты пошли за мной. Меня это начало тревожить, и я старался смешаться с толпившимся на базаре народом и постараться таким образом укрыться от их взоров. Но это удалось мне не скоро. Благодарю Бога, что на базаре было много разных людей, и это, в конце концов, мне помогло окончательно оторваться от слежки.

Эти две неудачи подействовали на меня сильно. Я растерялся. Я не знал, что мне предпринять, к кому обратиться, ведь все здесь чужое, незнакомое, и, может быть, излишняя доверчивость может мне легко повредить, если обратиться к незнакомому человеку. Я ведь даже себе не представлял, в каком направлении находится граница и как она охраняется. Расшатались нервы, вдруг как-то пропала вера в возможность спасения. Раздумывая над всем этим, я решил пока оставить попытку разыскать то лицо, которое бы мне могло помочь в исполнении задуманного мною плана, и вернуться в Оршу. Мне было известно из разговоров в Москве, что Л. должен был находиться в это время в Орше.

Много у меня было возни с красноармейцем Ерофеевым. Хотя мной и было сразу установлено, что он не коммунист, а только мобилизованный и всей душой ненавидит большевиков, но я боялся ему довериться. Он мог бы испугаться и даже отказаться следовать за мной, или просто, не умея владеть собой, мог бы случайно выдать меня. Мне стоило больших усилий уговорить его ехать в Оршу, он почему-то упорно отказывался, и только с большим трудом согласился с моими доводами.

Взяв в кассе станции обратные билеты до Москвы, мы благополучно сели в первый проходящий пассажирский поезд и ночью 15-го июня прибыли на станцию Орша, где до утра просидели на вокзале.
Все пережитые мною испытания сильно потрепали мои нервы.
Ведь я не был ни одной минуты спокоен за свою безопасность с того момента, как пустился в свой дальний путь, стараясь скрыться от этой проклятой обстановки. Шел ли я пешком по дорогам и тропинкам, ехал ли в железнодорожном вагоне, бродил ли по улицам лежавших на моем пути городов или проживал на квартирах у знакомых - нигде не было покоя и не было уверенности в конечном успехе. Во время моих путешествий постоянно проверяли документы, устраивали допросы, на улицах городов производили облавы, на которые можно было легко напороться, а в частных квартирах часто производились обыски. Вставая утром, я невольно задавал себе вопрос, как пройдет грядущий день, а в душе молил Всемогущего Бога, чтобы Он уберег меня от неприятностей. И те же думы вереницей кружились в голове, когда я ложился спать. Ведь малейший ничтожный случай мог бы стать роковым для меня.

Оставив снова на вокзале красноармейца Ерофеева, я отправился разыскивать Л. по имевшемуся у меня адресу. Но оказалось, что Л. живет в вагоне 1-го класса, который стоит на запасных путях.
Я его нашел довольно быстро и вошел в его купе. Он меня встретил очень радушно и просил меня рассказать ему подробно обо всем. Я стал рассказывать, но в этот момент перестал совершенно владеть собой, у меня больше не хватало сил держать себя в руках. В это время к нему в купе вошли еще двое высоких чинов государственной безопасности и спокойно уселись на противоположном диване.

- Вот видите, - обратился к ним Л., - этот молодой человек участвовал в Волжском восстании, подумайте, какую он сделал глупость.
- Да, это он сделал не остроумно, - задумчиво ответили чекисты и стали внимательно меня рассматривать.

Мне показалось в эту минуту, что Л. определенно издевается надо мной, что мои последние неудачи подстроены им нарочно для того, чтобы заставить меня еще помучиться перед окончательным арестом, тем более, что он сейчас открыто заявил вошедшим чекистам о моем недавнем прошлом.
Они сидели против меня в военных формах, в фуражках с большими красными звездами вместо кокард, т. е. были представителями именно той власти, которой я больше всего боялся.
Я впал в полное отчаяние и даже разрыдался, прося дать мне револьвер, чтобы мог сам застрелиться и избежать муки моего избиения и терзания со стороны чекистов.

- Ну, ну, успокойтесь, возьмите себя в руки, - немного взволнованно сказал Л., а новые гости чекисты почему-то не проявили никакого гнева, а, наоборот, тоже стали меня успокаивать и хлопать по плечу.
- Ничего, ничего, - сказал мне один из них, - все обойдется. Не надо себя так распускать. Ну, наделали глупостей, теперь надо думать, как выкрутиться. Л. вам все устроит.

Я сперва не поверил в искренность и все думал, что это лишь очередное издевательство и что дальнейшие мучения, физические, еще впереди. Мне было трудно успокоиться. Сильное напряжение нервов в течение такого долгого времени подействовало и на мое психическое состояние, и, при виде неминуемого конца, я потерял самообладание. Чекисты продолжали меня увещевать, и в их отношении ко мне как будто даже почувствовалась сердечность.

- Пойди, - обратились они к Л., - и сделай все возможное, а мы пока с ним посидим.
Л. поднялся и быстро захлопнул за собой дверь. Я остался с двумя другими чекистами и был в недоумении, как мне отнестись к их ласковым уговариваниям и действительно ли они искренно желают мне добра. Но все же я немного начал успокаиваться.

- Ничего, молодой человек, - сказал мне другой чекист, более молодой, сидевший ближе к окну, - Л. сейчас вам достанет пропуск, и вы сможете продолжать ваше путешествие. Вам надо обязательно выехать заграницу, иначе здесь вам несдобровать, - сочувственно произнес он.
- Да, товарищ Т. прав, - подтвердил другой, - вам надо во что бы то ни стало удрать заграницу. Нам известно, что вас разыскивают, а попадетесь вы к ним в лапы - кончится плохо.

Я слушал их и ушам своим не верил. «Неужели еще существуют хорошие люди среди чекистов, - подумал я, - и могу ли я им верить?»
Но их ласковые слова меня успокаивали, и я отвечал: «Да, вы правы, мне надо отсюда убираться». И я, набравшись храбрости, даже стал их просить помочь мне.

- Сейчас вернется Л., - сказали оба сразу, - и тогда мы увидим, что можно еще сделать для вас.
А более молодой еще добавил:
- Вы еще молоды, и ваша жизнь впереди. Только бы благополучно перебраться через границу. А там - все в ваших руках.
Перейдя на самые обыкновенные темы из советской жизни, я заметил, как оба чекиста старались отвлечь меня от грустных мыслей и внушить доверие к ним. Я на всю жизнь запомнил сердечность русских людей, и мог лишь убедиться в том, что советской власти они служат фиктивно, скрывая свое настоящее мнение о новых правителях.
В таком непринужденном разговоре прошло время, и приблизительно через час вернулся Л.

- Ура, - громко сказал он, закрыв за собою дверь купе и держа над головой маленький конверт. - Устроил, до самой Негорелой устроил,
- радостно сообщил он (Негорелая - это отправная станция на самой русско-польской границе).
- Только до Минска, - продолжал он, - вам придется пробираться «зайцем», уж как-нибудь устроитесь. Вот вам ваши бумаги. Мужайтесь ц не падайте духом.

Он протянул мне свою руку, и я крепко ее пожал. То же самое проделали и двое других собеседников. Поблагодарив их за исключительное внимание, проявленное в отношении меня, я вышел из купе. Я направился на вокзал разыскивать моего Ерофеева. Нашел я его в некотором беспокойстве, сидящим за столом и распивающим чай. Я ему разъяснил, что проделал все это путешествие с обратным заездом в Оршу для того, чтобы здесь получить разрешение на проезд до границы, так как там мука дешевле, ибо тот человек, к которому я должен был обратиться в Минске, оказался в Орше.

Скоро подошел в ту сторону поезд, и мы двинулись в путь. По дороге приходилось все время пересаживаться из одного вагона в другой, во избежание недоразумений с контролером. Поезд, как почти все обыкновенные поезда в Совдепии, состоял из одних теплушек, так что проходного контроля нам бояться было нечего. Таким образом, мы благополучно добрались до Минска «зайцами», как нам предложил Л.
Дальше Минска поезда больше не ходили, а до станции Негорелая нам нужно было проделать эти оставшиеся 45 верст на паровозе, которые иногда и без всякого расписания туда отправлялся.
Это путешествие было очень неприятным и тревожным. Ввиду близкой границы, кругом кишело чекистами. Легко себе представить мое состояние, когда я чувствовал на себе испытующие взгляды какого-нибудь коммуниста, осматривавшего меня с ног до головы. Об охране границы я имел очень плачевные сведения. Вдоль всей полосы были расставлены пешие посты, постоянно ходившие по своему участку. Незамеченным пройти было, казалось, невозможно.
Кроме того, по всей окрестности разъезжали конные отряды, которые обыскивали близлежащие леса и в то же время контролировали посты. Возможность откупиться взяткой была исключена, так как, по новым советским законам, все найденное у перебежчиков имущество переходило в собственность караулов, их поймавших.

Устроившись кое-как на отходящем паровозе, мы около 18 вечера доехали до станции Негорелая. Я чувствовал невероятную усталость. Беспрестанные перебежки из вагона в вагон в течение прошлой ночи меня очень утомили, хотелось что-нибудь поесть и остановиться в какой-нибудь харчевне, чтобы немного растянуть ноги. Но благоразумие мне подсказывало, что останавливаться на самой станции или около нее нельзя и что необходимо попытаться еще во время ночи перейти границу.
Но мой красноармеец стал упираться, отказавшись наотрез следовать за мной дальше.
А без него мне продолжать путь было нельзя, ведь у нас на двоих был только один документ. Пришлось мне пустить в ход все мое умение уговорить Ерофеева не подвергаться излишним допросам чекистов здесь, где их так много, и уйти подальше. В конце концов, после долгих усилий, мне это удалось, и мы двинулись в путь. Направление мы взяли на северо-восток от станции. Шли мы благополучно, удачно отвечая на все вопросы, задаваемые нам попадавшимися навстречу караулами.

У крестьян я по дороге узнавал, где можно было бы купить сахарин, надеясь таким образом попасть на след контрабандистов, чтобы с ними условиться относительно перехода границы. Одним из таких разговорчивых крестьян мне было указано село Мастище, куда мы с Ерофеевым сразу отправились.

Не доходя названного села, я решил немного отдохнуть, собраться с мыслями и сообразить, каким образом мне лучше всего подойти к тому человеку, к которому я обращусь, чтобы не нарваться на предательство.
Мы присели около дороги. В это время я заметил, как из-за одного из изгибов по направлению к нам шел старик.
Когда он поравнялся с нами, он вежливо поздоровался и спросил, нет ли у нас закурить. При этом я сразу заметил, что, здороваясь с нами, он не произнес слова «товарищ», как было введено большевиками и как обращались коммунисты ко всем, а сказал просто «браты».
Это обстоятельство меня побудило поговорить с ним серьезней об интересующем меня вопросе. Расспросив его сперва об урожае и состоянии хлебов, я осторожно стал расспрашивать его о переходе границы, предварительно отойдя с ним в сторону от Ерофеева, который продолжал лежать на траве и с места не вставал.
Мужичок сначала отнесся очень осторожно к моим словам, боясь меня, очевидно, так как я был в форме красноармейца. Но вскоре он поверил в искренность моих слов и сам предложил провести меня через границу. Он, оказывается, был сам жителем занятой поляками территории и часто переходил границу, так что в нем я должен был иметь опытного и надежного проводника. Долго думать мне было нечего, и я, быстро решившись на этот шаг, собирался уже идти вместе со стариком, как вспомнил о красноармейце, безмятежно лежавшем на траве в полудреме. Я его разбудил и сказал ему, что он мне больше не нужен и что иду дальше без него. Стоило видеть физиономию этого несчастного обманутого человека, когда он узнал правду о своем компаньоне, и зачем я его сюда привел. Он посерел от охватившего его страха и совершенно растерялся.

Я дал ему нужные инструкции, объяснил, что говорить и как поступать, вернул ему наш общий документ и быстро распрощался с продолжавшим стоять в полном оцепенении красноармейцем. Я присоединился к старику, уже нетерпеливо переминавшемуся с ноги на ногу, боясь пропустить заход солнца, так как с темнотой усили- вались караулы.

От места встречи со стариком до границы оставалось версты 4. Это расстояние мы прошли довольно быстро, несмотря на усталость и мои разбитые ноги. Сознание предстоящей опасности и невольный страх придавали мне силу и бодрость, и я даже не заметил, как мы прошли это расстояние.

Переход границы мы совершили благополучно. До границы мы шли лесом, который большевики выжгли до корня, «чтоб лучше видеть». Сама граница была обозначена вырубленной просекой, по которой взад и вперед шагали часовые. Мы перебежали в тот момент, когда часовые подходили в стороне от нас на нашу линию, откуда мы вышли. Один из часовых оглянулся на производимый нами шум и выстрелил. Раскатистое эхо пронеслось по просеке. Но мы со стариком уже успели войти в душистый лес на польской стороне и скрылись от взоров красного караула, продолжая бежать, что было духу, глубже на польскую территорию.

Мне трудно передать то ощущение, которое охватило меня, когда, обессиленные от долгого бега, мы, наконец, легли на землю, чтобы передохнуть. Это был восторг, это было ликование всей моей души, необыкновенная радость от сознания того, что смерть, все это время подкрадывавшаяся ко мне крупной поступью, теперь шарахнулась назад, что ее видение исчезло, что можно вздохнуть свободно и даже быть уверенным в своей безопасности. Я, точно безумный, целовал землю, молился, благодаря Всемилостивого Бога, крепко жал руку старика.

Переодевшись в штатское платье, которое у меня было припасено и которое я все время таскал с собой, подарив старику все мое военное и добавив еще 1500 рублей царскими, которые в это время еще очень ценились и которые я имел при себе, я направился к видневшемуся сквозь редеющий лес селу.
В этом селе находилась польская пограничная стража, куда я зашел, чтобы получить от них необходимый пропуск для моего дальнейшего следования. Когда я явился к дежурному стражнику, тот меня сразу оборвал, заявив, что должен меня отправить обратно в Россию и принять сюда не может. Опять всколыхнулось мое сердце, снова волнение сжало мою грудь, и мне ясно представилась картина, как меня встретят на той стороне чекисты, и снова видение страшной, подкрадывающейся тихими стопами смерти всплыло перед глазами.
- Да вы же меня отправляете на верную смерть, - ответил я взволнованно польскому вахмистру, свободно говорившему по-русски.
- Что же делать, - сказал вахмистр, - у нас есть распоряжение возвращать всех беглецов обратно.
- Да, но я особый беглец, я участвовал в восстании, меня немедленно же расстреляют, потому что приказ о моей поимке разослан по всей России всем чекистским отделениям. Слушайте, у меня есть еще царские рубли, я готов вам заплатить, я готов потерять все, лишь бы не возвращаться. Подумайте, как вы можете мне помочь, я вас умоляю разрешить мне остаться в Польше.
Вахмистр нахмурил свой лоб, брови его почти соединились. Он опустил глаза и, подумав несколько минут, едва слышно сказал:
- Хорошо, что у вас есть? Посмотрим.
Я вынул оставшиеся у меня царские деньги...

- Я могу вам часть из них отдать, устройте мне размен.
Вахмистр быстро мне их разменял на польские деньги, но дал только 1\4 их настоящей стоимости. Мне пришлось согласиться на это, ибо я понял, что это был откуп от грозившей мне опасности.

На ночь мне дали возможность отдохнуть, а утром отправили в районное жандармское управление в селение Столбцы. И тут снова ^не заявили, что отправят обратно в Россию. Ни мои просьбы, ни даже угрозы покончить самоубийством не помогали. Поляки видели, что я был «гол как сокол», что с меня ничего содрать нельзя, и поэтому моя личность их не интересовала.
В конце концов, после длинного разговора с начальником, мне удалось его убедить отправить меня дальше в тыл, предварительно послав меня в распоряжение контрразведки, которой я мог бы передать множество секретных вещей о советской России.
Я увидел, что без этой лжи мне несдобровать и что эта ложь поможет мне уехать отсюда подальше в тыл, подальше от границы. А там снова что-нибудь придумаю.
Начальник жандармского управления, очевидно, поверил моим доводам и отправил меня дальше в Барановичи. Везли меня под охраной, как преступника, но я все же был рад, что моей охраной не были опричники советской власти.

В Барановичах меня поместили в карантин, где я провел несколько дней, а потом перевели в другое помещение, напоминавшее мне тюрьму, причем при переводе меня поставили в известность, что с первым отходящим эшелоном я буду отправлен обратно в Россию. Я понял, что чиновник, которому было поручено мое дело, заранее знал, что от меня никакой взятки получить невозможно, а потому ему я не был интересен. Я понял, что снова надо действовать энергично и что потеря вр'емени грозит мне действительно возвращением в Совдепию.
Поэтому я принял решение бежать из тюрьмы.
Подробно ознакомившись в течение дня со всеми возможностями, где лучше всего исчезнуть незаметно, без опасения быть пойманным караульными постами, и убедившись, что охрана очень слабая, я ночью, выбрав подходящий момент, бежал, благополучно перебравшись через все ограды.
Я решил идти прямо к православному священнику города Барановичи, рассказать ему все и просить у него помощи. Я был у него уже рано утром и встретил в священнике очень отзывчивого человека, который мне сразу посоветовал обратиться к одному русскому коммерсанту, проживавшему здесь же, в Барановичах, и имевшему хорошие связи с различными начальствующими лицам и польского управления. Его фамилия Назаревский. Я сразу же отправился к Назаревскому, который обещал немедленно же поговорить с начальником польского гарнизона, генералом русской службы Билевичем.
Случаю было угодно, что именно этот генерал Билевич всю Великую войну прослужил вместе с моим отцом в Московском окружном интендантстве. Узнав от Назаревского фамилию, он сразу же вспомнил свою совместную службу с отцом и отдал распоряжение поместить меня в концентрационный лагерь для русских офицеров.

Через некоторое время генерал Билевич был смещен со своей должности, и меня снова перевели обратно в ту тюрьму, из которой я бежал. Несмотря на то, что в это время из Ревеля (Эстонии), где проживали мои родственники со стороны моей матери, уже были присланы необходимые бумаги для въезда в эту страну, поляки меня не выпускали. Даже больше того, вся переписка, приходившая на мое имя, поляками перехватывалась и мне не передавалась. Об этом я узнал значительно позже, когда уже был на свободе.

Но решение спастись во что бы то ни стало не покидало меня.
Из так называемой тюрьмы людей, с разрешения, стали довольно свободно выпускать на улицу. Получив такой отпускной билет, пошел к начальнику местной полиции и стал ему врать о моих связях с высшими польскими военными чинами, в доказательство чего привел заступничество генерала Билевича, и пригрозил, что устрою большой скандал, если меня еще будут держать здесь, в Барановичах.

Начальник полиции встрепенулся и поверил моим словам. Он немедленно отдал распоряжение о моем освобождении, и я сейчас же, не медля ни одной минуты, по железной дороге выехал из Барановичей в Варшаву.
Я заработал кое-какие деньги во время моего пребывания в русском офицерском лагере. Оттуда я ходил на железнодорожную станцию и работал, как носильщик вещей. На эти деньги я смог купить билет до Варшавы.

В Варшаве я оставаться не хотел. Мне нужно было ехать дальше, чтобы укрыться от властей, которые, я боялся, могли еще всполошиться, случайно раскрыв мою ложь, которую я им преподносил.
Тут же на вокзале мне удалось продать мое штатское пальто и все мое белье. На вырученные от этого деньги я купил себе билет на Данциг. Данциг считался свободным городом, и виза туда не требовалась.
Освобожденный теперь от всяких вещей, я налегке сел в поезд, который шел до пограничной станции Тшев. И тут снова пришлось поволноваться. Когда я вышел из вагона, ко мне подошел агент тайной полиции и меня арестовал. Но к вечеру меня уже выпустили, так как выяснилось, что это было недоразумением, и меня приняли не за того, кого искали.
Из Тшева я выехал в направлении на Данциг. Должен сказать, еше в Барановичах я встретил одного немца-колониста, который участвовал вместе со мной в Волжском восстании. Он мне рассказал, что проживает недалеко от Данцига в селе Грос-Лихтенау, и даже приглашал ехать к нему.
Поэтому я до самого Данцига не доехал, а слез на станции Грос-Лихтенау и отправился разыскивать моего старого знакомого.
Погостив у него несколько дней, я успел отдохнуть и привести себя немного в порядок и вскоре решил продолжать мой путь на Данциг. Пришлось попросить немного денег, чтобы выехать, так как у меня уже ничего не оставалось.

В Данциге мне пришлось немного поскитаться. Не имея денег, я не имел возможности остановиться в гостинице, и мне пришлось ночи проводить на улице, устраиваясь на ночлег, как попало. Я даже не был в состоянии купить себе еду и должен был голодать. Но, к счастью, случай снова мне помог. Я встретил совершенно случайно, бродя по улицам, одного знакомого, которого я знал еще по Саратову.
Он взял меня на свое попечение, пока я не списался с моими родственниками, проживавшими в Берлине (моим дядей, старшим братом моего отца). Между прочим, этот господин хотел меня даже приютить у себя, но его квартирная хозяйка, чопорная немка с чисто немецким гостеприимством, отказала принять такого оборванца, и поэтому мне пришлось и дальше ночевать на данцигских бульварных скамейках..

.Уже через несколько дней я получил первое письмо от моего дяди в Берлине. В этом письме мой дядя указал мне адрес одного господина в Данциге, который снабдит меня деньгами и поможет мне получить визу в Германию. Конечно, я сразу же к нему обратился и, получив деньги, смог остановиться, хотя и в дешевой, но все же гостинице и самостоятельно пообедать и поужинать.
Вскоре мне была выхлопотана виза, и я уехал в Берлин.

(От Редакции: Воспоминания Георгия Константиновича Бореля составлены по его письмам и отдельным записям его старшим братом, Михаилом Константиновичем Борелем (1895 - 1979), штабс- ротмистром Лейб-Гвардии Уланского Е. И. В. полка.

Г. К. Борель родился в Саратове в 1903 году. Учился в Реформаторском училище в Санкт-Петербурге. После эмиграции из советской России, в 1921 году направился в Берлин. Через два года переехал в Белград, где жила семья брата Михаила.
В Югославии, благодаря знанию немецкого и французского языков, устроился на работу чиновником на медном руднике «Бор», эксплуатируемом французской компанией, затем на руднике «Ртань». Во время Второй Мировой войны, спасаясь от Титовских партизан, напавших на рудник, Г. К. Борель с женой и ребенком вынужден был перебраться в Белград. Там он вступил в ряды Русского Корпуса на Балканах и, в чине поручика, служил переводчиком при командире Корпуса генерале Штейфоне.
Затем, в конце 1942 года, с семьей уехал в Берлин к родственникам. В Берлине работал на фабрике.
Спасаясь от бомбардировок и наступающих частей Красной армии, Г. К. Борель с огромными трудностями добрался до юго-западной части Баварии, которая в 1945 году была занята Американской армией. Здоровье его, пост всех испытаний, было подорвано, и Г. К. Борель скончался в лагере Ди Пи «Зонтхофен» в начале 1946 года.)


 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
updated: 03.06. 2006