L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

СУДЬБА ПОКОЛЕНИЯ


см. на этой странице статьи - размышления о судьбах русской эмигранской молодежи
Мария Беляева - Внуки изгнания. Н.Козякин - Наше поколение
Н. Февр - Солнце восходит на западе А. Казанцев - Третья сила

 
 
«ВНУКИ ИЗГНАНИЯ».
Россия, Зарубежье и эмигрантская молодежь 80-х годов»
Мария Беляева
Из журнала "Кадетская перекличка" № 24, 1980г.

(Доклад, прочитанный 3 сентября 1979 г., на Втором Съезде Русской Православной Общественности Западно-Американской Епархии, в Ангвине, Калифорния).

Эпиграфом к моему докладу я взяла четверостишие одного молодого поэта эмигранта, нашего поколения, чтобы подчеркнуть основную мысль того, что я имею сегодня вам сказать.
Когда говорят об эмиграции, обыкновенно не делают различия между поколениями, жившими в России, и поколениями, уже родившимися за ее пределами. Говорят о первой и второй эмиграции, теперь уже и о третьей, а если вообще говорят о русских людях, рожденных в чужих краях, то почти всегда с ужимкой, с мысленной или прямо высказанной оговоркой, что мы русского происхождения — но как-то не совсем русские по духу, или по взглядам. Такое мнение, конечно, распространено у жителей стран, принявших наших отцов. Думаю, что каждому, здесь присутствовавшему, который получал образование в Америке, не раз приходилось объяснять недоумевающему товарищу или учителю, что, хотя он родился в Австрии, в Китае, в Австралии, в Чили, он все-таки русский, во всяком случае не простой американец, и даже не американец «через черточку», как принято здесь обозначать себя, скажем, итальяно- американцам, поляко-американцам и другим группам. Так говорим все мы, даже когда в глубине души сами не полностью верим утверждаемому. Все дети из русских православных семей, да и многие дети наполовину русские, испытали такое чувство отчужденности, или, по крайней мере, обособленности, вырастая, воспитываясь и устраиваясь в американской среде.

Феномен эмиграции, вернее, русской эмиграции, эмиграции по убеждению, а не по материальным причинам, по разному отразился на поколениях, после катастрофы 17-го года. Хотя первоначальные различия, отличавшие эмиграцию старую, Белого Движения, от новой, выросшей уже под советской властью, за десятки лет их общего пути стерлись, различия, отличавшие поколения, выехавшие за границы России, от поколений, родившихся уже вне ее, не только стерлись, но во многих отношениях стали сложней. Цель моего доклада, во-первых, изложить факты, отличающие молодое поколение от старшего, во- вторых, уточнить, насколько возможно общие стороны положения нашего поколения в его окружении и его к нему отношение, в-третьих, попробовать определить будущее развитие этого положения и повлиять на него.
Каждое десятилетие, каждое поколение приносит с собой какие-то, хоть небольшие, перемены в настроении, мировоззрении и, попросту в быте народов, личностей, всего человечества. В этом ход истории. Поэтому, естественно, что каждое поколение в какой-то степени отличается от предыдущего — без этой разницы, этого удаления, мировое творчество лишилось бы одной из своих основ и главных тем.
За последние пятьдесят лет, когда общества цивилизованного мира пережили колоссальные перемены в политических, социальных, технических сферах, сопровождаемые коренными потрясениями религиозных, моральных и эстетических принципов и норм, когда эти перемены и потрясения продолжаются с усиливающейся скоростью, те естественные расхождения в опыте и мнениях, которые всегда существовали между отцами и детьми, увеличились и усложнились. Если добавить к этому, допустим, не очень большому расхождению между поколениями, переживаемое всей эмигрантской молодежью чувство отчужденности, вернее, неприкаянности, то что по-английски можно было бы выразить словами "поt Ье1опgiпg", среди американского окружения, то положение нынешней русской эмигрантской молодежи, уже третьего поколения беженской России, внуков тех первых гонимых, становится в своих исторических очертаниях уникальным, а в бытовых сторонах — невыносимым.
Когда я думаю о первой эмиграции, мне представляются пароходы, ушедшие в 20-м году из Крыма, направленные к далеким, неизвестным берегам. Вторая эмиграция — толпы, бежавшие через фронтовые линии, бесконечные эшелоны, катящиеся на Запад, под обстрелом. Мысли, надежды, вся последующая жизнь и тех, и других устремлены на родные, покинутые края. Наше же, молодое поколение эмиграции — небольшой пароходик, со всеми удобствами, заблудившийся в безбрежном пространстве, не знающий, где его пристань — на незнакомой родине, или в известных, но чуждых нам краях. Что для нас Россия? Отцы и деды наши унесли о ней воспоминания, массу деталей бытовых, память о родных и близких им людях. А мы знаем Россию всего лишь по картинкам, по сухим, часто враждебным, источникам, по нескладным, сказочным повествованиям.
Русские беженцы никогда полностью не почувствуют себя за границей «дома», сколько бы лет они ни прожили в одном, в нескольких городах. А мы здесь родились, здесь и учились, здесь работаем; у нас друзья и женихи, и семьи есть среди нерусских. Нас не всех тянет в Россию; вопрос о своевременном возвращении туда нас волнует — как его разрешить, когда нам с детства известны мечты родителей, идеал эмигрантский о всеобщем возвращении на родину, а нам трудно даже подумать о добровольном отказе от хороших условий жизни, которые почву — и когда уже третье на ней стоит, трудно подумать, что от нее придется отказаться.
Многие из нас уже решили, что не вернутся в Россию, если она освободится, а остальные, по крайней мере, серьезно задумывались над этим вопросом. И, конечно, если мы уже готовы к тому, что будем жить здесь, в Америке, то нас затрагивает внутреннее обеспечение этой страны, устройство наших карьер, воспитание молодой семьи для жизни в Америке, а не в какой-то эфемерной России. Вопрос о возможном возвращении особенно обостряется сейчас, когда многие утверждают, что приближаются дни выбора, когда в свободную Россию смогут переселиться не примирившиеся с коммунизмом эмигранты.

Вторая точка, с которой молодежь эмиграции начинает отрываться от старшего поколения — вопрос языка. Мы часто слышим от более пожилых людей упреки в том, что мы мало и плохо говорим по-русски. В этом видится как бы главная черта предательства — отречение от родного языка. Сами же мы чувствуем, что нам трудно говорить по- русски, у нас проскальзывают то американская интонация, то неправильно поставленные фразы и тяжелый акцент. Мы ходим в церковь и не все понимаем, что слышим. Мы мало знаем Россию историческую и современную, потому что нам тяжело читать по-русски. Мы думаем по-английски, сны нам снятся по-английски, и мы сами быстро соглашаемся со старшими, что мы уже неполноценные русские, выродившиеся, ассимилировавшиеся, чуждые эмиграции и ее тревогам, чуждые русскому народу и его переживаниям.
Боже мой, кому же мы не чужды? Мы дружим с американцами, но почему-то и с ними нам нередко скучно, они нам кажутся пустыми, удивительно наивными, их образ жизни нам противен, хоть и соблазнителен. Выходит, что мы ни к кому не пристали. Как часто это чувство у нас выражается в горечи, цинизме и злобе на самих себя, на наших родителей, которые нас воспитали такими, на эту же несчастную Россию, которая не дает нам покоя.
Огромное моральное и духовное бремя несет третье поколение русской эмиграции. И не с кем нам его разделить, как друг с другом. О наших ранах никто не знает; они прикрыты блестящими успехами, баснословным благополучием, а часто и неплохо разыгранным безразличием, за которым мы прячемся от до боли раздирающей действительности.
Мы все отказывались и отказываемся от России, только потому, что мы не умеем совместить несомненной нашей русскости с жизнью на богатом возможностями Западе. Но разве эти полярности так несовместимы. Необходимо ли всегда видеть противоречие в человеке русском по духу и в человеке, выросшем вне России, особенно на Западе? Я считаю, что категорически, безусловно — нет. Почему-то у нас, русских, всегда относились с подозрительностью к русским же, жившим на Западе, любившим его или им интересовавшимся. До какой-то степени, эта подозрительность обоснованная, воспитавшаяся на уроках истории? Россию Запад не особенно любил и не любит. Западные течения принесли России много вреда. Но непозволительно сваливать то зло, которое во всех нас есть, которое причинило русскому народу огромное горе, на какие-то отвлеченные внешние явления, действия тайных организаций, или исторические течения.
Можно любить русскую землю, не будучи прикованным физически к ее почве — это доказала сама эмиграция, и это как раз свирепо отрицает советская власть, нелепо утверждая, что эмиграция, включавшая таких исключительно одаренных людей, как Бунина и Шмелева, Стравинского и Рахманинова, не вывезла из России ни капли таланта, так как все гениальные русские люди гениальны только потому, что дышут русским воздухом, а не французским. Вспомним Гоголя, прожившего, по собственному желанию, около семи лет в Риме, где он написал самые вдохновленные свои строчки о России.

На мой взгляд, первый русский эмигрант по духу и настроению — Тургенев, проведший почти всю свою жизнь во Франции, из-за беззаветной, безответной и самоотверженной любви к одной женщине, которая, быть может, и не заслуживала такой преданности. Тургенев всю жизнь писал только о России и только для нее, с неимоверной нежностью описывая ее природу и ее народ. Вместе с Достоевским он понял, охватил и увековечил целую эпоху России в преддверии к революции.
А если отступить еще немного дальше, к русским людям Екатерининской эпохи и Пушкинского Золотого Века, то можно вспомнить, что вся русская знать говорила по-французски; многие считали, что по-французски даже молиться красивее. Образованный человек еще говорил по-английски, по-немецки. На родном же языке грамотности от него не требовалось. Теперь мы возмущаемся таким предрассудком, но разве можно справедливо сказать, что те люди — герои Отечественной войны, генералы; министры, дипломаты России; дворяне, строившие многочисленные храмы, жертвовавшие на ополчение двенадцатого года, породившие Пушкиных, Грибоедовых, Хомяковых, Тургеневых, Толстых — можно ли сказать, что они не были русскими? Можно ли упрекнуть мученически погибшую нашу Царскую Семью в том, что между собой они говорили по-английски? Разве это умаляет их подвиг, их жертву?
Я хочу обратить ваше внимание: с какой близорукой точки зрения мы смотрим на наше национальное достояние. Знание только русского языка не есть ключ к русскости. И стремление вернуться в Россию само по себе не заключает в себе русскости. Наша Россия в сердцах наших. Наша родина в ногах наших, по какой бы почве они ни ступали. Что бы мы сами и наши родители и наши друзья ни думали, мы все равно русские. Что же это значит? В чем это выражается? Это значит, что нас всегда будет тревожить положение русского народа, а, тем более, пока он страдает. Это выражается в том, что мы, русская эмигрантская молодежь, между собой чувствуем больше близости и имеем больше общего, чем среди американцев, почти без исключения.
Мы — русские. Наш быт, опыт, радости и страдания, грехи и подвиги, и все достижения сотен поколений русских людей вошли, в сосредоточенном виде, в состав каждого из нас — — в состав, во- первых, духовный, в состав умственный и даже физический. Пусть нас не смущает то, что в Америке нет такого же настроения, я не скажу, национального, а, скорее, родового, чувства причастности к нескольким поколениям предков, многое испытавших и, тем самым, неразлучно связанных. Что значит в истории человечества 200 лет, когда одно татарское иго длилось дольше? Смешно даже смотреть на самоуверенность, с которой американцы считают, что нынешний государственный строй сохранится вовеки без перемен. Америка — страна новая, искусственно созданная уже по прошествии главных эпох рождения западных наций. Америка — страна в самих своих истоках составленная из множества небольших сект, взаимно ненавидящих друг друга, а впоследствии из безконечного потока различных народностей, ищущих лучших материальных условий. Не удивительно, что среди американцев преобладает чувство раздробленности, а не единства. Мы не должны видеть в этом примера. Да и справедливо ли вообще мое суждение об Америке, если посмотреть на приверженность к местной истории, местной культуре и местному превосходству, которое мы встречаем на юге США, или в так называемой Новой Англии? Факт тот, что США еще не пережили таких тяжелых потрясений, из которых бы народ вышел с чувством единства.
(Именно об этом и говорил президент Картер в своей речи о нефтяном кризисе два месяца тому назад. Он указывал на недостаток сплоченности и дисциплины в американском обществе, в сущности, повторяя критику Солженицына в 1978-м году).
Но сегодня Америка интересует меня всего лишь как пример явления противоположного русскому. Мы должны помнить, что появлением на свет, воспитанием, судьбой каждого из нас мы обязаны невероятнейшему стечению множества случайностей, то есть конкретному осуществлению понятия, которое принято называть Промыслом Божиим.
Это значит, что каждый из нас не был бы тем, что он есть, если бы его предки и деды не участвовали бы в междуусоб-ных распрях, не ходили бы на богомолье в Лавры, не пережили бы татарского ига, не бились бы на Калке, под Полтавой и на Бородинском поле, не участвовали бы в Белом Движении, не голодали бы на чердаках эмиграции, и даже проще не пекли бы куличей и не водили бы хороводов, потому что ничто, существовавшее на свете от самого его сотворения, не пропало бесследно, а, наоборот, пошло на создание одного огромного целого. Назовите это историей, цивилизацией, эволюцией или вообще жизнью, чем хотите, только не думайте, что мы можем отрешиться от этого наследия, полнота и смысл которого раскроются лишь на Страшном Суде Господнем. Современный мир не может отказаться от прошлого, создавшего нынешний его облик. Так же и мы не можем отказаться от России, потому что она сама уже в нас.мы себе создали.
В окружающей нас среде, в которой нам хорошо живется и где мы, допустим, намерены остаться, мы видим потрясающий моральный упадок, сильный упадок в области просвещения, безразличие ко злу, политический хаос, экономический беспорядок, опасное напряжение среди бедных частей населения, в общей сложности — довольно неопределенное будущее. Можем ли мы с полной уверенностью сказать, что та обновленная Россия, о которой мы третий день говорим, нам, лично, никогда не будет нужна?
Что нам дал Запад? Обеспечил нам жизнь, предоставил возможность учиться и работать, молиться Богу, встречаться, высказываться, путешествовать — стать каждому тем, кем его совесть и способности определят. Мы обязаны Америке за возможности, которые она нам дала — но на этом ее роль кончается. За результат она не отвечает: посмотрите только, сколько здесь несчастных наркоманов, да и попросту пустых, жестких людей, выросших в тех же условиях, как и мы. Тем более, за положительный результат благодарить Америку нечего — если положение американских граждан русского происхождения находится на высоком моральном и материальном уровне, то эта заслуга наших родителей и нас самих. Здесь совершенно не причем наше русское происхождение. Все то хорошее, лучшее, что в нас есть — русское. Оно вышло из России, в изгнание — за это мы в долгу перед дальней родиной; этим мы обязаны ей и ей одной. Именно потому мы русские.

Начнем с того, что мы верим в Бога, что мы хотим бороться со злом, что мы не можем безразлично смотреть на беззакония и несправедливость, что у нас возвышенное понятие о жизни, что в мелких и больших горестях мы терпим и надеемся, что переживаем наши недостатки и стремимся быть лучше. Это драгоценное зерно добра дала нам наша Православная вера, в которой нас воспитали наши русские родители. От них же мы унаследовали чувство честности и порядочности, требовательности к самим себе, жертвенности в общественных делах, чувство ответственности за младшего, за несчастного, за пришибленного, знаменитое русское великодушие — все то, что принято называть русской душой, то, что я хотела бы назвать точнее русской совестью. Это наследие, к которому мы должны прислушиваться и которое мы должны развивать в себе.
Кто бы мы ни были, нам всем, третьему поколению русских, живущих в Зарубежье, нужна свободная Россия. Нужна хотя бы потому, что нужна она всему миру, живущему под угрозой атомной войны, живущему в бессилии перед голодом, беззаконием, ненавистью и страхом, и управляемому безумцами, ставящими личные и партийные интересы выше интересов человечества. Нужна нам свободная Россия еще и потому, что мы все любим ее.

Да, все, даже те, которые совсем не говорят о ней, не говорят на ее языке, те, которые не будут приносить себя за нее в жертву — одним словом, те, которые еще не знают ее, — но любят Россию.
Разве кто-либо из нас или из них совершенно не любит и совершенно безразличен к нашей Православной Пасхальной заутрене, ко всем обычаям, сопровождающим наше празднование Пасхи Господней? А ведь это не пустой, сентиментальный символ — это самая суть России, лучшее, что можно извлечь из нее вообще.
Кто из нас не любит своих русских родителей? Своих русских друзей? Кто из нас не любит самого себя, вернее, лучшего в самом себе? Кто из вас сможет мне сказать, что он не любит России, когда она сама живет в нем?
Так как когда-то, а мы верим, и ныне, русский народ носил в себе самого Христа, так и я вам всем здесь утверждаю, что эмиграция вынесла в себе Россию, несет ее ныне и будет нести, пока не удостоится, по великой Божией милости, вернуть ее всему русскому народу, народу, который отрекся от нее, когда отрекся от Царя, попрал ее вместе с иконами, которыми мостил улицы, продал ее, вместе с несметными ее сокровищами западным расхитителям, и пустил, вместе с эмиграцией, по миру.
Шестьдесят лет, три поколения, российские изгнанники скитаются по свету, исполняя подвиг и нося с собой дар, Богом данный. Подвиг и дар тот — любовь к России. Шестьдесят лет страдает русский народ, искупая тяжкие свои грехи. Но ведь страдания бывают разные — есть страдание заслуженное, искупительное и есть страдание закаляющее, созидающее.
Мы видим сейчас, как страдание на нашей родине меняется в характере; страдание животное, бессмысленное и неосмысленное, заменяется страданием сознательным, деятельным, страданием за торжествующую Истину. Так и у нас должно быть. Любовь слепая, подсознательная, но всегда серьезная, а главное, бездейственная, должна уступить любви деятельной, самоотверженной разумной.
Я пришла сюда сегодня, чтобы позвать вас — тебя, Володя, тебя Наташа, тебя Вера, Лена, Коля, тебя, Сережа, тебя Георгий, Мася — к воинствующей любви. Она имеет две стороны — абстрактную и конкретную. Объединяет их одна цель — НЕ СЛУЖИТЬ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ. Ведь наша русская эмиграция, своим малодушием, склоками, скептицизмом и бездействием только помогает разрушительным действиям безбожников, стремящихся уничтожить все хорошее в русском народе.
Сила эмиграции в ее непримиримости с незаконно захватившими власть в России. В этом отношении мы еще не потеряли значения. Но теперь, когда мы видим наростающий рассвет, одного того, что мы вообще нашим существованием отвергаем законность коммунистической власти — мало. Мы можем и должны сделать больше. Даже если мы приняли решение никогда не возвращаться в Россию, не значит, что мы хотим, или даже имеем право, как верующие христиане, забыть русский народ в темницах и в заключении.
В чем должна выражаться наша любовь к России? Во-первых, в нашем духовном переживании. Мы сострадаем русскому народу. Это значит, что мы страдаем вместе с ним. К этому стремиться не надо; эта боль всегда в нас, но ее не надо бояться, ей надо посмотреть в глаза, узнать ее и осознать.
Мы должны различать, где в русском человеке добро и где зло, признать нашу общую вину и каждому в ней каяться. Мы должны отойти от эмигрантских споров, от эмигрантской робости, от чрезмерной эмигрантской опасливости, относящейся ко всякому положительному явлению в России с подозрением и недоверием.
Мы не должны поддаваться малодушию, неверию и цинизму, а напротив, пытаться укрепить в себе и друг в друге бодрый дух и крепкую веру.
Каждый из нас должен, по мере своих возможностей, все ближе и ближе знакомиться с нашим народом в Советском Союзе и в Зарубежной России. Каждый из нас должен, на первом месте, стать больше православным. Наш ответ на духовное перерождение русского народа не может быть иным, мы должны идти общим путем. До сих пор и дороги, и возможности наши были разные, но уже теперь они должны слиться. Когда-то нам напоминали молиться за Россию — теперь нужно призывать всех молиться и поститься вместе с ней.
Дорогие друзья! Я говорю об идеалах, которые нам всем дороги, но на которые мы привыкли смотреть, как на недостижимую вершину. То же самое нам когда-то говорили родители, что сгинет советская власть, будет Россия. И вот теперь мы видим, что эта фантастическая мечта сбывается. Это происходит на наших глазах. Как нам не верить, что русский народ перерождается, когда это в нас самих происходит? Там люди борются, жертвуют собой, там в лагерях постятся, там Бога ищут — а мы что делаем? Чем мы помогаем им, себе? Я предлагаю вам, молодежь, объединиться и заняться деятельной помощью русским людям.

1. Мы будем говорить по-русски. Это небольшой, но очень ценный подвиг. Во-первых, он помогает нам сохраниться русскими эмигрантами, а, во-вторых, он открывает нам возможность контакта с русским народом в Советском Союзе. Нам необходимо читать и распространять материалы о прошлом и настоящем России. Для этого следует трудиться над языком, который является для нас орудием и оружием.
2. Мы будем поддерживать духовно-национальное движение в России и Зарубежье. Опять-таки, это сводится к деятельной поддержке и чтению таких журналов, как «Русское Возрождение», «Ортодокс Монитор», «Вестник РХД», «Нового Журнала» и других органов, оказывающих поддержку русскому народу, борющемуся за веру и свободу.
3. Мы будем помогать просвещению иностранцев, поддерживая таких выдающихся людей, как Гекри Дэйкина, издающего за личные средства массу материала о гонениях на верующих христиан в России. Пример г. Дэйкина, нерусского и неправославного, должен нас всех пристыдить. Представьте себе, сколько могли бы сделать двадцать человек, если один уже так много сделал. Материалы, издаваемые им на английском языке, всем доступны; их следует читать и распространять
4. Мы возобновим поддержку заключенным Игорю Огурцову, Владимиру Осипову, Александру Огородникову и другим нашим духовным вождям, страдающим в лагерях и тюрьмах Советского Союза. Помочь им может каждый, хотя бы тем, что напишет им открытку с выражением поддержки. Если бы начальники лагерей увидели, что таких людей поддерживают тысячи людей за границей, они бы относились к ним лучше, так как советская власть еще не безразлична к мнению Запада. Кроме того, мы должны все о них молиться и помнить их подвиг.
5. Мы организуем поддержку Православному Делу, распространяющему духовную литературу в России. Как нам стало известно от людей, приехавших из России, рассылка материалов по частным адресам не является угрозой для адресатов. По советскому закону, ответственности они не несут. Просьбы же о духовной литературе все время усиливаются, отражая огромную духовную жажду русского народа.
6. Мы будем чаще встречаться, чтобы сохранить и усилить между собой чувство сплоченности, общего опыта и общих стремлений. Многие из вас слышали о том, как удачно прошел съезд в Торонто. Другие уже о том, что Четвертый Все-зарубежный съезд Русской Православной Зарубежной молодежи намечается на 1981-й год в городе Сан Франциско.
Нам предстоит огромная работа по подготовке к Съезду. Дела найдется для всех, и мы должны заняться им немедленно. Забудем всевозможные деления, которые между нами могут существовать. Мы должны объединиться, и не на основах политических, а на основах общих, культурных, во главе которых стоит наше общее Православие. Не гадайте о том, когда воскреснет Россия — через сто, через десять, через пять лет. Я верю, что скоро. Подумаем лучше о том, сколько нам осталось жить — пятьдесят лет, тридцать, десять — а, может быть, меньше? Не тратьте вашей жизни на несчастные телевизоры и обеды. Живите высшим, живите лучшим и послужите ему, кто как может. Когда я начала готовить доклад для этого съезда, я собиралась говорить о Владимире Набокове, писателе-эмигранте, которого русская эмиграция, к несчастью, мало знает. Почти все его осуждают, даже не прочитав полностью ни одного из его произведений. Набоков же в своем творчестве лучше кого-либо выразил переживания, всю тоску эмиграции. И вот, в надежде, что я смогу возбудить к нему интерес среди молодежи, которая почерпнет в его произведениях очень многое о России и о себе, а также чтобы напомнить нам всем, как необходимо нам побольше читать свое русское, эмигрантское, читать Зайцева, о котором нам так прекрасно говорил о. Павел Грибановский, читать Бунина, Тургенева, Пушкина и Набокова. Я хочу закончить мое выступление чтением трех стихотворений Набокова. Первое, написанное в 1944-ом году, скажет вам многое о его взглядах.

Второе было написано в 1928-ом году: И, наконец, от 1937 года: Вот, как нужно любить Россию

Мария Беляева


НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ.

Н. Козякин
Из журнала "Кадетская перекличка" № 25, 1980г.

Давно уже А. Н. Родзевич предложил редакции напечатать в журнале статьи о нашем послереволюционном поколении. Конечно интересно бы было рассмотреть и осветить жизнь всего поколения во всероссийском масштабе, но этот труд нам не под силу т. к. потребовал бы создания исследовательского института и доступа исследователей к тем архивам, которые еще для них не открыты. Поэтому, принимая его идею мы ограничиваем ее только поколением изгоев, покинувших свою родину после революции. Однако мы не можем совершенно обойти молчанием ту часть нашего поколения, оставшегося в России, жертвы которого были неисчислимы, также как и жертвы творческой части их отцов.
Молодежь, воспитанная на традициях старой России, сидевшая еще, в момент революции, за ученическими партами и встретившая на самой заре своей жизни болтливый и беспомощный февраль и насыщенный ненавистью октябрь, было сметено с русской арены. Большинству доступ к образованию был закрыт, многие сломали свою жизнь в колониях беспризорных или были причислены к ново-созданному сословию «лишенцев». Пришедшие к власти варяги направили все свои усилия к обезглавлению русского народа. И до сих пор экономический уровень его жизни ниже уровня жизни других народностей, населяющих Пределы СССР или входящих в его орбиту. И теперь еще он лишен права свободного выезда заграницу и преследуется за малейшее проявление русского возрождения. Как следствие ограничений и экономических лишений, согласно последней переписи среди русского населения резко упал процент рождаемости, находясь сейчас на грани угрожающей его вымиранию.
Очень характерен новый анекдот, недавно перешедший границу Советского Союза: К очереди, столпившейся перед мясной выходит заведующий и предлагает татарам идти домой, т. к. баранина уже распродана. Через некоторое время он объявляет, что евреи могут уходить, т. к. куры все распроданы, и наконец, обращаясь к русским он сообщает, что все кости уже распроданы и русским незачем дольше стоять в очереди. Видимо и поколение наших современников, вышедшее на смену лишенцев из народной толщи все еще лишено свободного развития. Но об этой части нашего поколения мы мало знаем, судить его действия не можем и. Поэтому, в ожидании статей компетентных лиц, ограничиваем свой поиск его заграничной ветвью.

У каждого поколения есть свой лейт мотив, определяющий его жизнь и деятельность, музыка которого основана на идеалах, верованиях, надеждах и творческой устремленности данного поколения. Его же судьба и значимость зависят от его умения откликнуться на призыв эпохи и его исторического и социального момента, а способность приложить «философию поколения» к практическим целям поможет создать гармоничное творчество нации. Когда идеалы поколения интенсивны, оно полно энтузиазмом творчества, и имеет перед собой светочь будущего — не закончена еще жизнь поколения, оно еще движется вперед и продолжает творить. Когда же порывы становятся рассудительными, идеалы умеренными — у поколения остается только прошлое, творчество его исчерпано и на смену ему приходит новое поколение. Этим и определяется временной промежуток в который укладывается жизнь одного поколения.

В условиях эмиграции этот промежуток оказался не связанным с нормальным в иных условиях физическим периодом творческой жизни поколения, протянулся от конца двадцатых годов, когда закончилось становление зарубежного поколения, почти до наших дней. Объясняется это, вероятно, тем, что на протяжении всего этого периода времени «философия поколения» оставалась неизменной, подвергаясь лишь незначительным колебаниям, обусловленным внешними причинами. Вторая мировая война оказала влияние скорее ка тактику и стратегию действий и, за малым исключением, не изменила основных стремлений поколения.

Изучение необычайного исторического явления, известного под названием «первая эмиграция», которая, после начальных трений, основательно переплелась со «второй», будет очень затруднено тем обстоятельством, что хотя она и документировала очень обстоятельно эпоху Первой мировой и гражданской войн, она была весьма небрежна в сохранении исторической памяти зарубежья, что особенно относится к нашему поколению. Под нашим поколением мы подразумеваем тех, кто оказался в эмиграции в юношеском возрасте или родился вне пределов России и продолжает считать русскую культуру своей культурой и отечеством Россию. Старшее поколение больше побеспокоилось о мемуарной бытовой литературе, оставляя будущим исследователям значительный материал, по которому они смогут установить не Только миропонимание того поколения, но и ту среду и быт, в которых протекала его жизнь. Зарубежное поколение это забыло сделать.
Нам кажется, что весь исторический период интеллектуального существования первой эмиграции представляет собою феномен, уже потому, что, начиная с конца двадцатых годов в ней почти мирно существовали два поколения. Отцы и дети. Вначале отцы доминировали. Дети, начавшие с «ничего», зализав раны гражданской войны и великого исхода, заканчивали образование и начали, осмысливая происходящее, искать свое место среди обломков прошлого. В этот период и началось становление нашего поколения, окрепшего уже на чужбине. К чести поколения следует сказать, что только незначительная часть его избрала путь ассимиляции. Основная же масса, сохранив свою приверженность России, вступала первыми робкими шагами в жизнь, окруженная со всех сторон раздорами поколения российского краха и выходила на тернистую российскую дорогу в необычайно тяжелых условиях.
Поистине можно считать чудом, что зарубежное поколение, названное Варшавским «забытое поколение», не исчезло в небытие.
В наследство от предыдущего поколения мы получили абстрактную любовь к уходящей в туман времени России почти без всякой практической возможности служить ей и жить для нее и очень не абстрактное недоумение почему наша жизнь сломалась не успев расцвести. Старшее поколение в своем разочаровании все глубже и глубже уходило во взаимные обвинения в совершенных и кажущихся ошибках, что конечно не могло привлечь нас к ним. Их взаимные нападки звучали нам как самооправдание, а не как призыв к служению и будущему строительству. Тот факт что ки одно из политических направлений прошлого не сдало практического испытания также располагал нас к осторожности. Старые политические партии не имели пополнения.
Одно только белое воинство, оставаясь крепко спаянным, продолжало вести активную борьбу с покорителями российского народа и верить в весенний поход. И мы потянулись к ним.
Но годы шли, весны сменяли одна другую, деятельная борьба с гибелью генералов Кутепова и Миллера утихла, головы все ниже склонялись под бременем лет и наш первый порыв сменился у многих желанием построить вначале самих себя, чтобы потом служить России по своему разумению. Университеты Европы захлестнула волна русской молодежи. Это был первый правильный шаг молодого поколения. Правда, вначале казалось, что это была самоцель. Мы действительно внешне жили полной личной жизнью. Учились, веселились, влюблялись, а в глубине души чувствовали пустоту, отсутствие почвы под ногами, отсутствие главной цели жизни, отсутствие родины.

Многие из нас стали известными специалистами и культурными деятелями, видными учеными, хорошими врачами и инженерами и казалось, что это поколение будет потеряно для России, хотя и достигнет высокого интеллектуального уровня в общем строительстве послевоенной цивилизации и внесет свою лепту в создание культурных ценностей буйно развивавшегося 20-го века. Но оторваться от нее мы не могли. Мы были одновременно людьми восточной и западной культур и умели сочетать в себе духовные ценности с прогрессом цивилизации и сопоставлять качества обоих миров.
Некоторые считали, что миссия нашего поколения заключается в сохранении русской культуры, в те времена попираемой у себя на родине. Было тогда в моде одно стихотворение, заканчивавшееся словами: «...и за то что нас родина выгнала, мы по свету ее разнесли». И действительно разнесли. Русские театры, певцы, композиторы, музыканты, балет, шахматы, профессура занимали завидное место в европейских культурных начинаниях.
Сохранение русской культуры почетное задание. Однако под влиянием бурных тридцатых годов и идеологий, владевших умами Европы мы поняли, что мы не можем больше стоять в стороне в надежде что-то уберечь и сохранить. Нам надо было найти себя, свою правду, и мы с головой окунулись в поиск путей к той вечной России, без которой нет и быть не может мира а мире. Труден и порой трагичен был путь от бунта против наследства оставленного нам русской интеллигенцией с ее либерализмом, преклонением перед Европой, и интернационализмом, приведших Россию к большевизму. «Правое» перестало быть символом верности, «левое» привело к марксистскому террору и потеряло значение справедливости. У нас начали укрепляться политические взгляды и зародились первые политические организации. И хотя каждая из них развивалась своими путями и по своему болела за судьбы и жизнь своего народа, во всех чувствовалось стремление отмежеваться от поколения российского краха и его бессмысленных распрей, в которых уже нельзя было отличить правду от озлобления.

Два новых наиболее сильных движения завоевали молодую эмиграцию. «Молодая Россия» — младороссы и Национально- Трудовой Союз Нового Поколения. Оба состояли в большинстве из молодых офицеров гражданской войны и молодежи, окончившей средние школы уже за границей.
Движение младороссов было основано в Мюнхене в 1923 г. на основе русского национализма. Во время войны руководство движения предложило французскому «резистансу» использовать свои значительные и неплохие кадры. По окончании войны это же руководство вернулось в СССР. Организация перестала существовать.

НТС, основанный в 1930 г. в Белграде быстро впитал в себя подобные ему молодежные организацие в Болгарии, Париже, Берлине, Праге, Польше, Прибалтике и даже появился на дальнем востоке, где очень сильны были фашисты Родзаевского. Разработав собственную национальную идеологию эта организация вступила на путь открытой борьбы с советской властью оставаясь в те времена вполне независимой русской молодежной организацией.

Однако эти две политические, очень активные организации, не охватывали все зарубежное поколение. Большая часть его осталась не организованной, желая сохранить свободу мышления. Значительная часть военной молодежи примкнула или была очень близка к Обще- воинскому Союзу белых воинов. В этой группе, как и среди тех, кто примкнул к НТС, многие погибли в борьбе с коммунизмом до и во время Второй мировой войны.

Вторая мировая война вызвала разнообразную реакцию, диапазон которой начинался с активного участия в борьбе с коммунизмом в рядах русских формирований в составе войск центральной оси и заканчивался борьбой с силами этой оси в рядах «резистанса», возникавшего в оккупированных осью странах. Между этими полюсами находилась значительная часть нашего поколения, участвовавшая в конфликте как «третья сила» иди стоявшая в стороне, считая, что ни одна из воюющих сторон не принесет вечной России свободу и счастье. Они не верили ни западу ни национальному или интернациональному социализму.
Казалось бы, что размах этого диапазона должен был вызвать раскол поколения, взаимную ненависть и состояние «гражданской войны» в мышлении отдельных группировок. Однако, за незначительными исключениями, это не случилось.
Вероятно потому, что поколение наше было спаяно очень сильным цементом, качество которого оказалось крепче тактики наших действий. Объединяла нас глубокая, бескорыстная, и, в сущности, неразделенная любовь к России. Она и была той огромной моральной силой, на которой, как на незыблемом фундаменте, было построено необычно крепкое здание нашего поколения. В страшные годы войны это был важнейший критерий по которому каждый из нас решал где и как служить России. В те времена прозреть истину, скрываемую завесой пропагандной лжи, было чрезвычайно трудно. Вот почему мы избегали взаимную критику и не осуждали тех, кто избрал дорогу иную, чем та, которую избрали мы сами. Как легко сейчас утверждать кто избрал правильный путь в те ответственные годы, и как сложна и запутана была действительность, зачастую непонятная и замененная надеждой.

Этим сжатым наброском основных вех, отмечавших жизненные этапы нашего поколения, мы открываем отдел в журнале, посвященный ему и предлагаем желающим принять участие в более подробном освещении путей по которым развивались его ветви. Делаем это мы не для полемики или утверждения исключительной правоты одного из его направлений, а для беспристрастного анализа поколения в целом, чтобы подведя итог нашему разнообразию найти ответ на вопрос — КТО ЖЕ МЫ? Что принесли мы как дар поколения нашему веку и чем обогатили сокровищницу вечной России.
Напомним читателям, что мы уже в течение последних двух лет на страницах журнала давали статьи на общую тему «Кадеты в смутное время», освещая дружную реакцию военной молодежи на революцию.
Кадеты разбросанные по всей территории необъятной России от Пскова до Хабаровска с подозрением отнеслись к февралю и ответили оружием октябрю. В прошлом номере мы поместили статью Б. Ганусовского, участника вооруженной борьбы во время последней войны. В этом номере мы даем две статьи. Главу из книги Н. Февра «Солнце восходит на западе», которая освещает точку зрения журналиста не присоединившегося ни к одной из боровшихся сторон, и главу из книги А. Казанцева «Третья сила». Казанцев участвовал в деятельности НТС на территории Советского Союза. Эти три статьи, хотя и написаны лицами различных убеждений, по духу очень близки друг другу. Предоставляем их на суд читателей.

Н. В. Козякин.



МОЛОДОЕ ПОКОЛЕНИЕ ЭМИГРАЦИИ

Глава из книги НИКОЛАЯ ФЕВРА «Солнце восходит на Западе».
Из журнала "Кадетская перекличка" № 25, 1980г.

Резкий толчек поезда отрывает меня не только от вокзального перона, но и от годами налаженной и устоявшейся жизни. Медленно проплывают мимо обгоревшие скелеты белградского вокзала. Поезд со скрипом вползает на только что починенный, после подрыва, мост через реку Саву и осторожно добирается до другого берега. Из окна вагона я вижу так хорошо знакомую мне серожелтую полосу реки, которая сегодня легла резкой гранью не только между мной и городом, оставшимся по ту сторону ее, но и между двумя совершенно различными этапами моей жизни.
Мерно укачивающий ход поезда располагает всегда к раздумью. Невольно поддаюсь этому, неписанному для всех пассажиров всего мира, закону и пробую восстановить в своей памяти главные вехи того пути, который судьба проложила между моими «вчера» и «завтра».

Начало войны Германии против Советского Союза застало меня в столице Югославии, Белграде, где я находился в то время на положении профессионального журналиста и русского эмигранта.
Последнее обстоятельство может сразу же внести сомнение в душу читателя относительно сказанных мною выше слов об отсутствии у меня предвзятого отношения к большевизму.
Однако, для того чтобы между мною и читателем не было никакой недоговоренности, я должен сразу же рассеять это сомнение ссылкой на то обстоятельство, что когда 20 января 1920 года английский угольщик «Вотан», стоявший на одесском рейде, принял меня в свою неуютную утробу для того чтобы сделать из меня политического эмигранта, в моем ученическом билете значилось, что я был кадетом Киевского Кадетского Корпуса и имел двенадцать с половиной лет отроду.
Таким образом, в момент оставления мною родины, мое отношение к большевикам исчерпывалось лишь чувством благодарности за то, что они оторвали меня от скучной школьной парты и бросили на огромный английский корабль, который повезет меня не то в Турцию, не то в Африку, и может быть даже в саму Америку, родину Всадника без головы, Кожаного чулка и Ястребиного когтя.

То обстоятельство, что корабль привез меня не в Америку, а на Балканы и забросил в недра Боснии, в течение всех лет, отданных средней школе, не изменило моего отношения к большевизму, тем более, что боснийские минареты, фески и чадры, до некоторой степени вознаграждали за отсутствие майн-ридовской экзотики.
Позже— университет и затянувшийся на несколько лет жестокий поединок с жизнью за право занять в ней какое-то место, тоже мало способствовали вдумчивому освоению того, что произошло на моей родине и выяснению собственной позиции в этом вопросе.
А еще позже, читая советскую и эмигрантскую литературу о революции и гражданской войне, а равно советские и эмигрантские газеты, отражавшие, каждые по своему, нынешнюю жизнь на родине, я одинаково не верил полностью ни тем, ни другим, предполагая, что правда находится где-то по середине.

Поединок с жизнью, окончившийся временной победой, вывел меня на дорогу журналиста. Но я никогда не работал ни в одной эмигрантской газете. Узость тем, затрагиваемых в них меня угнетала, а старые и непонятные счеты, сводимые на их страницах представителями потонувшаго мира, действовали на меня отталкивающе. Еще меньше интересовали меня многочисленные эмигрантские организации и я никогда не состоял ни в одной из них.
Я был представителем того поколения русской эмиграции, которое выросло и сформировалось на чужбине. А это обстоятельство не могло не сказаться на нашем поколении. И оно сказалось по разному. Молодое эмигрантское поколение в общем делилось на три неравные по количеству группы. Первая группа, к чести нашего поколения самая малочисленная, состояла из тех, кто совершенно отрекся от всего русского и растворился в новой среде, стараясь, сделаться хорошим французом, немцем или сербом. Вторая, более значительная группа, двинулась по старым проторенным политическим тропам, пытаясь установить на них какие-то новые вехи и варилась в эмигрантском соку, внося немного оживления в унылую сутолоку серых будней. И, наконец, третья, самая многочисленная группа, состояла из тех, кто не забыл, что он русский, но и не пристал ни к одной из эмигрантских группировок, не веря чужому опыту, в столь важном жизненном решении, как определение своего отношения к происходящему на его родине.

Представители этой группы росли какими-то дичками на пестром эмигрантском поле, бессознательно ожидая, какого-то своего момента, когда они сами, без посторонней помощи, смогут занять ту или иную позицию к происходящему на их родине. И, если бы в этот момент, они убедились, что большевизм хорош и необходим русскому народу, то так же легко стали бы его искренними сторонниками, как убедившись в противном, сделались бы его заклятыми врагами.
Я принадлежал, именно, к этой третьей группе.
Этим, казалось бы могли быть исчерпаны сомнения и читателя и мои собственные. Но сегодня мне хочется быть придирчивым и педантичным. И я сам задаю себе вопрос, — а может быть, так называемая тоска по родине восстановила меня подсознательно против большевизма. Быть может, естественная тяга к родным местам и препятствие к этому в лице большевиков, уже автоматически должны были настроить меня против советского режима?...

Тоска по родине это, прежде всего болезнь. И при том болезнь душевная. И как всякая болезнь, а тем более болезнь душевная, она у каждого отдельного человека, принимает свои особенные и только данному человеку свойственные формы. У одних тоска по родине выражается в тоске по степным просторам Украины, у других по громадам кавказских гор, у третьих по родным оставшимся на родине, у четвертых по родному селу и, наконец, у пятых просто по той хорошей жизни, которой они жили у себя дома.
А если жизнь эта была там тяжелая и безотрадная, а на чужбине им удалось устроиться значительно лучше, то таким людям тоска по родине бывает, подчас, и вообще незнакома. Я не раз встречал самых простых добротных русских людей, влачивших на родине тяжелую чернорабочую лямку, а заграницей вдруг удачно расторговавшихся, разбогатевших, обзаведшихся домом, землей и семьей. Когда я их спрашивал —- хочется ли им вернуться на родину, они обычно отвечали, что иногда очень и очень хочется — «эдак одним глазком заглянуть в свое село (или город) и посмотреть, что там дела- ется...» Мне было понятно их желание. Но это уже не тоска по родине, а просто любопытство.

Когда я пробовал определить в чем заключается моя тоска по родине, то всегда на первый планъ у меня выступало чувство тоски по моей матери, оставшейся в Советском Союзе. А когда, в 1935 году маленький серый конверт, с лиловыми чернильными строчками, принес мне известие, что у меня больше матери нет, я в значительной степени излечился от душевной болезни именуемой тоской по родине. Излечился во всяком случае настолько, что чувство это даже подсознательно не могло влиять на мое отношение к политическому режиму, существовавшему на моей родине.

Но, повидимому, болезнь эта подвержена тем же законам, которые существуют и для других болезней души. А именно:
— она может возобновиться при каком-нибудь внутреннем толчке, связанном с внешним потрясением.

Внешним потрясением, вызвавшем в свою очередь, какой-то внутренний толчек во мне и было 22 июня 1941 года или, другими словами, начало войны между Германией и Советским Союзом. С этого дня я лишился того относительного душевного покоя, который можно было иметь в городе недавно пережившем воздушные бомбардировки и оккупированном чужими войсками.
Я почувствовал, что вот теперь наступил тот момент, когда можно каким-то путем пробраться на родину и, наконец, самому убедиться в том, что с ней произошло за эти долгие и смутные годы.
Это тем более, что если тоска по родине является величиной относительной, то любовь к родине и долг перед ней, представляют собой величины постоянные и определенные. Эти величины требовали немедленного решения и участия, в том или ином виде, в наступивших событиях. Мои мысли, как и мысли сотен тысяч русских людей, по эту сторону рубежа, естественно устремились на восток.

Путь на родину для русских эмигрантов в эту войну (как, впрочем и в прошлую) лежал, увы, через Берлин. А для русского журналиста путь этот лежал через единственную к этому времени русскую газету в Европе, берлинское «Новое Слово».
Спустя несколько дней после начала войны я получил от редакции этой газеты предложение — принять участие в ее работе и, в конце августа 1941 года, поезд уносит меня из Белграда в Берлин, на работу в редакцию «Нового Слова».
Первый этап новой жизни для меня начался. Но уже тогда я думал только о той минуте, когда начнется и второй этап. А он начнется тогда, когда я буду подъезжать к бывшей границе Советского Союза.
И я не сомневался, что я добьюсь этого и дождусь этой минуты.

Николай Февр


О РУССКОЙ ОППОЗИЦИИ ЗДЕСЬ И ТАМ.
Глава из книги Александра Казанцева «ТРЕТЬЯ СИЛА».
Из журнала "Кадетская перекличка" № 25, 1980г.

Русская эмиграция, ушедшая из России после гражданской войны, окончившейся в 1922 году победой коммунизма, —явление исключительное. Она была многочислена, как ни одна эмиграция до нее, — статистики определяли ее численность в два миллиона человек, — и представляла собой не класс, не слой, не какую-нибудь определенную группу, а просто часть народа, во всем его вертикальном разрезе, от верхнего слоя интеллигенции до потомственных рабочих и крестьян. Называть эту двухмиллионную массу эмиграцией можно только условно, точнее было бы ее определить, как русский анти- коммунистический актив частично вытесненный за пределы страны.

Верхний слой эмиграции был представлен именами непревзойденных Шаляпина и Павловой, Рахманинова и Алехина, Сикорского и Бунина и десятками других, не менее славных, но менее известных имен, от конструктора знаменитой «Норманди» до одного из основоположников неохристианской философии — Бердяева. Трудно было найти на земном шаре, особенно в Европе, университет, в котором не было бы русского профессора-эмигранта, не говоря уже о балканских странах, где почти в каждом университете они представляли собой значительную группу.

Психологическая особенность эмиграции заключалась в том, что она была политической эмиграцией, непримиримо и активно антикоммунистической. Она не допускала мысли, что ее пребывание загранице долговременно или, тем более, постоянно. Вся жизнь, где бы и как бы она ни укладывалась, укладывалась с расчетом на временность, на какой-то срок, до тех пор, когда можно будет вернуться на родину. Мысли и чувства эмиграции, устремленные к России, сопровождали каждый ее шаг, каждое ее движение.

Беззаветную любовь к родине и веру в ее воскресение, отцы передали и нам, второму поколению, выросшему, а отчасти и родившемуся за рубежом.
Отцы — в основном трудовая российская интеллигенция, разойдясь по всему миру, работали часто тяжелым физическим трудом, но детей воспитывали и учили, поднимая, как минимум, до своего уровня... Отцы работали шоферами такси в Париже, углекопами в Болгарии и Бельгии, землемерами в Югославии и Африке, работали на заводах, фабриках, на лесных промыслах и в сельском хозяйстве, а на заработанные медные гроши дети кончали средние школы и университеты.

Жизнь была не легкой и для нас. Была единственная возможность выбиться на дорогу — это учиться и работать лучше, чем другие. И молодежь училась. В любом европейском университете каждый год среди окончивших с наградами и отличиями можно было увидеть фамилии, оканчивающиеся на два ф.

Но это было не все.
В студенческие годы, и еще раньше, мы начинали чувствовать ненормальность нашего положения, ощущать зияющую пустоту в каком-то уголке души, неполноценность свою в окружающем нас и знакомом и близком, но все-таки далеком и чужом мире.

Добросовестный, но не одухотворенный труд в Лабораториях и на фабриках, у заводских станков и на стройках не давал удовлетворения. Под ногами не было почвы, в которую всеми корнями можно было бы врасти. Так рождалась тоска по родине, по далекой сказочной стране, которую молодежь знала зачастую только по рассказам родителей.
Родина была мачехой, отвергшей нас с момента нашего рождения, поставившей вне закона без всякой нашей вины.
Мы стали искать причин происшедшего, погрузились в изучение и истории и настоящего родной страны. Мы скоро увидели, что родина — мачеха не только для нас, а и для тех, кто живет там. Так вошли мы в политическую жизнь.

Где бы мы ни были, что бы ни делали, мы всегда вели как бы двойную жизнь. Одна — вот эта, настоящая, со службой, работой, с ежедневными обязанностями и заботами, а другая, от всех скрытая, — для души. Это была Россия, которой отдавались все лучшие чувства и помыслы. Эти чувства не под силу было носить в одиночестве. Стали делиться ими друг с другом, искать единомышленников. Так родилась организация.

Каждый вечер, после трудового дня, в Париже и Софии, в Варшаве, Праге, Белграде и в десятках других мест нашего рассеяния мы собирались вместе, слушали и читали лекции и доклады, изучали философию и экономику, историю и социологию, готовились к политической борьбе за свой народ.

Мы скоро увидели, что коммунизм, поработивший наш народ, это не политика, а идейная уголовщина. Мы стали готовиться к борьбе. Это дало нам возможность изучать процессы, происходившие на родине, не только по книгам и журналам, не только по советским газетам и радио, но и проверять свои выводы в разговорах с живыми людьми, постоянно бежавшими оттуда. В конце концов, наиболее подготовленные и смелые из нас смогли наблюдать эти процессы и своими глазами.
Мы разглядели также и то, что коммунизм — это не только преступление, но и идея, которую победить можно только идеей же, более органичной, здоровой и человечной. Из синтеза народной психологии, характерного для нашего народа извечного искания правды, глубоко христианского мировосприятия и последних достижений передовой европейской философии мы создали свое мировоззрение, свою философию и политическую доктрину.
Мы знали практический коммунизм так, как мало кто знает его из его противников за рубежом. Мы угадывали вперед его планы, намерения и шаги.
Мы знали и жизнь народа, порабощенного им, со всеми его горестями и печалями, надеждами и мечтами.
Мы первыми в эмиграции знали каждую новую появившуюся песню, наизусть знали сотни стихов, но лучше всего мы знали, почему великий, миролюбивейший народ, еще ни разу в своей жизни не вздохнувший свободно полной грудью, влачит жалкое существование, почему постепенно исключается он из человеческого общества. Эти причины знали мы очень хорошо.

Нас было сравнительно немного, потому что пополняли мы свои ряды не путем набора, а путем тщательного отбора. Нас - были немногие .тысячи, но- мы была всюду, и на Дальнем Востоке, и в Африке, и в скандинавских странах, и в Австралии. Самым экзотическим был член организации, которого мы никогда не видели и, вероятно, никогда не увидим — он жил на Огненной земле.
Но вполне естественно, что гуще и теснее всего наши ряды были около родных границ.

Мы накапливали свои знания и опыт к тому дню, когда «там что-то произойдет». Тысячи молодых врачей, инженеров, строителей, как правило, с блестящим европейским образованием и опытом, привели бы мы в тот день Родине и сказали бы ей — вот то, что мы для тебя приготовили. Мы знали, что только там, на родной земле, может появиться тот человек или те люди, которые смогут повернуть течение ее жизни в другое русло, и готовились больше десяти лет, чтобы этому человеку или людям отдать все свои силы, знания и умение.

Советское правительство, а еще раньше его заграничная агентура, не могли не обратить внимания на это явление. Были попытки провокации, были попытки разложить нас изнутри и раздавить снаружи. В Болгарии, где одно время выходил наш центральный орган, наша газета, по требованию советского посла нам четыре раза приходилось прекращать ее издание, уносить в подполье и, наконец, уйти совсем.
При одной из первых попыток провокации, организованной НКВД, мы понесли жертвы, неоценимые и незабываемые для нас потери, но после этого мы научились навсегда различать врагов от друзей.

В таком состоянии и в таких настроениях застало нас 22-ое июня 1941 года, когда тремя гигантскими бронированными клиньями Гитлер пробил брешь в китайской стене, окружавшей нашу родину в течение 19 лет.
Поход Гитлера на восток для нас не был неожиданностью. Начиная с 1935-го года, наши друзья, сидящие в глубоком политическом подполье в Берлине, сообщали нам, что готовится страшное преступление: Гитлер вооружается, чтобы оккупировать, путем физического уничтожения обезлюдить западные области России и включить их, как аграрный придаток в Германию. Немецкие походы в Польшу, Францию и на Балканы нами понимались как пролог к нашей русской драме.
Покорение Европы — для нас это было ясно — было только подготовкой крепкого тыла для похода на восток — окончательной цели, поставленной национал-социализмом. Руководство Германии, опьяневшее от небывалых военных успехов за первые два года войны, не скрывало, да и не могло скрыть, своих планов. Во всю грозную величину ставился вопрос о завоевании и разделе нашей страны, о том, чтобы отбросить нас, как они писали, в азиатские степи, без выхода к морям, и о том, как очищен будет для трудолюбивого немецкого плуга тучный украинский чернозем.
В недрах партийных и государственных немецких учреждений уже годами работали институты и комиссии по изучению почвы разных полос западной России, по приведению в порядок лесного хозяйства и путей сообщения, приноравливаемых для обслуживания метрополии, то есть, собственно, самой Германии. Объектом изучения являлись в равной степени как лесные массивы Белоруссии, так и торфяные залежи Арктики, как украинский чернозем, так и нефтедобывающая промышленность Кавказа.
С началом войны все это стало достоянием общественности и широко обсуждалось печатью.

22-ое июня поставило нас перед двумя вариантами нашего отношения к событиям — остаться в стороне и наблюдать, кто кого, Сталин Гитлера или наоборот, или броситься в эти события и устремить все свои силы на достижение наших русских целей. Для нас был приемлем только второй вариант.
План действий был сложен и труден. Во-первых, во что бы то ни стало в этой борьбе нужно было стать рядом с своим народом, во- вторых, сразу же бросить в народные массы идею о создании «Третьей силы», стоящей на страже интересов народа, а не коммунистической партии, и при помощи ее, этой «Третьей силы», отстоять целостность страны от посягательств внешнего врага, а также освободиться и от коммунизма.

Александр Казанцев

 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 22.05. 2005