Памяти ушедших

../fo/xm24c.jpg


ПАМЯТИ О. О. ПАНТЮХОВА

 

В среду, 20 сентября 1995 г. скончался полковник американской армии Олег Олегович Пантюхов,
сын полковника лейб-гвардии стрелкового Его Императорского Величества батальона Олега Ивановича Пантюхова, основателя российского разведчества.
Олег Олегович еще в России был принят волчонком (младшая ветвь) в организацию, основанную его отцом, которая, сменив несколько раз название, теперь известна как ОРЮР — Организация российских юных разведчиков.
В 1924 году в Нью-Йорке он состоял в русском скаутском патруле (звене), который, к сожалению, долго не просуществовал. В 1929 году был на Всемирном джамбори в Англии, куда приехал, нанявшись рабочим на пароход. Позднее Олег Олегович помогал отцу в переписке с русскими скаутами в разных странах, заведовал архивом организации, который после смерти отца передал главной квартире ОРЮР. Олег Олегович сделал много для объединения в 1979 году НОРС — Национальной организации русских скаутов и ОРЮР.

С Олегом Олеговичем я познакомилась, когда мы поехали в Россию в ноябре 1990 года, чтобы представлять ОРЮР на Первом Всероссийском скаутском съезде в СССР, что само по себе казалось невероятным событием.
Присутствие Олега Олеговича на этом съезде произвело сильное впечатление на собравшуюся молодежь из разных концов России, и он немало потрудился для того, чтобы отстоять идеалы исторического российского разведчества, основанного его отцом, — вера в Бога, преданность родине и помощь ближнему.
Многим молодым энтузиастам, которые в большинстве были вчерашними комсомольцами и пионервожатыми, стало ясно, что без веры в Бога скаутом быть нельзя, что надо быть верными преемниками российского разведчества и исторической, национальной России, без чего скаутизм превращается в очередной «интернационал» на новой базе.

С тех пор Олег Олегович активно поддерживал работу ОРЮР в России, вел переписку, посылал приветствия курсантам и оказывал посильную моральную и материальную поддержку разведческим начинаниям, включая проект основания центра имени О. И. Пантюхова в г. Павловске. В зарубежье Олег Олегович пожертвовал в течение нескольких лет более 10 тысяч долларов на Дом русского скаута в Сан- Франциско.
Свою военную карьеру Олег Олегович начал в Русской батарее, уникальном явлении 1930-х годов в США (существовавшей, как он мне говорил, до 1933 года, когда США признали советское правительство), о которой много писалось в русской зарубежной печати тех лет.
В эту батарею принимали только русских с согласия всех чинов и в торжественных случаях играли «Боже, царя храни».
В 1935 году Олег Олегович был произведен в чин второго лейтенанта американской армии, а в 1943 году, после окончания курсов Генерального штаба США, в чине майора служил в Иране в должности адъютанта главнокомандующего американскими войсками и офицера связи с представителями советской армии.
Олег Олегович был переводчиком у президентов Рузвельта и Трумэна и у главнокомандующего союзными армиями в Европе в годы Второй мировой войны ген. Эйзенхауэра. Встречался с такими известными личностями, как Черчилль, генералы Паттон, Макартур, де Голль, Монтгомери, Жуков, а также Молотовым и Сталиным.

После войны Олег Олегович продолжал служить в Европе и США, вышел в отставку в 1959 г. в чине полковника.
За отличную службу во время войны был награжден медалью «Army Commendation» и орденом отличия «Legion de Merit». Во время войны, выполняя поручения военного командования США, он бывал в Москве, Киеве, в Крыму и даже в осажденном Ленинграде (см. его воспоминания о Ялтинской конференции).
Он сделал много интересных фотографий, особенно во время Второй мировой войны. В них виден талант художника, унаследованный от обоих родителей. Коллекцию культурных и исторических реликвий своего отца он передал в Славянский отдел Нью-йоркской публичной библиотеки.
Похороны Олега Олеговича состоялись в понедельник, 25 сентября 1995 года, на кладбище Мt. Hebron, Upper Montclair, шт. Нью- Джерси. Отец Георгий Ларин и отец Григорий Котляров сослужили при погребении, на котором были вдова и дочери, около двадцати друзей-американцев, а от русских — официальный представитель Конгресса русских американцев П. Будзилович и К. Голицын от Толстовского фонда.
Память об этом замечательном человеке сохранят все, знавшие его. Мир праху его и вечная память!
Л. Селинская



О. О. ПАНТЮХОВ
ЛИЧНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ В СВЯЗИ С ЯЛТИНСКОЙ КОНФЕРЕНЦИЕЙ

* Глава из мемуаров — дневника «Меж двух миров» Олега Олеговича Пантюхова, полковника Армии Соединенных Штатов в отставке. Перевод с английского О. М. Родзянко, редакционная статья В. И. Алексеева.

Публикуемые ниже «Личные впечатления в связи с Ялтинской конференцией» Олега Олеговича Пантюхова вполне могли бы иметь подзаголовок «Как я был удален с Ялтинской конференции по требованию советчиков».
Как известно, Ялтинская конференция продолжалась с 4 по 11 февраля 1944 г. Рузвельт и Черчилль прибыли на конференцию 3 февраля. О. О. Пантюхов прилетел 2-го, а 6 февраля был уже в Каире, то есть был свидетелем только прибытия Рузвельта и Черчилля, переезда Рузвельта с аэродрома в Саки во дворец в Ливадии, размещения свиты президента во дворце и последних приготовлений к конференции. Несмотря на такое ограничение во времени и почти только внешние впечатления от виденного, воспоминания О. О. Пантюхова читаются с большим интересом, а иногда прямо, как говорится, берут за живое русского читателя.

Дело в том, что О. О. Пантюхов является сыном Олега Ивановича Пантюхова, основателя русского скаутизма, офицера Русской Императорской армии. Случилось так, что родители Олега Олеговича бежали в Крым, в Ялту, как раз в те места, где Олег Олегович волею судеб через четверть столетия очутился в качестве американского офицера связи. Именно сопоставление воспоминаний детства с описанием впечатлений 1944 года и делают воспоминания такими особенными и запоминающимися. После сказанного, казалось бы, можно не задавать вопроса, почему советская сторона потребовала удаления с Ялтинской конференции русского переводчика антикоммуниста. Тем не менее, и этот вопрос не лишен своего интереса. Дело в том, что Олег Олегович в той же роли был терпим на конференции в Тегеране и даже побывал в СССР в 1943 году.
Хотя Олег Олегович и не упоминает об аргументах, официально выставленных советской стороной при его удалении из Ялты, об этом легко догадаться. Именно в Ялте ставились точки над «I» не только в вопросе о фактическом предательстве Польши и Восточной Европы демократиями, но и о второстепенном для Рузвельта и Черчилля вопросе, касающемся судьбы перемещенных лиц, бывших советских граждан, оказавшихся на территории, контролируемой Германией, в качестве так называемых «остовцев» (восточных рабочих), военнопленных, членов подразделений германской армии или идейных врагов Сталина — участников Русской Освободительной Армии (РОА). Вопрос стоял об их добровольном или принудительном возвращении на родину.

В настоящее время уже существует достаточно богатая литература о принудительных выдачах Сталину идейных антикоммунистов и просто несчастных жертв обстоятельств, связанных с войной. В Англии недавно был поставлен памятник жертвам трагических ошибок свободного мира. Для интересующихся этим вопросом можно рекомендовать, например, потрясающую книгу графа Николая Толстого (прямого потомка знаменитого писателя), подведшего итог вопросу в тщательно документированном труде, основанном не только на всем уже опубликованном материале, но на три четверти материале неопубликованном. (См. Tolstoy, Nikolai "Тhe Secret Betrayal" New York, Scribner 1977).
Толстой очень подробно показывает, как англичане (главным образом, лично министр иностранных дел Идеи) и под их влиянием американцы скатились к прямому нарушению собственных демократических принципов и Женевской конвенции, преодолевая сопротивление собственной совести и отдельных военных и политических деятелей. Именно колебания в этом вопросе в демократическом лагере и заставили коммунистов принимать особые меры предосторожности на Ялтинской конференции, сыгравшей решающую роль вообще в судьбе всей послевоенной Европы. Участие русских эмигрантов в Ялтинской конференции хотя бы только переводчиками, которые могли предупредить своих несчастных соотечественников о грозящей им принудительной выдаче, было более чем нежелательно Сталину. Поэтому в нужный момент, в нужном для коммунистов месте и было предъявлено требование об удалении не только О. О. Пантюхова, но и другого русского — князя Щербатова, которому даже не позволили высадиться в Крыму.

Почему Рузвельт, представлявший могущественную Америку, и его сотрудники так легко согласились на требования советских, конечно, является вопросом, на который воспоминания О. О. Пантюхова не дают прямого ответа.

В другой своей, пока еще не изданной, книге Олег Олегович рассказывает об эпизоде, относящемся к 1946 году, когда, услышав о решении американского командования выдать Советскому Союзу одного из ближайших сотрудников генерала Власова — генерала Малышкина, он предупредил об этом генерала Туркула, известного героя Белого движения, присоединившегося к Власову, но не подлежащего выдаче, так как он был «старым эмигрантом». Сталин знал, что делал, когда удалял с Ялтинской конференции русских переводчиков антикоммунистов.

Василий Алексеев



В течение четырех лет войны советское правительство получило от Соединенных Штатов горы боевой техники — самолеты, танки, грузовые машины, паровозы, снаряжение, продукты питания и многое другое для нужд гражданского населения — всего на сумму в 11 миллиардов долларов. Наибольшая часть этого фантастического количества припасов была переправлена в СССР через Персидский залив и Иран, где в 1942—1945 гг. располагались тридцать тысяч американских войск под начальством генерал-майора Коннолли. Я был тогда его личным адъютантом, переводчиком и офицером связи в чине майора.

После Тегеранской конференции генерал Коннолли с пятью офицерами его штаба, включая и меня, был приглашен в Советский Союз для проверки использования американских доставок по «Ленд Лизу» на фронтах Красной армии.
В Советском Союзе мы находились целых шесть недель. Были в Сталинграде, Москве, Ленинграде, Киеве и в январе 1944 года — в Житомире, который тогда только что освободили войска Красной армии.
Для меня эта поездка была чем-то сверхъестественным и иногда казалась детским сном. В Москве мы были во время больших побед. Мы побывали в Кремле, Историческом музее (где я видел знамя Суворова) и на Пятницкой улице, где я видел дом № 54, в котором мы проживали в октябре-ноябре 1917 года и из которого сначала отец, а потом и все мы бежали в Крым. В Ленинграде- Петрограде наша Миссия находилась на берегах Невы, где родился я, и «может быть, родились вы...».
Это было в последних числах декабря 1943 года, когда город еще обстреливался с юго-запада. Когда мы были в Смольном, я хотел узнать, в каких именно комнатах заседал в 1917 году Ленин. Проезжая по Кронверкскому проспекту, я увидел дом № 23, где когда- то была квартира моей бабушки. После осмотра части Кировского завода мы поднялись на единственную уцелевшую там вышку. Но Пушкина, или Царского Села, не было видно из-за стены глубокого тумана, и я, увы, не смог увидеть место, где во времена моего детства стоял и жил Собственный Его Величества стрелковый батальон. Все это я детально описал в 14 и 15 главах своих воспоминаний.

В декабре 1944 года генерал Коннолли, мой генерал, получил предписание вернуться в Вашингтон. Думая, что его новое назначение после успешной работы с советами в Иране будет тоже связано с Советским Союзом, он взял с собою в Вашингтон и меня.
По возвращении в Америку одно из первых писем, полученных мной, было от моего старшего друга, почтенного Николая Дмитриевича Погожева, в 1915—1916 гг. лейтенанта Гвардейского экипажа. Теперь он меня приветствовал эпической поэмой о моей двухлетней службе с советчиками, включая и мою поездку в Россию, где писал и о «шальной пуле», которая могла стать моим концом, но не нашла меня...

* * *
10 января 1945 г., Вашингтон
В сегодняшнем номере газеты «Таймс» большой заголовок о том, что американские войска высадились в ста милях от Манилы, столицы Филиппин, и заняли четыре береговые позиции. Говорится, что высадки с армады в 800 судов представляют собой самую большую заокеанскую морскую экспедицию в истории человечества. Генерал Макартур на суше с войсками.
Немецкий прорыв в Европе — у Арденнского леса — ликвидируется.
Теперь немцы там находятся в катастро-фическом положении. Но на Северном фронте положение Красной армии без перемен. Красная армия все еще находится под Варшавой, но пока не двигается с места.

18 января 1945 г., Вашингтон
Варшава в конце концов досталась советским войскам, но не в соответствии с польским планом. Под предводительством генерала Бора поляки в Варшаве подняли восстание против немецких оккупантов, чтобы помочь Красной армии занять столицу. Но Красная армия под командой генерала Жукова не сдвинулась с места и не перешла реку. Сталин отказался принять помощь польских патриотов и сознательно оставил 300 тысяч варшавян на гибель от немецкой бешеной атаки, вместо того чтобы помочь им освободить город.

25 января 1945 г., Вашингтон
Какой-то отдел, неизвестный мне, пожелал меня «занять» на две недели, и сегодня я уже в письменной форме получил приказ через два дня явиться в аэропорт. Командировка секретная, но незасекреченная часть приказа гласит, что мне предстоит лететь в Касабланку для выполнения миссии «Семнадцать». Срочность дела видна из того, что в приказе указали приоритет полета — «номер один». Дело спешное! Все сулит, что миссия «Семнадцать» будет намного интереснее, чем сидение за канцелярским столом, но она отнимет у меня второй уикенд. Придется позвонить Наташе и изменить наши планы. Я буду в Африке...

28 января 1945 г., Тунис, Северная Африка
Был ли кто-нибудь на самолете во время рейса с тем же назначением, что и у меня, я не знал и спросить не мог — задание секретное. В моем багаже была теплая одежда, выданная мне командованием воздушных сил, и я старался понять, к чему мне подбитые мехом сапоги и теплая куртка в Африке даже и в январе? На этот раз я путешествую один, и то «почетное» обслуживание, к которому я привык, будучи адъютантом генерал-майора, в этой поездке кануло в прошлое, несмотря на то, что с декабря я получил производство в подполковники. Отсутствие минимального комфорта я остро ощутил, когда сел на одно из холодных металлических сидений вдоль продольной стены неизолированного кузова ОС-3. Когда же самолет поднялся, в нем стало еще холоднее. Это мне напомнило о том, как мы чуть не замерзли в Сталинграде в декабре 1943 года. Во время полета нам не дали даже закусок и кофе. Человек, сидевший справа от меня, был штатским. Он был одним из трех, везущих киноаппаратуру, чтобы показывать фильмы «там», но тоже не знал, где находилось это «там», куда его отправляли.
Наш самолет спускался на Бермудских и Азорских островах для заправки горючим. В Касабланке, после горячего обеда, мы пересели в другой самолет, который доставил нас в Тунис. В данный момент я пишу свои короткие путевые заметки уже в гостинице, после ужина. В столовой было около двадцати офицеров, большинство из авиации. Один из них, сущий идиот, к которому я не очень прислушивался, в присутствии незнакомых лиц и официантов сказал что-то вроде того, что следующая конференция Трех Великих будет в Ялте...

Слово «Ялта» задело меня за живое. Неужели после того, как я был на конференции Великих Трех в Тегеране, а затем с американской военной миссией в Ленинграде, Киеве и Тифлисе в 1943-м и 1944 годах, я снова буду на русской земле в Ялте не только еще на одной важной конференции, но к тому же там, где я жил мальчиком в 1917- 1918 годах! Одна мысль об этом вызывала во мне необыкновенное волнение. Что касается упомянутого слова «Ялта», то мне казалось тогда, что я должен был доложить по начальству о том лице, которое это слово произнесло. Под чьим бы начальством этот человек ни находился, сказав то, что он сказал, он либо высказывал свои предположения, либо выдавал государственную тайну. Но никто из слушающих и глазом не моргнул, когда он говорил. То ли остальным было не до того, то ли они уже об этом знали раньше. Хотя я уверен, мало кто из них даже знал, где находится эта самая Ялта. Делая свои путевые заметки, я ставлю «X», чтобы не называть Ялту и не упоминать Великих Трех. А пока комната у меня теплая и, кажется, горячей воды сколько угодно. Это больше чем что-либо вознаграждает за отсутствие удобств, бывших до сих пор в пути.

29 января 1945 г., остров Мальта
Прилетел я сюда вчера и уже успел пройтись по столице.
Портовый город заметно разрушен, хотя многое успели почистить и подправить. Исторические здания владений ордена Мальтийских рыцарей не реставрированы и закрыты для посетителей. Для строительства на острове, по-видимому, веками пользовались здешним песчаником из местных каменоломен. Он совсем мягкий: я видел, как рабочие пилили этот камень чем-то вроде простой пилы и аккуратно закрывали им дыру, пробитую в здании бомбой. Я сфотографировал самую большую достопримечательность Лавалетты — гигантскую статую льва на площади.
Занятна здесь архаическая одежда женщин из соседних деревень. Они ходят в длинных черных платьях с кружевами и носят огромные черные шляпы с широкими полями, почти в три фута шириной, поддерживаемые проволокой, напоминая собой что-то средневековое, будто это крылатое насекомое громадного размера.

Вернувшись вовремя к обеду, я столкнулся со старшим лейтенантом запаса флота Робертом Милкджоном, секретарем посла Харримана. Он сказал, что спешит к обеду на борту одного из кораблей военного флота США в порту Лавалетты. Он сиял, так как впервые шел на борт военного корабля. Я пожелал ему приятного аппетита и пошел своей дорогой. Но я был уверен, что он не попадет на крейсер «Квинси», так как теперь я уже знал, что президент не ожидается здесь раньше 2 февраля.
В нашей столовой я встретил своего давнего коллегу из Тегерана — Е. Д., который был теперь в чине майора.

30 января 1945 г., Афины
Прилетев в Афины, я узнал, что там нет самолета для дальнейшего полета и не предвидится такового и на следующий день. Все здесь слишком спокойны. И я спрашиваю себя, знают ли в этом британском аэропорту, что здесь в данный момент находятся люди по пути на важную конференцию?
Меня и персонал американской авиации поселили в отеле без отопления. Кто-то винил в этих неполадках немцев, которые испортили отопление, уходя из города в ноябре. Другие говорили, что сделали это коммунисты перед исчезновением в горы. На дворе температура стояла ниже точки замерзания, при этом не было почти ни одного стекла в окнах. Офицеры авиации, находившиеся здесь уже некоторое время, не растерялись и раздобыли армейские походные газовые печки. Они недурно обогревали помещения, но только у меня такой печурки не было.

К полудню стало чуть теплее, и, зная, что самолета в направлении Ялты нет, я отправился осматривать город, которого еще не видел. Получить армейский джип с шофером греком, говорящим по- английски, оказалось легко. И вот меня везут на Акрополь-Парфенон и малый храм с его пятью прелестными кариатидами. Все пять одинаковы на вид, но мой шофер утверждает, что только одна из них подлинно античная статуя. Шофер Дамаскинос (то же имя, что и у правящего епископа) рассказал мне о недавнем коммунистическом восстании, и чтобы уверить меня в том, что и сейчас еще не совсем спокойно, указал на большое количество вооруженных патрулей милиции с особыми повязками на рукавах и в фуражках военного покроя. Я попросил Дамаскиноса сфотографировать меня с тремя такими улыбающимися «защитниками».

Кажется, враждующие группы собираются заключить мир, но сейчас все говорят о массовых убийствах, которые производили красные, перед тем как они якобы ушли через северную границу. Некоторые подразделения красных состояли из болгар, другие из других иностранных коммунистических элементов, без сомнения «добровольцев» — вроде тех, которые были в свое время в Испании и, возможно, даже более жестоких, чем те. По последним сведениям, не менее тысячи трупов было найдено только в одной братской могиле на севере. И, чтобы добавить еще более ужасающую подробность, в сообщении говорится, что все они были убиты «топорами и ножами...»
Дамаскинос сказал, что обо всем этом он знает, и предложил показать такое же место массовых убийств, оставленное ЭЛАСами (аббревиатура — Национальная народная освободительная армия). И действительно, на местном кладбище мы увидели около сорока полузамерзших трупов. Как мне сообщили, это были афинские коммерсанты и их жены. Они были взяты заложниками, но, по всей вероятности, вскоре их расстреляли на кладбище. Почему их до сих пор не похоронили, не знаю. Женщины в черном, разыскивая своих родных и друзей среди убитых, закрывали носы платками, проходя это место.
Вернувшись, я очень обрадовался, когда мне сообщили, что можно лететь дальше на следующее утро в 6.00.
Чтобы успеть уехать в шесть, мне надо было встать до пяти утра и побриться ледяной водой. Завтрака мне не дали, но от британского коменданта на аэродроме выдали купон на чай. Даже чай был по карточкам! Я просидел все утро на холодном летном поле, пока мне не сказали, что рейс отменен. Радиосигнал или ракетный сигнал не получен, а более поздний рейс сегодня невозможен из-за ранней темноты...
2 февраля в шесть утра я снова был на аэродроме. Выпил британского чаю. Сигналы все еще не пришли, но несмотря на это решено было все же лететь: время не терпит. Я влез в маленький двухмоторный самолет. Там кроме меня оказался еще один пассажир — какой-то полковник воздушных сил. Я спросил, в котором часу нам положено прилететь к месту назначения. Он не знал. Чтобы поддержать разговор, я поинтересовался, что за белая масса покрывала крылья самолета. На это мой сосед ответил, что об этом не стоит беспокоиться: «Этот снег сдует с крыльев, как только мы поднимемся».

Вскоре мы поднялись в воздух и так же скоро рухнули на одно крыло — белая масса оказалась не снегом, а льдом. Несмотря на то, что никто из нас не пострадал, считалось, что мы официально поднялись с земли и потому официально потерпели крушение. Автомобили «скорой помощи» и пожарные машины примчались к месту аварии «спасать» нас, в то время как мы вылезали из самолета без единой царапины. Несмотря на это, по правилам британского аэродрома, мы должны были явиться на санитарный пункт. Пока нас, целых и невредимых после крушения, мчали в карете «скорой помощи» по разрытым бомбами и плохо починенным дорогам, пилот набил себе шишку на голове. Нас всех отпустили как здоровых, но самолет требовал починки: нужен был новый кончик крыла. Другого самолета в моем направлении не предвиделось, и я готов был списать со счета конференцию, которая, несомненно, уже началась. Однако я все еще оставался на холодном ветру на аэродроме, изредка получая талоны на кружку чая.
Я ждал не зря. «В-17» бригадного генерала Джима Стоувелла приземлился вне графика для заправки горючим. Сигналы, о которых речь шла ранее, все еще не были получены, но генерал собирался лететь в «X» (Ялту), не дожидаясь их. Самолет был почти пустым и меня приняли на него и даже угостили превосходным завтраком.
Мы летели над облаками и, как я предполагаю, над Эгейским морем и Галлиполи. Когда мы чуть-чуть снизились, я увидел Принцевы острова и Мраморное море — то и другое когда-то так хорошо знакомое мне. Затем мы пролетели прямо над Константинополем. Я, конечно, узнал Золотой Рог, Святую Софию, Босфор и Румели-Хисары. Все это заставило меня перенестись на сто лет назад!
Единственным признаком изменений были недавно вырытые зигзагами окопы и противотанковые рвы прямо под нами и чуть на север. Враг сюда не дошел, и окопам теперь предстояло быть снова засыпанными.
Хотя день был облачный и солнце не блестело на Золотом Роге и на куполах, вид под нами казался мне красочной панорамой Востока. Здесь мы слегка изменили направление к северу и, как мне показалось, очень скоро пересекли Черное море и опустились в Саки. Никто не потребовал от нас опознавательных сигналов и не пытался сбить.

Перед тем как разрешить пассажирам ступить на землю, целой батареей советских киноаппаратов были сделаны снимки всех, бывших на борту нашего самолета. Я почувствовал что-то подозрительное в этой якобы дружественной процедуре, будто бы имеющей целью нашу охрану. Каждый из нас должен был заполнить нечто вроде эмиграционной анкеты, включавшей еще и вопросы о нашей родословной. Эта процедура мне тоже показалась не совсем соответствующей дружеским дипломатическим отношениям. Но когда дело касается иностранцев, могущих оказаться рядом со Сталиным, никакая предосторожность у советов не считается излишней. Так нас встретили советчики. Ни одного американского советника, который мог бы нас защитить, при этом не было.

Меня поместили на ночь в очень удобной теплой комнате в здании недалеко от аэропорта, в котором перед войной был санаторий. Два других офицера тоже были расквартированы близко, и мы втроем поужинали в огромной барачного типа столовой. Помещение этой столовой было разделено на четыре отделения, каждое для особой группы военных: для старших офицеров, младших офицеров, для унтер-офицерского состава и для рядовых. В каждом отделении подавали хороший обед, но строго в соответствии с чинами. В советском «бесклассовом» обществе для каждой группы подавалось особое меню. Развлечения, однако, были для всех общие — военный оркестр и прекрасный хор. Для нас, «специалистов» по Советскому Союзу, убранство столовой было не ново: например, огромные плакаты с разными «патриотическими» лозунгами вроде «За американскую, британскую и советскую дружбу!» или «Смерть немецким агрессорам!». После Тегерана все это было знакомо.
Несмотря на задержку в Афинах, оказалось, что я не опоздал: главные участники конференции не ожидались раньше полудня следующего дня.

3 февраля 1945 г., полевой аэродром Саки, близ Евпатории в Крыму
На этом аэродроме я мерз два часа, ожидая двух главных участников конференции, которые должны были прилететь с Мальты. Было холодно и ветрено, но снег, выпавший вчера, был уже убран с летных площадок и свален в кучи по сторонам. С приближением часа прибытия гостей увеличивалось и количество советских офицеров. Среди них был один воздушно-морской генерал и три генерала контрразведки НКВД. У меня с собой был маленький фотоаппарат и я сделал снимки. В двенадцать прибыли первые самолеты, на одном из которых прилетели посол Харриман и генерал Дин из Москвы, на другом — генерал Маршалл и адмирал Кинг из Вашингтона.

Все присутствующие наблюдали, как советский почетный караул и оркестр подошли к предназначенному для них месту. Все восхищались точностью и легкостью их маршировки, их до блеска начищенными сапогами на мокрой мостовой, их новыми темно-зелеными формами, которых большинство из нас раньше не видело. Блестели золотые пуговицы и погоны. Офицеры шли с обнаженными саблями. Бойцы были не очень большого роста, но все как на подбор, и это создавало сильное впечатление, чему способствовала и их выправка. Рядовые были очень молоды и без боевого опыта, так как ни одного ордена не красовалось у них на груди. Лишь у двух из пяти молодых офицеров было по одному знаку отличия.

По прибытии в Саки на своем самолете «Сейкред Кау» президент Рузвельт оставался в нем до приезда Черчилля. Тогда только он спустился на специальном лифте, устроенном в его самолете, и был вынесен (под прикрытием его собственной секретной полиции) и посажен в джип со специальными перилами. Президента подвезли к тому месту, где расположился оркестр, позади которого столпились другие важные лица. Президент был одет, как казалось, в легкий костюм и черную пелерину с отделкой из тесьмы. Он снял и держал в руке свою фетровую шляпу, пока оркестр играл все три гимна по очереди. Черчилль держал руку под козырек, а Молотов, по причинам не известным, остался в своей каракулевой шапке. Может быть, его голова была в это время занята другими вещами. Все же этот момент был такой особенный, что я вытащил свою лейку и щелкнул два снимка.

Должен сознаться, что меня сильно удивил вид президента. Может быть, ему было очень холодно, но помимо этого его вид оставлял желать много лучшего: у него были впалые щеки и впечатление было, что он или очень устал, или болен. Во всяком случае, он не был тем бодрым и крепким на вид человеком, которого я видел в Тегеране в ноябре 1943 года.

После официальной части начал формироваться конвой в Ялту.
Президента пересадили в легковую машину. Адмиралы Лехи и Кинг заняли другой автомобиль. Тут оказалось, что им захотелось выпить. Меня послали в палатку с угощениями за бутылкой коньяка. Только тогда я увидел, что там был роскошный «буфет». После стольких часов на холодном аэродроме я зверски проголодался, но конвой собирался двигаться и времени поесть у меня не было. Я не знал, ехать мне тоже или оставаться в Саки.
Мне не было дано никаких указаний и места в автомобиле тоже не было. Пока я стоял, раздумывая, что мне делать, г-н Бауман, сотрудник отделения охраны Белого Дома, с которым мы встречались в Тегеране, узнав меня, крикнул: «Едем, здесь вам нечего будет делать!» Американский морской офицер из ближайшего джипа крикнул, что у него есть место в машине, и я, не медля, залез в его джип. Как раз в это время передовая машина тронулась. Джип с охранниками последовал за тяжелым «Бюиком» президента, а за ним тронулся наш джип, который вез доктора военного флота и меня.

Доктором был капитан-лейтенант Хауард Бруенн, специалист по сердечным болезням, обслуживающий Белый Дом. В открытом джипе было очень холодно и вдобавок я по глупости отказался от половины бутерброда, предложенного мне доктором. Проехав приблизительно пятьдесят миль, мы пересекли Симферополь и, несмотря на то, что были далеко от железнодорожной станции, на меня нахлынули воспоминания...

Вскоре после того, как моему отцу пришлось бежать из Москвы в ноябре 1917 года, мы получили сведения, что он благополучно добрался до Ялты. Несколько недель спустя мать и мы, двое детей, последовали за ним. Симферополь — южный предел железнодорожной сети, и тут мы сошли с поезда. После утомительной ночи, проведенной на чемоданах, матери удалось найти извозчика, который согласился отвезти нас на лошадях в Ялту, около пятидесяти миль к югу по крутым извилистым дорогам. Ниже привожу слова моей матери об этом эпизоде из прошлого нашей семьи.

«Только на пятый день поздно вечером мы приехали в Симферополь. Пол станции был заплеван, засыпан семечками и весь занят скарбом и сидящим народом... Жара и духота...
С трудом нашли место, где можно было расстелить бурку и поставить вещи. Игорь покорно лег на приготовленное сооружение вроде постели, а Олег не согласился и предпочел сидеть. Маня была вся красная от жары: она была одета в военный полушубок, который волочился по полу. Это было сделано, чтобы его не «экспроприировали» в пути. Маня хлопотала с чайником для кипятка.
Пришлось провести на станции всю ночь до утра в ожидании, когда можно будет нанять экипаж.
На рассвете Маня пошла на разведку. Оказывается, есть попутчик, который хотел бы ехать с нами. Это был немолодой человек болезненного вида — «неопасного». Сговорились с извозчиком. Мы усаживаемся и едем. Олеша между мною и попутчиком. Игорь у меня на коленях. Маня напротив.

Ехать прохладно и уныло, и эта последняя часть пути кажется бесконечной. Мы едем очень медленно. Попутчик оказался поваром по профессии. У него перевязано горло и в разговоре он выказывал себя очень кротким и благонамеренным человеком. Мы где-то в пути останавливались, закусывали и угощали его. Едем дальше.
Игорь настоящий Дядя Пуд — такой тяжелый. Я все время держу его у себя на коленях, и колени онемели. Дети ведут себя примерно. Олеша, как всегда, немного взволнован и всем интересуется. В Алуште возница два часа перепрягает лошадей, и мы боимся, что он исчезнет со всеми нашими вещами. Маня отправляется караулить вещи. Закусываем в ресторане на берегу моря.
Наконец, экипаж подъехал и мы двинулись дальше. Теперь дело пошло еще медленнее. Возница заходил по пути в какие-то дома и подолгу отдыхал. У спутника нашего настроение заметно портилось, но он не соглашался серьезно поговорить с извозчиком. И чем дальше, тем больше казалось, что он в заговоре с ним. Было совсем темно, когда мы доехали до Никитского сада, но тут вдруг я не могла вспомнить дорогу в Магарач. Вместе со спутником я взошла на небольшую гору в надежде увидеть дорогу. Магарач был тут под нами, но дорога не была видна. Спутник теперь был очень сердит на меня, так что я поспешила к экипажу. Мы поехали обратно к Никитскому саду, где я зашла к Кузнецовым и попросила их сына-скаута показать нам дорогу.
Было часов десять вечера, когда мы наконец приехали. Олег Иванович уже ждал нас у ворот. Встретили и Полторацкие. Олег расплатился с извозчиком, угостили недовольного спутника вином и они поехали в Ялту. Нас ждали хлеб, соленая камса и хорошее старое вино».


И вот я оказался здесь 3 февраля 1945 года. Мысленно я был весь в прошлом и в то же время свидетелем настоящего. Хотя я и ехал по той же дороге, как и в том тревожном 1917 году, на этот раз я ехал в американском джипе, а в машине, которая шла передо мной, ехал президент Соединенных Штатов. Чуть проехав Симферополь, конвой сделал единственную остановку в пути в Ялту, но никто не пожелал выйти из машины, кроме Анны Боеттингер, дочери президента, ехавшей вместе с ним. Никто другой с места не сдвинулся. И хотя я вылез, чтобы размять застывшие ноги, никому не понадобились мои услуги в качестве переводчика. Конвой снова тронулся и немногим позже проехал мимо военного кладбища с красными звездами вместо крестов над могилами погибших советских солдат. Мы опять увидели развалины разбитых бомбами или артиллерийскими обстрелами зданий, но в общем тут было мало селений.

Вдоль нашего пути стояли караулом несколько рот советских солдат. Они отдавали честь каждой проходящей мимо машине, а я задавал себе вопрос, сказали ли им, кто пассажиры в едущих мимо машинах? Знают ли они, кто едет во главе колонны? Для безопасности никогда и никому не сообщают, когда Сталин уезжает из Москвы в свои редкие поездки. Соблюдается ли та же секретность в отношении его иностранных гостей?
Я все же ожидал, что из-за одного из поворотов перед нами откроется вид на Черное море и что вдоль дороги будут прекрасные виды. Я знал, что наш водитель, как и шофер машины президента, были членами охраны «Джо», чинами НКВД; несомненно, они прошли маршрут накануне. По словам чинов охраны президента, ранее у них был «большой спор» о том, кто его повезет... По американским законам, телохранители отвечают за безопасность президента, и потому они настаивали на том, что американец должен вести его машину. Однако было ясно, кто в этом споре одержал верх.
Все водители были в штатском, в теплых кепках и шарфах, и я мог видеть, что, по крайней мере, наш шофер точно исполнял доверенную ему обязанность.

Наконец мы увидели Черное море и стали спускаться с высоты двух тысяч футов к некогда знаменитому курорту Гурзуф. По мере того как мы спускались, растительность сменилась кустами и деревьями, покрытыми свежей зеленью. Стало теплее и в воздухе запахло кипарисом и пробковым дубом. Все предвещало весну.
На побережье пейзаж был совсем иным. Тут все дома были разбиты. Запутанные проволочные заграждения, теперь уже обвислые, все еще стояли у моря. Здесь февральский туман смешивался с пылью развалин. Маленькие поселки, которые лепились вдоль дороги, идущей на уровне моря, фактически были пустыми. Из-за предстоящего события вся местность была запретной зоной практически для всех.
Но вот в поле нашего зрения появилась Ялта, и снова мои мысли улетели в далекое, но удивительно живое для меня прошлое. Вспомнилось то, что нам пришлось здесь пережить, когда я был восьмилетним мальчиком.

В первые годы после мировой войны, а именно в 1918 году, часть южной России, включая и Крымский полуостров, попала под оккупацию немцев, в то время как во всей остальной европейской России бушевала гражданская война. Мы в Ялте были счастливыми, потому что получали немецкий паек, который нам давал минимум пропитания. Но после того, как союзники подписали мирный договор, немцы ушли к себе домой. Через месяц засевшие в Петрограде советы послали матросов-революционеров на юг, «просвещать» своих собратьев Черноморского флота, учить их прелестям и методам революции. Результат можно было предвидеть: массовые убийства морских офицеров на соседней военно-морской базе в Севастополе...
Несколько дней спустя покой в Ялте тоже был нарушен прибытием туда крейсера, украшенного красными флагами. Крейсер обстрелял несколько больших вилл и отель. Это напугало мирных жителей. Мы, то есть мать, Игорь и я, спрятались на берегу под скалами вместе с другими нашими чукуларскими соседями. Сам по себе обстрел много не повредил, но послужил сигналом ялтинской толпе и скрытым будущим комиссарам к началу безобразий: воровству, стрельбе и вылавливанию офицеров. Моему отцу пришлось тогда уйти из Ялты и скрываться в горах. Те, кто остался, были схвачены, отвезены на мол, где им связали руки и к ногам привязали мешки с камнями... Моя мать писала о Севастополе следующее:

«Но такие случаи еще были ничто по сравнению со злодействами и ужасами, творившимися в соседнем Севастополе. Там под Рождество 1917 года так называемые «выборные» матросы, в значительном числе приехавшие из Кронштадта и уже проливавшие там кровь, совершили такие преступления и убийства, которые трудно было бы описать. Местные жители называли эти ночные зверства Варфоломеевскими ночами. Передавали, что там за несколько дней было убито около девятисот морских офицеров и верных долгу служащих».

Но остались у меня и некоторые более радостные воспоминания о жизни в Ялте. Например, тут тоже мой отец организовал скаутов и помогал с изданием «Ялтинского листка скаутов». Кроме того, он председательствовал в Обществе Георгиевских кавалеров. Я же прислуживал в соборе, и если не скаутом еще, то волчонком карабкался по горам и собирал бабочек.

Теперь, в феврале 1945 года, мы проехали через Ялту, и когда конвой сделал поворот в гору и объезжал Чукулар, уверен, что я мельком видел дом Карсаковых, в котором мы жили...
Проехав несколько миль дальше, мы въехали в ворота бывшего царского имения Ливадия. Наш советский шофер хорошо знал здешние правила и потому остановился на расстоянии немного более обычного от машины президента. Я все же мог видеть, что как только г-ну Рузвельту помогли вылезти из автомобиля и сесть в кресло на колесах, Сталин вышел из здания и встретил его. Я не подошел ближе, но слышал, как Сталин приветствовал президента как гостя, а президент ему ответил, что он здесь не гость, а на равных правах...

Моя комната находилась на третьем этаже главного особняка, того же, где помещался президент и где предполагалась сама конференция, то есть в главном здании Ливадийского дворца. Кровать, предназначенная мне, оказалась в комнате на восемь человек, хотя заняты были всего три постели. Только я успел вымыться, как уже позвали к ужину, чему я был крайне рад.
Столовая была уставлена маленькими столами, я оказался за одним столом с морским капитаном и двумя более молодыми сотрудниками Государственного департамента.
Несмотря на скромное жилье на третьем этаже, я подобно пассажиру хорошего океанского парохода пользовался столовой со всеми привилегированными (может быть, «высокопоставленными» более здесь подходящее слово). Ужин наш начался самой лучшей черной зернистой икрой...

Сталин, как говорили, занимал виллу Юсуповых в нескольких милях от нас. Я не спрашивал, где точно она находилась, так как соблюдал секретность для безопасности. (Совсем так же было, когда мы жили здесь в 1918 году и грозила опасность второго большевистского захвата. Тогда о местонахождении разных членов царской семьи не говорили и даже не заикались.)
Премьер-министра поселили в бывшем особняке графов Воронцовых в Алупке. Вообще эта часть крымского побережья как нельзя лучше подходит для размещения такого количества высокопоставленных лиц, несмотря на военные разрушения прокатившегося здесь фронта в 1941 году и на совсем недавно повторившиеся военные действия.
Членам американской группы были розданы заметки на семи страницах с описанием Крыма — заметки, составленные в американском посольстве в Москве. В них было немного исторических сведений из скифских времен и немного о каждом из трех городов Крыма. В Ялте, сообщал нам автор, существует водопад Утчан-Су, что значит «Летучая вода». «Отсюда прекрасный вид на Ялту и море». А я помню Утчан-Су по другой причине.

В 1918 году, после вторжения красных, здесь убили одного особенно зверствовавшего комиссара и сбросили в Утчан-Су. Из-за этого опять начались преследования бывших офицеров и всех других, кто не был революционером. Моему отцу пришлось скрываться во второй раз.

В посольской заметке говорилось, что комната, которую сейчас занимает адмирал Кинг, была когда-то будуаром царицы, а генерал Маршалл занимает императорскую спальню. В конце заметок были слова, которые, по всей вероятности, полностью были взяты из советских источников:
«После революции Ливадия была превращена в дом отдыха для туберкулезных больных. Во время немецкой оккупации она была занята под Главную комендатуру, которая основательно ограбила Ливадию. Единственными оригинальными вещами из обстановки дворца остались две картины в спальне президента. Остальная мебель специально привезена для конференции».

Крайне неправдоподобно, чтобы советы оставили оригинальную обстановку на месте, когда превратили дворец в санаторий. И когда немцы наступали на Крым в 1941 году, не советы ли разорили все, «чтобы не оставалось гуннам»? Что могла Главная комендатура грабить? Госпитальные кровати? (В 1979 году я читал, что советские гиды показывают дворец в Ливадии туристам и говорят, что все реставрировано и приведено в такой же вид, как было при Государе, что якобы вся обстановка и даже мелкие украшения возвращены туда и поставлены на свои прежние места...)

Хотя в Афинах и в аэропорту в Саки было очень холодно, здесь на берегу Черного моря, защищенного горным хребтом с северо-запада, климат был как на Ривьере. Дворец Ливадии прячется в садах полутропических растений с запахом букса и явным ароматом лавра.
Дворцовые террасы обращены в сторону моря.

Никто до сих пор и не заикнулся мне о моих обязанностях.
Единственная работа, которая подвернулась мне в первый вечер, была помощь г-же Боеттингер, которая искала прислугу. Для обслуживания целого этажа была всего одна женщина, и она, понятно, была очень занята. Беспокойство г-жи Боеттингер заключалось в том, что ей «нечего» было надеть. Все ее платья были помяты от лежания в чемоданах, а она не подумала взять с собой утюг. Прислуге дали одно платье, и когда она собралась уходить, появилось второе, затем третье, пока ее не нагрузили пятью... Несчастная женщина никогда еще не встречала никого с таким количеством одежды. Она остолбенела не столько даже от уймы работы, взваленной на нее, сколько от этой небывалой роскоши. Выражение удивления на ее лице стоило бы сфотографировать. Я ушел с чувством отвращения. Советские войска сражались всего за несколько сот миль, женщины рыли окопы, а здесь эта особа требовала, чтобы ей выгладили энное количество платьев.

Воскресенье, 4 февраля 1945 г., Ливадия
Два офицера, которых я встретил на Мальте, теперь тоже приехали из Евпатории и заняли кровати рядом со мной на третьем этаже. Ни у одного из них не было еще никаких обязанностей, и поэтому мы воспользовались свободным временем, чтобы осмотреть сад и павильон, где некогда бывала царская семья, и море, в котором я когда-то купался.
Мы сделали снимки сада, раскинувшейся перед нами Ялты, меня с советским часовым и летнего дворца, где сейчас остановился президент Рузвельт. На крыше этого дворца было два советских стражника (две маленьких фигурки вышли потом на снимке). На площадке дворца я увидел Джеймса Бернса, углубленного в книгу, что-то тщательно изучающего. Два года спустя министр иностранных дел Бернc издал свою книгу «speaking frankly» (по-русски — «Откровенно говоря»). Вторая глава этой книги названа «Ялта — кульминация единства Трех Великих». В конце этой главы мы читаем:
«Едва президент Рузвельт успел вернуться из Ялты на американскую землю, как дружба великих держав начала охладевать».
Я видел посла Харримана и генерала Дина, когда мы встречали президента. Я их хорошо знал по Тегерану и Москве, но тут не успел с ними поздороваться. Зато на второй день я столкнулся с ними прямо перед главным зданием. Они были приветливы со мной, как всегда, и расспрашивали о моем начальнике генерале Коннолли и о его новом назначении в Вашингтоне.

Великие Три должны были встретиться после обеда, и поэтому чувствовалось нарастающее напряжение. Меня это не очень трогало, так как для меня это была не первая конференция великих и, кроме того, меня еще не назначили ни на какую работу и у меня не было еще никаких прямых обязанностей.
Чуть после пяти г-н Харриман наконец-то вызвал меня. Он показался мне чем-то раздраженным, но поручил мне спешно позвонить во дворец Воронцовых и узнать, где премьер-министр, так как Рузвельт и Сталин были уже на совещании. Англичане моментально ответили, и голос с оксфордским акцентом сообщил мне, что премьер-министр уже выехал на собрание. Когда я доложил об этом, премьер-министр как раз появился в дверях. Еще один такой телефонный звонок и я бы оправдал свой паек, если не жалованье...

Я все еще оставался в передней между залом конференции, с одной стороны, и входом в покои президента, с другой. Здесь я встретил г-на Баумана из охраны президента. Он накануне посоветовал мне залезть в джип; теперь, открывая дверь, предложил показать комнаты президента. Я, однако, воздержался и не вошел. С места же, где я стоял, отлично было видно гостиную, резной письменный стол, огромную картину на стене и большое количество персидских ковров. Все это говорило об отсутствии вкуса и того шарма, которые, должно быть, были здесь тридцать лет тому назад...

Вечером после обеда все были приглашены на фильм «Дерево растет в Бруклине». Тут в главном кинотехнике я узнал того человека, с которым летел из Нью-Йорка в Касабланку. Как раз до начала фильма через помещение, деловито и спеша, прошли генерал-лейтенант П. Д. Иванов, самый старший офицер НКВД из свиты Сталина, и генерал-майор Н. Д. Горлинский. На сей раз Иванов был в форме, соответствовавшей его высокому чину, и я вспомнил его фигуру в Тегеране, когда он был ответствен за окончательную уборку и приготовление квартиры президента. Я и не знал, что он был генерал-лейтенантом и членом свиты... Я писал об этом в свое время... Хотя у меня не было надобности обращаться к ним, я все же поздоровался с ними по-русски и, кажется, этим их несколько ошарашил; они прошли мимо меня без намека на улыбку, с вытянутыми физиономиями.

На следующее утро генерал Дин и генерал Хилл спросили меня, к кому я тут прикомандирован. Я сказал им, что здесь не нахожусь ни в чьем распоряжении и готов быть полезным где угодно. Они спросили еще, не знаю ли я какой-нибудь причины, по которой я мог бы быть чем-то неприемлемым советам. На это я ответил, что мои два года службы с ними в Иране были доказательством того, что советчики против меня ничего не имеют. И добавил, что когда я уезжал из Тегерана, советский начальник генерал Каргин коротко похвалил мою службу в письме.

Мне было хорошо известно из газет, что идут разговоры о создании какой-то объединенной комиссии для разрешения вопроса о польском правительстве. Тут генерал Дин спросил, нет ли каких-либо причин, по которым меня могли бы не назначить в такую комиссию в Москве? Я сказал, что уверен в том, что генерал Коннолли меня отпустит. Вот и все, что было тогда сказано. Но я почти не спал в ту ночь от волнения, думая, что смогу оказаться опять в России.
Утром я думал о возможном для меня назначении, но ни с кем не говорил по этому поводу.
В Севастополе стояло одно или два американских транспортных судна и вспомогательное судно «Катоктин», «вооруженное» всякого рода техническими приспособлениями для связи. На нем было несколько русских переводчиков. Одному из них советы не разрешили сойти на берег, по- видимому, потому, что его отец был князь Георгий Щербатов. Лейтенант запаса американского военного флота из-за своего происхождения не смог исполнить предписания своего начальства и прибыть в Ялту.

Шел третий день моего пребывания в Советском Союзе и второй в Ливадии, когда мне дали знать, что глава охраны президента Майк Райли ищет меня. У меня появились надежды: я предполагал, что у Майка есть для меня дело. Кажется, в это время не происходило заседание Великих Трех, так как президент нехорошо себя чувствовал. Я пошел искать Райли и нашел его в канцелярии советской охраны. Там в приемной за маленьким столом сидел советский полковник НКВД Карецкий. Когда я ему сказал, что глава охраны Белого Дома ищет меня, он кивнул головой и указал мне на вторую дверь. Я вошел.

Если бы у меня в руках была дымящаяся бомба, то и тогда мое появление не могло бы произвести большей сенсации. Своим появлением я как будто бы испугал сидевших в комнате. Тут присутствовали, по крайней мере, три толстых, усыпанных медалями советских генерала и целая плеяда полковников НКВД. Майк Райли был среди них.

Когда я вошел, все советчики вскочили, как один. Эту сцену легче было бы нарисовать, чем описать. Но тут Майк Райли спокойно сказал, что поговорит со мною, «но не сейчас, а немного позже». И пятнадцати секунд не успело пройти, как я уже вышел оттуда тем же путем, каким и вошел, и вернулся во дворец ожидать объяснения такого странного напряженного приема, коего я удостоился.

Через час Майк сообщил мне, что именно в ту минуту, когда я вошел, советы требовали моей немедленной высылки из Ливадии. Майк дал мне понять, что «при сложившихся обстоятельствах» советы даже не обязаны давать никаких объяснений своим требованиям. (Он мог бы добавить, что мы фактически подчиняемся московским указаниям...) Все это, конечно, тут же разрушало всякую возможность назначения в Москву, как и вообще моей дальнейшей работы с советами. Майк сказал, что я должен буду покинуть территорию Советского Союза сегодня же после обеда.

Я не пошел ни к генералу Дину, ни к господину Харриману, ни к офицеру администрации Макфарлейну, чтобы объяснить положение или хотя бы попрощаться. По всей вероятности, никто не позаботился доложить им или кому-нибудь другому, что советы не пускают американского офицера военного флота Щербатова на советскую территорию, а также, что советы аннулировали свое молчаливое разрешение мне оставаться здесь. Скорее всего, это был типичный пример того, как советы отстраняют людей, с которыми они не согласны сотрудничать. Теперь-то понятно, что они ничего не имели против Алжера Хисса, который в Ялте был в почете.

Сколько я ни размышлял, не мог объяснить себе и найти настоящей причины такого действия со стороны советов. Представители советской тайной охраны иногда выбирают жертву наугад, только чтобы доказать свои права. Они часто раскидывают большую сеть и только потом разбираются, кого поймали. В случае со Щербатовым и со мной они убрали из Советского Союза двух людей, просто чтобы показать своему высшему начальству, что НКВД не спит.

Из моих записок должно стать ясно, что я никак не действовал против советов во время войны и был лоялен по отношению к официальным решениям президента всячески сотрудничать с красными в целях общего дела. Конечно, что касается частных разговоров и личных мнений, я не был беспристрастен... Однако, какова бы ни была причина, красные не желали моего присутствия ни в Ялте, ни в комиссии по польскому вопросу.

* * *
Я прошелся в последний раз по парку и кто-то снял меня на фоне сада. Я сорвал веточку крымского кипариса для моего отца, и он был очень доволен, когда я ему ее преподнес по возвращении.
Вскоре после обеда за мной приехала легковая машина, которую вел американский матрос, и меня повезли через ворота, где я должен был сдать свой пропуск. Дальше мы проехали через Ялту, затем вверх на плато и, наконец, в дом отдыха в Евпатории, где я ночевал по приезде из Афин.

6 февраля 1945 г., Каир
Сегодня был самолет, который доставил меня прямо на юг, через все еще нейтральную Анкару, в Каир. Тут я уже сам решил отдохнуть пару дней, чтобы успокоиться. Я не хотел возвращаться в Вашингтон до конца конференции и отвечать на вопросы о причинах моего преждевременного возвращения. Я также думал, что хорошо бы было побывать в недавно освобожденной Флоренции, а затем в Париже. Все что мне для этого было нужно, это твердое решение. Когда я пришел к офицеру транспортного бюро, чтобы записаться на следующий полет, тот заметил, что моя путевка была выписана «властью генерала, командующего транспортом», — его собственным начальством. Он тогда попросил меня войти в его канцелярию, чтобы не обсуждать секретных заданий при посторонних. Этот транспортный офицер был очень осторожен, и когда увидел порядок срочности номер один, стал особенно любезным. Он не ожидал никаких полетов во Флоренцию, она находилась еще слишком близко от линии фронта. Однако он устроил меня на первый самолет в том направлении — в Неаполь, с остановкой по пути на час в Афинах.
На ночь в Каире меня поместили в «Шепарде», большом отеле в центре города, с удобствами, которые не снятся в транзитных бараках военного транспорта.

7 февраля 1945 г., Неаполь
8 каирском аэропорту я встретился с двумя знакомыми майорами, сопровождавшими футбольную команду американских войск Персидского залива. Я попросил их передать привет всем, кто еще помнил меня в Тегеране. В Афинах я сразу узнал самолет со сломанным крылом и подумал, что он еще долго тут так простоит.

Париж
В Париже 12 февраля я читал в газете «Гералд трибюн» догадки о результатах встречи Великих Трех, а 13-го я записался на полет в Нью-Йорк.
Мне помогло то, что у меня был порядок срочности номер один — ведь огромное количество американских военных, да и штатских, теперь стремилось попасть домой. У меня затруднений не было: я отказался от одного полета сегодня и заказал билет на завтра в 14.00.
Пока же, купив газету «Нью-Йорк тайме», я читал:
«Великие Три осуждают нацизм и милитаризм Райха. Договариваются относительно освобожденных стран и свободных выборов. Созывают объединенные Нации в США 25 апреля.
Ялтинские переговоры закончились. Единогласно осуждают Райх, вырабатывают сферы влияний и репарации. Намечены тайные голосования. Польше и Югославии гарантированы более свободные режимы — принято соглашение о линии Курзона. Сделан намек на роль советов в районе Тихого океана. Репарации для Германии будут определены...»


На этом мои записки о Ялте закончились и пролежали под сукном вот уже сорок лет. Я был возмущен тем, как со мной в Ялте поступили не только советы - от них всего можно было ожидать, — но свои же американцы, давшие молчаливое согласие на высылку своего человека.
Теперь же, в 1984 году, один из американских представителей в Москве в 1944 г., находящийся в отставке адмирал Кемп Толлей указал мне на статью о Ялте в январском номере журнала "American Heritage" 1972 года. Без указания имени в статье говорится об одном американском офицере, которого выслали из Ялты, «предупредив всего за один час»... В статье далее пишется, что американский офицер «не возражал...».
Да, я не возражал, но я полагал, что мое начальство должно было бы это сделать, по крайней мере, оно должно было опротестовать. Все же я был проверен и избран для моего назначения в Ялту!
После возвращения в Вашингтон из Ялты мои фотографические снимки были проявлены и оказались очень хорошими, но, как мне показалось, вид президента на фотографиях был таким, что мне не следовало эти фотографии показывать. Я счел за лучшее отнести их военному цензору. Цензор разрешил мне оставить фотографии себе, но поставил на обороте их печать — «Не для публикации».

2 марта 1945 года, будучи в Вашингтоне, я слушал по радио речь президента в Конгрессе. Его было больно слушать. Голос президента был совсем не тот, к которому мы привыкли, слушая его «беседы у камина».
Теперь президент казался серьезно больным, а не просто усталым. Во время чтения речи он ошибался и много раз менял текст. В «Нью-Йорк тайме» на следующее утро сообщалось:
«Президент ввел много интерполяций в текст... но многие из его отклонений не будут внесены в официальный архив теми словами, какими они были сказаны...»

Через пять недель, 12 апреля, президент Рузвельт скоропостижно скончался, позируя русской художнице Елизавете Николаевне Шуматовой, писавшей его портрет. В момент смерти президента присутствовал и доктор морской службы Хауард Бруенн, в джипе которого мы, казалось, так недавно ехали в Ялту.

Олег Олегович Пантюхов



     назад на сайт XXL3 "Кадеты, Белое дело"    

L3HOME     Кадеты      А.Г. Лермонтов     Библиотека       Кулаки      Деревня Сомино       Старый физтех
Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by
Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 23.11. 2005