sib_k (24K)
Из журнала "Кадетская перекличка" № 24 1980г.

Магнитные бури
нашего Отечества


3-й Московский Императора Александра II кадетский корпус



   Также смотрите на сайте L3:

HOME L3

    КАДЕТЫ

Воспоминания А.Г. Лермонтова
А также разделы сайта:
Старый Физтех
Деревня Сомино
Раскулаченные
полярные сияния
   Назад на стр.
    -КАДЕТЫ-
   
ДАЛЕКОЕ...

     В. Голунский
    

Далекое, далекое детство... Милое длинное здание 3-го Московского Императора Александра II кадетского корпуса, вытянувшееся «в струнку» перед Лефортовским полем (теперь достроен еще один этаж и фронтон украшен колоннами). В центре здания широкое, веерообразное окно, через которое мы — малыши 4-ой роты, с завистью наблюдали публику — «на свободе», мечтая о вожделенной субботе...
О, эта благословенная суббота — надежда всей недели, впрочем и унылое «предчувствие» схватившим «двойки» на неделе: не видать им отпуска!

Но возвращусь немного еще к веерообразному окну в центре фасада. Как-то «завистливо» рассматривая движение по улице свежим, морозным днем, мы узрели, осторожно спускавшегося из подъезда по широким ступеням, нашего директора. Его яркие генеральские лампасы замечательно горели на фоне расчищенного снега добросовестным швейцаром (ах, на свою голову: мелкие ледяшки остались) — и вдруг алые полосы генеральских брюк взметнулись дугой, и... бедный директор сильно поскользнулся...
Скверные мальчишки из веерообразного окна разразились хохотом. На наше счастье дежурный воспитатель был далеко в дежурной комнате — иначе нам бы досталось.

Помню наш высокий, светлый Сборный зал с громадными окнами, с белыми гофрированными занавесками. Окна выходили на внутренний двор, где мы зимой играли в снежки и лепили «баб», а в летнее время гоняли футбольный мяч, с риском «загнать» его в окна нижнего этажа квартир офицеров-воспитателей. Сюда же ко двору примыкал и внешний плац юнкерского училища, куда мы ходили в баню, и в зимнее время, распаренные, бодро шагали назад по чудному, московскому морозу, немилосердно щипавшему за растопыренные уши. Были мы тогда еще малыши, т. е. «зверями сугубыми» — «нечесанными и не бритыми, без английского пробора на копчике пушистого хвоста... Имеем честь явиться Вам, благородный корнет, и пожелать Вам и т. д.».
Но вот наступал экзамен для получения погон — ровненьких как дощечка: как мы любовались ими, и как горько подставляли наши плечики вылавливавшим нас старшим кадетам, «выправлявшим» эти погончики в волнообразную дугу — такова была мода.
Потом старшие кадеты мечтали о золотых нашивках ка погонах — но их надо было заслужить. Наш вензель Государя Александра Второго желтел на белом поле с голубым кантом. Это белое поле, с синевой вокруг, определялось соседними корпусами, как «кислое молоко», но мы не оставались в долгу, и красное поле соседнего корпуса определялось, как «тухлое мясо» — это было похуже.

Но возвращаюсь к нашему парадному подъезду. Сколько он видел юных, радостных лиц, взбегавших, или спускавшихся, по его ступеням, но бывали и другие лица, с щемящим и горестным чувством разлуки, с отъезжавшими в провинцию родителями после каникул. А в общем — выпархивали мы из этого подъезда в благословенные субботы на бодрящий, веселый мороз (такой он был «всегда» по субботам). Сперва он доносил чудесный шум приближавшегося трамвая № 24, с веселым визгом и искрами под дугой, подлетавший к остановке напротив, и этот милый трамвай уносил нас, повизгивая и позванивая, в манящую, морозную даль города. Потом мороз нас дарил бриллиантовыми переливами роскошных витрин, визгом санных полозьев извозчиков, и их причмокиванием и покрикиванием на бегущих лошадей, пофыркивающих паром. Мороз доносил глухой говор прохожих и поскрипывание мерцающего снега, и шелест отлепившихся уголков афиш Большого театра, призывающих на завтра к утреннему спектаклю; этот же мороз дразнил витринами кондитерских, и тут же немилосердно больно щипал за нос и уши.
А вот юнкер повис на ступеньках переполненного трамвая. Ах — штык с ремня оборвали ему в тесноте и он мягко полузарылся в снегу, а трамвай умчал юнкера в морозную даль. Бедный юнкер вернется без штыка завтра в училище. Испорчен весь отпуск. Ай-ай! Придется у кого-либо занять штык при «явке» дежурному офицеру. А дальше — как?
Но кадет «выполняет свой долг по оружию» — бросается на дорогу, при тревожном свистке городового, и в воскресенье вечером передает его своему дежурному офицеру.

Неумолимо приближается вечер отпускного воскресенья. Теперь безжалостный мороз дерет уши и нос, забыв свою вчерашнюю приветливость. Наростает унылый лязг противного трамвая № 24. Он «услужливо» останавливается, он слишком быстро подставляет свои обледенелые ступеньки, он надрывает сердце своим позваниваньем, он «тянет» куда-то в ночную мглу. Визжат колеса и электрические вспышки под дугой уныло обнажают заснувшие витрины магазинов. Через морозные елочки окна проплывают поздние прохожие с поднятыми воротниками, и нагоняемые сани вдруг отступают. Ах — не вернуться ли назад вместе с этими уплывающими санями домой? Вот так — выйти и взять этот противный № 24. Неуверенной походкой добрести до дома, где остановилась мама, и с отчаянием нажат кнопку звонка...
Будет переполох, испуганные глаза родных. — «А мама запоздала — ты знаешь, и теперь поехала вслед за тобой». Какой ужас — она приедет в корпус, а меня нет... А вот еще на обратном пути попадется офицер. Надо подняться и откозырять. «А куда ты едешь так поздно в воскресенье один?» Ах — он знает все правила и часы?

Прочь искушенье. Открывай эту дверь, такого вчера веселого подъезда, развязывай замерзшими пальцами тугой башлык — вот никак не вытащишь его хвостики под погонами. «Являйся» дежурному офицеру за высокой, стеклянной перегородкой дежурной комнаты, отделяющий зал.
Воскресная поздняя, вечерняя тишина в зале. Не все лампы горят. Старшие кадеты еще не вернулись. Оставшиеся кадеты забрались в уголок класса, или возле кафельной, зальной печи: читают книги из ротной библиотеки. Это все те, кому некуда поехать в город, или вот — оставлены без отпуска по тем, или иным причинам. Возвращающимся из отпуска сперва надо перед дежуокой обогнуть «зеленую лампу». Она свисает на длинном шнуре и бросает полутени возле себя. Под лампой маячат две-три фигуры с книжками в руках. Они «трудолюбиво» разделяют тоскливое одиночество дежурного офицера за перегородкой.
Но, увы, это «штрафное» трудолюбие: что-то они раньше набедокурили и остались без отпуска или просто наказаны. Под зеленым абажуром ярко опускается пучек света. Тишина. Потрескивают дрова в большой печи: оранжевая полоса из поддувала косо протянулась по узору паркета, зацепилась за ножку гимнастической «кобылы» и уперлась под веерообразное окно за которым в морозном небе мерцают звезды и наплывают шумы одиноких вечерних трамваев... Стоящие под лампой делают незамечающий вид перед возвращающимися из отпуска счастливцами. «Подумаешь, очень нужно им было отмораживать уши и носы, а здесь вот тепло и спокойно». Однако косились на оставленные свертки и коробки на скамейке пока отпускные «являлись» дежурному. Но по-товарищески и им что-то перепадет потом от отпускных, и в приглушенных ночных абажурах спальни будут они тихонько шуметь конфетными бумажками и хрустеть сладостями, поглядывая на дверь дежурной комнаты.
Это товарищество так трогательно, особенно для тех у кого мама и папа далеко в провинции и посылки не приходят часто. М. б. приснится и родной дом, и все милое сердцу...

А рано утром, когда еще плотные занавеси на высоких окнах хранят тишину, переливчатые звуки трубы несутся по коридорам, подымая сонную ватагу, спешащую в умывалку. Надо хорошенько почистить задники сапог — будет потом при утреннем осмотре дежурного офицера команда: «первая шеренга — вперед, отставить каблук». А в отпускной осмотр надо следить за медными пуговицами и поясными бляхами особо. Для пуговиц существует особое «сооружение» — «Гербалка» — линейка с прорезом по середине и круглым отверстием, куда нанизываются пуговицы и продвигаются в прорез, и яростно начищаются меловым порошком. Но о поясной бляхе надо сказать особо. За толстыми, массивными бляхами, с особым красноватым оттенком меди, старшие кадеты «охотятся» —• выменивают их у «зверей» различными путями, при чем «звери» не особенно охотно воодушевляются такими менами, хотя иногда и приходится соглашаться. И тут есть еще особый вид спорта: бьют ребрами бляха о бляху — чья зазубрится, тот и проиграл в качестве бляхи. Крепкие бляхи выискивают и у каптенармуса на складе вещей. Вообще такие бляхи подобны «битням» в игре в ладыжки: некоторые ладыжки выдалбливаются и туда вливается олово — ладыжка становится тяжелой и сокрушает вдребезги ряды других ладыжек, покорно ожидающих своей участи, пока не раскроется хитрость нападающего.

Но вернемся к утреннему распорядку. Вот снова запоет труба, или рассыплется барабанная дробь, по переменным дням, и надо спешить выстроиться в ротном зале и, после осмотра и молитвы дежурного кадета перед ротной иконой в большом дубовом, резном киоте — усаживаются за чай. Рядами стоят столы с фаянсовыми кружками на которых монограмма корпуса и т. н. «французская» булка, но меньшего размера. И вот об этих-то булках надо сказать. В предвечерние часы приготовления уроков — на втором уроке, присутствует офицер-воспитатель, и без разрешения никто не может выходить из класса. Вот этим-то обстоятельством и пользуются некоторые хитрецы. У них вдруг появляется необходимость покинуть класс. «Разрешите выйти». В зале идет приготовление к вечернему чаю с ужином. «Дядьки» — обычно один, или два, в полусумрачном пока освещении, тихо расставляют приборы, кладя у каждого французские булки. И вот эти хитрецы из класса, незаметно от «дядек», мимоходом, быстро перекладывают, как им кажется, лучшие булки (хотя на кухне машина одинаково режет тесто) на места, где они расчитывают сидеть, но расчет не всегда оказывается правильным, и тогда стоит посмотреть на их физиономии...
С этими булками существует и особое, дополнительное, кадетское «приготовление» гурманов. Часть своих булок запрятывают в карманы и потом зажимают их на своих партах, подняв крышку, и усаживаясь на нее: получается этакая лепешка, уплетаемая почему-то с особым вкусом.
А есть еще и такие «гурманы»: в карманы запрятывают железные коробки и украдкой наполняют их со своей тарелки каким-нибудь гарниром — рисом ли, макаронами, картофельным пюрэ, что на сегодня включено в меню, а когда позволит время, сидя на корточках у полураскрытой топки какой-либо печки в роте, или в классе, разогревают или поджаривают по своему вкусу, содержимое — с оглядкой на дежурного воспитателя.
Особенно это занятие выглядит как-то уютно по субботам, в сумерки, и практикуется с особо тщательным вниманием оставшимися почему- либо без отпуска. Так они, видимо, психологически, занимают себя и отвлекают грустные мысли. Не только этим занят оставшийся в корпусе кадет (бедняге, может быть, и некуда поехать — никого у него нет в городе). В роте есть хорошая библиотека, и в субботу, взяв хорошую книгу, о которой мечтаешь всю неделю и, расположившись уютно возле тех же печек в классах, или в ротном зале, читаешь запоем «Детей капитана Гранта», или о «Наутилусе», «Хижину дяди Тома», «Таинственный остров», или «Всадника без головы». Ну, это совсем для малышей. В более старших классах есть и научные книги в популярном изложении, повести и рассказы. Однако добираются кадеты и до «запретной» литературы, пестревшей в то время по киоскам, поражая детское воображение «страшными» картинками, всякие «Пинкертоны», «Ник-Картеры» и «Шерлок Холмсы» (запретность» ее не такая страшная, когда подумаешь — ЧТО теперь преподносит телевизия и книги).
Вот тут надо было быть осторожным: брошюрка вкладывалась в какую-либо книгу, и один глаз ее читал, а другой посматривал за местопребыванием дежурного офицера...

Однако у нас сегодня — баня. Надо собираться в соседнее юнкерское училище. Держа под мышкой в трубочку свернутое чистое белье, весело устремляемся по деревянным мостикам плаца, если грязно, или снежно, в отдельный флигель-баню, откуда доносятся задорные визги и вопли очередной партии моющейся компании и вырываются клубы пара, когда открывают двери, наполняя мыльным запахом весь плац. Шайки с горячей водой, в пару, гоняются друг за другом, сталкиваются и разъезжаются, скользя, среди мелькающих, босых ног. Эти шалости невозможно регулировать дежурному. Он потом садится на табуретку среди пара, на подобие некоего Оракула, и перед ним, в затылок, выстраиваются распаренные тела, по которым он проводит пальцем, и если под пальцем катаются шероховатости — гонит такое распаренное тело «домываться». И как весело вываливается вся эта компания на морозный воздух, как с хохотом, стряхивают снег с опустившихся веток за шивороты зазевавшихся, и ветки упруго устремляются вверх, освободившись от тяжести, и дерево потревоженное вздрагивает в своей снеговой задумчивости.

И так бегут дни и недели и месяцы. Калейдоскопом сменяются лица преподавателей, и среди них — миловидная, изящная супруга директора, совсем не подходящая своему, как кубышка, супругу, любившему в знак благоволения, согнув указательный палец, култышкой слегка ткнуть какого-либо кадетика в лоб.
Но вот — приближается декабрь месяц, месяц Рождественских каникул.
В мечтах уже дом, родные, елка — и эти Рождественские святки, чарующие своими увеселениями, катанием на санках, милыми гостями...
Учащаются подготовительные письма из дома. Из глухой провинции, но такой милой, родной, связанной незабываемыми впечатлениями раннего детства. Вот и мама приехала, наконец. Выдается все новенькое — брюки, мундирчик, шинель и даже раздобылась новая, толстая поясная бляха о которой раньше была речь. Пополняется отпускной билет. Ах, этот замечательный бланк — чудный, милый! На обороте что-то написано: «объясняющее», «предупреждающее», «нравоучащее»... А кто из нас это будет изучать?

И вот уже перед дежурным воспитателем стоишь на вытяжку с радостной физиономией. Туго затянута шинель и хвостики башлыка аккуратно пропущены под погоны (зависть провинциальных мальчишек, и моя гордость). Дежурный поворачивает спиной: не забыл ли пропустить пояс за хлястик шинели. Крутой поворот кругом — и неудержимый «полет в Рождество»...
Мама ждет в приемной. По широким, мраморным ступеням круговой лестницы с первого этажа, устремляешься через стеклянную дверь подъезда при ласковой улыбке швейцара. Скорее, скорее на этот № 24. Трамвай летит по милой, заснеженной Москве. Зубцы Кремля поседели в инее и в морозную высоту ушел «Иван Великий». В его золотой шапке искрится солнце. Искрятся всевозможными красками предрождественские витрины.
Поскрипывает снег под ногами прохожих, заполнивших улицы рождественскими заботами, и исчезающих в магазинах, возле которых стоят зеленые елочки, колоритно выделяющиеся на фоне снега. Берем извозчика и едем на Курский вокзал. Его лошадка встряхнулась од долгого стоянья, а подбородок и ушки покрылись пушком инея. А вот и площадь перед вокзалом. Где-то справа пыхтят и ударяют звуки какого-то парового молота и я каждый раз узнаю и радуюсь этим звукам.
Ах этот милый Курский вокзал!
Громадный зал полон народа. Веселые паровозные гудки врываются через открываемые двери вместе с чудесным ароматом каменного угля. Буфетные звоны тарелок и стаканов и белоснежные скатерти столиков с разлапистыми пальмами возле них — как все это возбуждает дорожный аппетит! На кассе протягиваю отпускной билет — волшебный билет. Мама берет сдачу — и вот мы на перроне. Поезд уже ждет нас. Крутится легкими струйками пар где-то под колесами и шипит; зеркальные стекла окон искрятся морозными звездочками от невысокого солнца. Впереди — стальное чудовище. Оно ритмически дышит тонкими струйками пара и еле сдерживает себя, чтобы не ринуться в морозную даль упругой, острой грудью и длинным телом на громадных колесах, вращаемых красными лапами. В купэ тепло — не надо оттаивать дырочку на стекле, как в трамвае и мама не будет беспокоиться, что простужу горло.
Вижу через окно: вот степенный толстяк отдуваясь, тащит набитые два чемодана, за ним, еле поспевая, семенит ножками высокая и худая особа, видимо его жена, тащит за собою пуделя — ему наступают на лапу и слышно даже через стекло окна, как он визжит и особа подхватывает его на руки; вот спешат два взрослых кадета, но другого корпуса — замечают меня, и с улыбкой даже мне козыряют: нас объединяет общее чувство радости поездки; вот у миловидной девушки выскользнула муфта, но тотчас была поднята и галантно вручена ей молодым человеком в форменной фуражке: на секунду оба обменялись улыбками, но его кто-то окликнул из публики, высоко подняв руку.
Второй звонок ускорил движение всех фигур на перроне, и это было смешно. Звонок третий — и поезд плавно отошел от перрона, ускоряя ход. Всех, кого было видно сперва из окна, стало относить назад. Наплывали новые лица, но и их относило. И все эти люди, как-то беспомощно вдруг, остались на месте, посылая прощальные приветствия...

И вот уже мерно рокочут колеса вагонов, перебивая такт на стрелках путей с черно-белыми фонариками и этот рокот начинает усыплять меня... И теперь кажется, что кто-то в окне, как в волшебном фонаре, сменяет картинки то закутанных снегами полей, то уснувших молчаливых лесов. Проплывают сторожевые, железнодорожные домики, так похожие друг на друга, возле них клубами сложены почерневшие шпалы, занесенные снегом; по дворикам круто раскачивается по ветру заледеневшее стиранное белье; предвечерне нахохлились куры у нашестей и, порою, собаки разделяют со своим хозяином-путейцем сторожем с флажком, мимолетную встречу поезда, проносящегося в темнеющую, морозную даль.
Покачивает вагон. Однообразно рокочут колеса. Блаженный сон закрывает глаза... Не знаю когда, но мама ласково проводит рукою по голове и я просыпаюсь. Скоро наша милая Тула. И вот она! Плавно к окнам подходит перрон: видны уже улыбающиеся, выискивающие лица, спешащие за останавливающимися вагонами. Выходим не надолго в ресторан. Там все тот же шумливо-веселый гул вокзала, врывающийся приглушенно из зала.

В ресторане все те же «тульские пряники» и «калужское тесто» расположились в застекленных шкафах за стойками, и незабываемые горячие пирожки с мясом, с хрустящей темно-коричневой кожицей, обжигающей губы, подаются по столам. И вот — чудо Тульское: неизменно и величественно, над всеми белоснежными столиками и пальмами, возвышается «титанище» — самовар, с фабричными медалями знаменитой фабрики Тульских самоваров, Баташова. К самоварищу приставлена лестница, чтобы можно было взобраться и ведрами наполнять его чудовищную утробу.
Это самоварище, что-то вроде «царя-колокола», или «царя-пушки» в Кремле, навсегда поразило мое воображение. Вот так же, как громадная реклама в московских «Сокольниках» при входе в парк. Эта реклама изображала франтоватого молодого человека с лицом разочарованного жизнью Печорина с приставленным к виску револьвером: нажать курок — и все кончено... Но под этой ужасной сценой сообщалась невероятная радость: ОСТАНОВИСЬ, БЕЗУМЕЦ, И ПОМНИ, ЧТО НА СВЕТЕ ЕЩЕ ЕСТЬ ТАБАЧНЫЕ ГИЛЬЗЫ — «КАТЫК». И я запомнил эту «радость» на всю мою жизнь. Кто не знал из москвичей, об этих гильзах. К сожалению этой радости я никогда не испытал, т. к. не курю.

Напившись чая из «Богатырища российского», с обожженными губами от мясных пирожков, мчимся в вагон. Уже близка наша станция. Начинается суетливое запихиванье мелких вещиц.
И вот — остановился поезд. Родная, милая станция — ничем не примечательна. На перроне провинциально тихо. Наш паровоз, тяжело дыша, тонкой струйкой пара, дрожит в остановившемся беге: он ждет пока мы выйдем. Милый, дорогой друг, — спасибо тебе. Мчись дальше благополучно в морозные просторы — делай све дело. За далеким лесом давно угас закат. Галочьи стаи уже шумно усаживаются на долгую, долгую зимнюю ночь. В морозной вышине бриллиантами дрожат звезды. Сильно морозит. При выходе со станции, при слабом свете, падающим желтыми пятнами из окон в морозном тумане, видны силуэты сгрудившихся крестьянских саней с притихшими лошадьми. Бурый, умятый снег под ними усыпан клочками сена и навоза. На заиндевевших, покорных их мордах приделаны мешочки с овсом. Лошади изредка кивают, поддавая себе корм. Среди них сразу увидел наши широкие сани — «розвальни», приспособленные к дальнему путешествию в снегах, покрытые ковром и с меховыми шубами — «дохами».
Коренной, с двумя пристяжными, все с «дерюгами» — покрывалами на спинах, глухо позванивая бубенцами, поскрипывая полозьями, проскользили к выходу. Впереди розвальней, крепко закутавшись, сидел наш добродушный кучер, коренастый и бородатый и, придерживая лошадей вожжами, неуклюже ступая в валенках, вылез приветствовать нас. Дорогие, родные мои друзья с заиндевевшими усиками на подбородках и седыми от мороза ушками, — вы долго, несмотря на ваши «дерюги», мерзли, ожидая меня, переступая с ноги на ногу. Озябшие галки сновали деловито под вашими ногами, лениво отскакивая от ваших копыт и пятясь бочком, продолжали выкапывать упавшие зерна овса. Потом, в глубоких, лиловых сумерках, они отправятся к своим товаркам, предусмотрительно занявших лучшие места на ночлег на ближайших деревьях, осыпая в своей галочьей возне столпы снежной пыли.

Мне надели валенки, закутали в недра глубокой дохи и погрузили, как куклу, в розвальни. Раскатываясь по сугробам, подталкиваясь на замерзших кочках, мы понеслись в заснувшую, морозную даль полей... На горизонте тянулась черная полоса «Засеки», таинственного леса, «засекавшего», как говорили, нашествие татар. Где-то тут, недалеко, и «Ясная Поляна» — там домик дедушки Толстого. Вероятно пишет еще, несмотря на очень поздний час, рождественскую книжку для детей. Я потом найду ее и под своей елочкой, где будет терпко и чудно пахнуть од подгоревших зеленых иголочек. Так уютно будет забраться под свисающие, разноцветные шарики, хлопушки и гирлянды серебряных и золотистых нитей. Там, у корня елки — в кадушке, снова можно будет «развернуть строй» давно ожидавших в длительном отпуску моих солдат с грозными орудиями. Они будут охранять Дедушку-Мороза. Высокий воротник дохи совсем закрыл лицо.
Пахнет немного шерстью и она щекочет нос и губы. Иногда за ворот врываются колюче-холодные снежинки, оставляя влажный след на лице. В маленькую щелку шерсти видны темные, снеговые равнины и Сириус холодно переливается громадным бриллиантом в созвездии Большого Пса.
И среди этой снеговой пустыни мысль вдруг переносит в Москву.
Что-то там в нашем корпусе? Классы затихли, и одинокий зал смотрит сиротливо пустынными окнами на улицу. Большинство кадет разъехалось, но кто-то и остался: им некуда ехать, или по дальности дома, или и дома у них — сирот — нет. Но их не забудут. Будет елка, будут танцы, будут подарки. Педагогический персонал разберет их по своим квартирам и, сколько возможно, лаской заполнит тоскующее сердце малышей. А мы привезем им хороших вещей, и детские руки, вместе с нами, будут раскрывать шуршащие пакеты, объединяя нас в одну кадетскую Большую Семью на будущих жизненных путях.

— Ты заснул, — спрашивает мама. — Н-е-ет...
Но что-то безотчетно грустное тихо коснулось сердца...
Проплывают в санном беге заснувшие деревни, изредка в окошке мигнет одинокий огонек под соломенной крышей, накрытой шапкой лилового, ночного снега. Приглушенный рокот бубенцев. Слипаются глаза. Мерещится тепло и уют дома...
Бубенчики...
И рядом — большое, самое большое в мире счастье — МАМА...

В. Голунский


В наше жестокое время «сентиментальность», «романтика» — не всегда находят подобающее место в обществе, и даже в семье. Облагораживающее, абсолютное понятие КРАСОТЫ, оспаривается и разлагается, и захлестывается мутью — будь это в области Литературы, Поэзии, Музыки, Живописи, Ваяния, Архитектуры и даже Прикладных искусств.
На фоне волнующих проблем современности мой «сентиментальный» очерк — «ДАЛЕКОЕ» — у кого-то м. б. вызовет «пожатие плеч».
НО мои скромные строки я посвящаю НАШЕЙ БОЛЬШОЙ КАДЕТСКОЙ СЕМЬЕ.

В. Г



Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин. This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 12.05. 2005