Из журнала "Кадетская перекличка" № 13 1975г.

Магнитные бури
нашего Отечества





   Также смотрите на сайте L3:

HOME L3

    КАДЕТЫ

Воспоминания А.Г. Лермонтова
А также разделы сайта:
Старый Физтех
Деревня Сомино
Раскулаченные
полярные сияния
   Назад на стр.
    -КАДЕТЫ-
   
КОНЕЦ КОРПУСА. 1941 год
В. Курганский

Мое преподавание в Кадетском Корпусе продолжалось недолго — всего пять лет, но из этих пяти четыре года по справедливости могут быть названы самыми тяжелыми годами существования Корпуса, за исключением, быть может, первых лет после эвакуации из России. Воспоминания о Корпусе этого периода неразрывно связаны у меня со стуком деревянных подошв кадетских ботинок — дерево было единственным доступным материалом для подметок (во всяком случае — в третьей роте). И я хорошо помню, как в одном из классов третьей роты вызванный отвечать кадет вышел к доске босиком... Как сейчас вижу эту фигуру, несколько смущенную, но стоящую по воем правилам «смирно» у доски босиком на холодном полу. — У него развалились ботинки, и он не смог сразу получить замену.
И еще звучат в моих ушах слова ген. Крейтора после принятия парада в день Корпусного Праздника:
«Убог ваш дом, кадеты, бедна ваша одежда, но в глазах вое тот же блеск, и в груди вашей бьется вое то же сердце русских кадет!..»
Да — и в эти тяжелые годы Кадетокий Корпус не переставал быть Кадетским Корпусом, среди лишений кадеты сумели сохранить все лучшие традиции Российских Кадетских Корпусов!

Тяжелые годы существования Корпуса совпадали, с тяжелыми годами всей приютившей нас страны — Югославии, оккупированной немцами, разорванной на части, раздираемой гражданской войной, залитой кровью. О периоде начала «черных» лет уже писалось на страницах сборника «Кадетские Корпуса», но думаю, что небезинтересно будет отметить еще кое-какие подробности этого периода. В некоторых подробностях мои воспоминания несколько расходятся с описанием «Кадетских Корпусов» — что поделать: пишу так, как сохранила мне память.

25 марта 1941 года, вернувшись о уроков домой, я обратил внимание на то, что моя хозяйка-немка, у которой я снимал комнату, ее дочь и сын находятся в каком-то мрачном настроении. Из разговора выяснилось, что они весьма огорчены известием о «договоре дружбы», заключенном между Германией и Югославией, согласно которому Югославия обязывалась хранить строгий нейтралитет, а Германия — соблюдать неприкосновенность Югославяноких границ.
«Мы надеялись, что будет война — доверительно сказал мне хозяйский сын, — что Фюрер освободит нас и присоединит эти земли к Австрии, т. е. теперь уже к Германии...»
Через день после этого, 27 марта я проснулся утром от громких звуков хозяйского радио, игравшего югославянский гимн. Затем следовали какие-то сообщения, которых я не мог разобрать, и опять гимн. Когда я одевшись вышел к хозяевам в кухню, меня встретили сияющие физиономии всех членов семейства.
— В Белграде произошел переворот, правительство пало, молодой король Петр взял власть в свои руки, новое правительство образовано генералом Симовичем — противником каких бы то ни было соглашений с Германией. В Белграде происходят демонстрации под лозунгом «болье рат, него пакт» (лучше война, чем договор). По слухам германский посланник подвергся оскорблениям на улице со стороны толпы демонстрантов.
«Ну, теперь война — не скрывая радости cказал хозяйский сын — Фюрер не потерпит этого!..»
Было ясно, что он совершенно прав — война стала неизбежной, хотя Югославия была фактически безоружна и к войне совершенно не подготовлена.

В учительской Корпуса настроение было подавленным. Хотя мы и старались убедить друг друга, что как-нибудь «обойдется», в глубине души вcе сознавали, что на этот раз не «обойдется», что война, а следовательно разгром и оккупация Югославии были неизбежны.
Должен признаться, что с моей точки зрения оккупация Югославии была все равно неизбежна. — Впоследствии выяснилось, что в «договоре дружбы» был секретный пункт, по которому Югославия обязывалась пропустить через свою территорию германские войска для нападения на Грецию, которая с помощью англичан успешно отражала все попытки итальянцев перейти в наступление из Албании.
Я уверен, что как только германские войска оказались бы на территории Югославии, они оккупировали бы страну так оказать «изнутри».

Пока, однако, жизнь текла как будто бы нормально, только было ясно, что в стране идет мобилизация. 31-го марта была получена телеграмма от Министерства Просвещения, предписывающая немедленно прекратить занятия и распустить учащихся по домам. Вечером 31-го и утром 1-го апреля кадеты и институтки уехали, остались только такие, которым некуда было ехать.
Потянулись тоскливые дни вынужденного безделия, и все больше давило сознание нависшей над страной катастрофы.
Появилось распоряжение об обязательном затемнении — очевидно нападения ожидали со дня на день. Улицы города, усиленно патрулировались полицией, войсками и добровольцами- гимназистами сербами.

В субботу 5-го апреля мы с моим приятелем и коллегой, преподавателем естественных наук, пошли в кино, чтобы хоть немного «развлечься». На обратном пути встретили знакомых и стояли на углу, разговаривая, когда к нам приблизился военный патруль и вежливо, но решительно потребовал, чтобы мы немедленно разошлись — собираться группами на улицах было запрещено.

В воскресенье 6-го апреля я проснулся от трескотни пулеметов... Обстреливали аэроплан, правда, как потом выяснилось, свой же, югославянсюий! Но, во всяком случае, война началась.
Наскоро приведя себя в порядок, мы с моим приятелем отправились к знакомым, послушать радио. Белград давал в то утро только одну передачу — она врезалась мне в память от слова и до олова... Вот она в русском переводе:
«Внимание, внимание! Радио Белград! Германия сегодня в 5 часов утра объявила войну Югославии. Столкновения начались. Сегодня между семью и восьмью часами бомбардирован Белград о аэропланов. Вое граждане должны сохранять спокойствие, оставаться на своих местах и оказывать помощь соседям в случае необходимости».
Следовала небольшая пауза — и опять: «Внимание! Внимание! Радио Белград!..» около 9-ти часов спикер, прервав сам себя, сообщил, что начинается новая бомбардировка Белграда, и после этого радио Белград умолкло. Станция была разбита.
Настроение было совсем подавленным, и еще больше ухудшалось оно тем, что деньги из Белграда, не пришли, и жалования нам не выдали.
Город по-прежнему строго патрулировался, однажды я получил замечание от патруля гимназистов за то, что окно мое было плохо затемнено. Нужно сказать, впрочем, что блюстители порядка были со мной вежливы безукоризненно. Но хозяева мои правило о затемнении соблюдали не слишком-то строго; они, кажется, вообще решили, что с сербским правлением уже покончено — и за это слегка поплатились. Однажды вечером я услышал звон разбитого стекла — кто-то с улицы разбил плохо затемненное окно хозяйской гостиной. Хозяйка не вставляла стекла до самого прихода германских войск — пусть немцы посмотрят на безобразия, которые творили сербы!.. Насколько мне известно, это был единственный случай «хулиганства» во всем городе.
Погода резко изменилась, стало холодно и ветрено, пошел густой мокрый снег. Возможно, что эта перемена погоды спасла Белград, который по первоначальному плану должен был быть сметен с лица земли. В такую погоду бомбить Белград было затруднительно, а когда погода опять установилась, то бомбить уже не было смысла — война фактически закончилась, немцы занимали территорию Югославии без всякого сопротивления со стороны югославян.

Однажды вечером, когда мы с двумя моими сослуживцами сидели в моей комнате, за окном послышался топот копыт и стук колес, а затем в окно постучали. Я погасил свет, поднял занавеску, открыл окно... По улице тянулась артиллерия, а под окном крутился на своей неспокойной лошади подпоручик Петя Юшневский, офицер армии, мой однокашник — только много младше - по гимназии.
«Уходим... прощайте! — проговорил он. — Отступаем на юг, а что дальше будет — Бог весть!..»
Мы все по очереди крепко пожали ему руку. Чувствуя, как в груди подымается какой-то комок, я украдкой перекрестил его на правах старшего однокашника.

На утро довольно рано меня опять разбудил стук в окно. На этот раз солдаты, уже без всякого строя, совали мне деньги и просили купить у хозяев (которые держали бакалейный магазин) папирос «на дорогу». Я исполнил их просьбу, они поблагодарили: и пошли дальше — последние войска, покидающие город. Их фигуры еще маячили вдали на пыльной дороге, когда из-за угла вышла группа немецких бюргеров с винтовками за плечами. На рукавах их алели повязки с надписью на немецком языке «полиция». Это были местные немцы, берущие в свои руки бразды правления. Проходя мимо моего окна, они подняли правые руки и я впервые услышал новое приветствие: «Хайл Хитлер!».

Официально Белая Церковь была занята немцами, если не ошибаюсь, 11 апреля, тогда в город прибыл немецкий военный патруль на мотоциклах. Но порядок в городе вое время царил полный — только в первый день по уходе сербов была сделана попытка растащить облитые керосином и зажженные уходящими продукты. Но попытка была быстро пресечена, пожар погашен — и впоследствии населению выдавали и продавали слегка попахивающие керосином макароны...
Уходя, сербы увели с собой несколько десятков наиболее видных немецких горожан в качестве заложников. Теперь мы наблюдали, как ново-образованная немецкая полиция вела по улицам наиболее видных сербских горожан — их брали, так сказать, «заложниками за заложников». Вое они были выпущены, после того как немецкие заложники вернулись домой целы и невредимы.
Вечером в первый же день «новой власти», при том даже после полицейского часа во мне явился кадет о приказанием Директора Корпуса немедленно явиться в Корпус. По дороге нас остановил немецкий патруль, но, к счастью, в маленьких городках вое знают друг друга, в лицо. Добродушные бюргеры, волею судьбы превратившиеся в грозных блюстителей порядка, узнали во мне преподавателя Корпуса, кадет же (к сожалению, не могу вспомнить, кто именно это был) был в военной форме — и нас отпустили с миром.
В Корпусе выяснилось, что новые власти поручили Корпусу охрану той дороги, которая проходила перед зданием. Наша застава была первой, а около следующей казармы по направлению к городу стояла вторая, уже немецкая застава. У нас решено было составлять патрули из одного воспитателя или преподавателя и одного кадета. Сменяться каждые два часа.. Для вооружения этих патрулей было прислано несколько берданок и некоторое количество патронов, из расчета, кажется, по одному на берданку. Во всяком случае, выходящим в патруль выдавалось два патрона. Из осторожности было решено держать оружие незаряженным, и оба патрона должны были находиться у преподавателя или воспитателя.
Предоставляю читателю судить, что происходило бы в случае нападения...
Берданки были на веревочках, первое, что было сделано в Корпусе, это замена веревочек добротными широкими ремнями. Думаю, что городские власти отлично знали, что никакой опасности с этой стороны не грозит и охрана была организована только из сугубой осторожности. Впрочем, один раз опасность возникла, только совсем не с той стороны, с какой ее ждали.
Со свойственной немцам пунктуальностью полицейские власти почти каждую ночь проверяли — на месте ли заставы. Один раз такая проверка произошла во время дежурства моего с вице- фельдфебелем Корпуса А. Иорданом. У нас все обошлось благополучно, но вот во время дежурства полк. Карпова произошло небольшое, траги-комическое осложнение. Полк. К. не остановил приближающийся в темноте контрольный патруль, позволив ему подойти вплотную. На беду один из «контролеров» оказался... под сильным воздействием винных паров и разразился бранью по адресу нашей заставы, тыча — для усиления впечатления — дулом ружья в живот полк. К. А уж его то ружье было, несомненно, заряжено. С величайшим трудом другому полицейскому и вызванному дежурному офицеру-воспитателю удалось успокоить разбушевавшегося представителя власти.

Время шло. 17 апреля Югославия официально капитулировала. К этому времени над Корпусом отряслась новая беда — несколько кадет заболело брюшным тифом. Говорили, что отступая сербы заразили колодцы, находящиеся около казарм, бациллами тифа. Не знаю, так ли это, или эпидемия вспыхнула совершенно случайно, но теперь вход и выход из здания был запрещен, в здании остались только кадеты (здоровые и больные). Директор Корпуса, один из офциеров - воспитателей — если не ошибаюсь полк. Я. Н. Рещиков, сестра милосердия Д. С. Жолкевич и кто-то из кухонного персонала, к сожалению не помню, кто именно. Швейцар Корпуса лежал в тифу. Кроме того, в Корпус добровольно переехала для ухода за больными, среди которых оказался и ее сын, Е. М. Боголюбова.

Для нас, преподавателей и воспитателей, такое положение грозило катастрофой. Дело в том, что жалования нам не платили, да на наше жалование было бы уже невозможно прожить, но с разрешения Директора мы могли получать в Корпусе обеды, пока хозяйственная часть располагала какими-то остатками запасов. Теперь же эта возможность отпадала. К счастью, начальница Донского Института, Н. В. Духонина, вошла в наше положение и разрешила нам получать обеды в Институте, где также осталось несколько воспитанниц, и поэтому кухня продолжала функционировать.
Потянулись томительные дни вынужденного безделья и полной неизвестности. По милости Божией эпидемия тифа в Корпусе прошла благополучно — новых заболеваний не было, и вое заболевшие поправились. Самоотверженный уход сестры Жолкевич и В. М. Боголюбовой сделал свое дело.

Между тем, жизнь в оккупированной стране как-то налаживалась. Восстановилась связь с Белградом — через некоторое время до Вршца стал ходить автобус, потом сто железной дороге до Панчево, а там на пароходике до Белграда (мосты были, конечно, вое взорваны). В начале июня в Белую Церковь прибыла на отдых какая-то немецкая воинская часть. И тут оказалось, что эпидемия тифа сослужила нам хорошую службу. Немцам пришлось отказаться не только от возможности занять самую благоустроенную казарму в городе, но и от мысли использовать нашу обстановку — в частности кровати. Несомненно, если бы они эти кровати «временно» реквизировали, мы никогда не получили бы их назад.
Вскоре пришло от Отдела Народного Образования предписание — провести везде, где это возможно, экзамены на аттестат зрелости (большую матуру). Это сразу внесло оживление и воскресило какие-то надежды среди корпусного персонала.
Кадетам 8-го класса были немедленно разосланы соответствуюие извещения, и тут произошло нечто, что с моей точки зрения можно рассматривать, как чудо. Выпуск был большой, многие кадеты после оккупации оказались «за границей», на территории «независимой державы Хорватии», в областях, занятых итальянцами и т. п. Большинство мостов было взорвано, железнодорожное сообщение находилось в хаотическом состоянии. Всякая поездка была связана не только с многочисленными неудобствами, но и с опасностью. — И все-таки ВСЕ кадеты и ВСЕ институтки (правда, в Институте выпуск был малочислен) явились на экзамены. Конечно, экзамены проходили без участия представителя Министерства, но никакой тенденции использовать это обстоятельство не было. Кадеты готовились добросовестно, преподаватели экзаменовали также добросовестно. Каждый из окончивших вполне заслужил свой аттестат.

Несколько раз заходили в Корпус группы офицеров стоянки в городе немецкой части. Помню один раз такая группа зашла, когда мы еще обсуждали отметки экзаменовавшихся в тот день. Преподаватель немецкого языка, В. П. Кожин, давал пояснения. Идущий во главе группы пожилой офицер — не помню, в каком ш был чине — вдруг резко остановился перед портретом Великого Князя Николая Николаевича и долго смотрел на него с доброжелательной улыбкой на губах. Он узнал своего противника из времен Первой мировой войны.

22-го июня, во время экзаменов пришла потрясающая новость — Германия напала, на Советский Союз. Навряд ли нужно описывать ту бурю противоречивых чувств, которую вызвало это событие в душе русских эмигрантов; каждый переживал его по своему, но у всех затеплилась надежда, которой не суждено было сбыться.
Окончились экзамены, кадеты и институтки разъехались, в Белой Церкви стало опять пусто. Все настойчивее вставал вопрос — что же дальше? Будет ли существовать Корпус или нет? Получим ли мы в ближайшем будущем хоть часть причитающегося нам жалования или нет? С намерением выяснить все эти вопросы Директор Корпуса поехал в Белград, и мы с нетерпением ожидали его возвращения. К сожалению, ничего отрадного это его возвращение нам не принесло. Директор вернулся с твердыми заверениями, что Корпус существовать будет, но никаких денег не привез.

Положение преподавателей и воспитателей становилось вое более тяжелым. У меня оно становилось просто безвыходным. По молодости лет никаких сбережений у меня не было. Обеды в Корпусе возобновились, но на одних обедах прожить было нельзя. И в это время мой коллега и бывший однокашник собрался ехать в Белград и предложил мне поехать с ним, обещая оплатить мне дорогу. Такого случая я упускать не мог. В Белграде у меня были старые друзья, знакомства, кое-какие связи — там была надежда как-то устроиться и пережить это тяжелое время. Уже на следующий день рано утром мы с приятелем «штурмовали» автобус, а к вечеру были уже в Белграде.

В. Курганский.


С чувством большого прискорбия сообщаем, что один из наших последних преподавателей, Вадим Павлович Курганский, скончался 5 ноября 1975 г. Напечатанная статья написана им и прислана в редакцию за неделю до того, как он был помещен в госпиталь, 8 сентября.

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин. This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 13.01. 2005