Магнитные бури
нашего Отечества



Великий Князь
Константин Константинович

см. на этой странице
Е.В. Княжна Вера - Мой отец    Е.В. Княжна Вера - Константиновичи
   Б.Адамович -Памяти князя Олега Константиновича Н.Н. Протопопов - К.Р., слова родного художник
Александр Грейц - Великий Князь и его кадеты В.Высоцкий - Cтарые знакомые 


 
МОЙ ОТЕЦ
Е.В. Княжна Вера Константиновна

Из журнала "Кадетская перекличка № 2 1972"
Имя моего отца Великого Князя Константина Константиновича — принадлежит истории. Несомненно настанет время, когда, должным образом, будут описаны Его личность. Его жизнь. Его государственная и литературная деятельность. Сейчас же, здесь, в своем кратком слове, я, естественно, не могу даже отдаленно исчерпать эту большую и ответственную тему. Я могу лишь только самым беглым образом указать на основные этапы богатого и яркого жизненного пути моего отца, но, зато, я могу поделиться с вами некоторыми интимными воспоминаниями и черточками нашей семейной жизни, которые едва ли попадут на страницы большой истории.

Отец мой родился в 1858 году в семье Великого Князя Константина Николаевича и Великой Княгини Александры Иосифовны, принцессы Саксен Альтенбургской.
Имя моего деда, Великого Князя Константина Николаевича, человека прекрасного образования и широких умственных горизонтов, самым тебйым образом связано с реформами Царя Освободителя и, особенно, с великим делом освобождения крестьян, коего мой дед был самым убежденным и страстным поборником. В плеяде блестящих деятелей, окружавших Императора Александра II, мой дед занимал одно из самых главных мест. Он был, последовательно: Наместником Царства Польского, многолетним Председателем Государственного Совета и Генерал-Адмиралом Российского Императорского Флота. Его кипучей деятельности в области морского дела, российский флот, должным образом реформированный, обязан тем, что занял одно из первых мест среди военных флотов других государств. По своей природе, кипучей и страстной, мой дед, несомненно, был одной из самых интересных и ярких личностей александровского царствования.
Под стать ему была моя бабушка. Великая Княгиня Александра Иосифовна, славившаяся своей необычайной красотой, живым и незаурядным умом и редким остроумием.
Немудрено, поэтому, что насыщенный умственными и культурными интересами, отчий дом моего отца, явился для него необыкновенно благотворной почвой, на которой самым блестящим образом развились и расцвели Его природные дарования.
С самых ранних лет обнаружилась Его склонность к литературе, поэзии, музыке и театру. Вместе с отцом своим, Он играл в оркестре под управлением знаменитого Иоганна Штрауса. Часто принимал участие в любительских спектаклях и прекрасно, с глубоким чувством, играл на рояле и даже сам написал несколько небольших музыкальных пьес для форте-пияно.
Как сын генерал-адмирала, по семейной традиции и по воле своего отца он был определен на морскую службу. Во время морских операций нашего флота на Черном море во время войны 1877-78 гг., за оказанные им храбрость и мужество, был награжден орденом Св. Георгия 4-ой степени. В 1876 году, на фрегате «Светлана» в составе эскадры под командованием Великого Князя Алексея Александровича побывал в Нью-Йорке.
Однако, морская служба оказалась не под силу отцу, всегда отличавшемуся слабым здоровьем. Он, к великому неудовольствию и даже гневу своего отца, оставил морскую службу и перешел Лейб-Гвардии в Измайловский полк, командуя в нем ротой Его Величества.

В 1883 году отцу довелось побывать на родине своей матери, в городе Альтенбурге, столице герцогства Саксен-Альтенбургского в качестве представителя своей семьи на похоронах своей троюродной сестры Маргариты, скончавшейся 14-ти лет от роду от воспаления легких. Там Он встретил другую свою родственницу, старшую сестру покойной — Елисавету. Встреча эта оказалась решительной. Троюродные брат и сестра понравились друг другу с первого взгляда. Помню, как моя мать рассказывала какое сильное впечатление произвел на нее, при первой встрече, мой отец, стоявший, облокотившись на камин, в, столь шедшем ему, морском мундире. Когда же они сидели рядом за столом, отец, рассматривая серебрянный браслет с бесцветным камнем, надетый на руку его будущей невесты, спросил ее: «Нравится ли Тебе форма этого браслета?» Она ответила, утвердительно. — «Когда у меня будет невеста, я ей подарю такой браслет» — сказал отец. Впоследствии, ставши женихом. Он так и сделал. По смерти матери, этот браслет унаследовала я и постоянно его ношу. (Вот он! — Ее Высочество показала браслет аудитории).

Родители моей матери совсем не были в восторге от переезда их дочери в Россию, считая, что там постоянные беспорядки и революции. Однако их дочь, всегда покорная и послушная, энергично заявила что она «Не боится пороха!»
Переговоры длились довольно долго, но, в конце концов, в Россию была послана условная телеграмма: «Пианино куплено».
Свадьба состоялась в 1884 году. — Отец мой зажил полной и счастливой жизнью. Семья, военная служба, поэзия. Он очень любил свой родной Измайловский полк. В нем Он учредил еще совсем небывалое в русской армии литературное общество «Измайловские досуги», в котором офицеры обсуждали новинки русской поэзии и литературы и где читал свои стихи, приглашаемый отцом, знаменитый тогда русский поэт Аполлон Николаевич Майков.

После командования ротой в Измайловском полку, отец, минуя должность батальонного командира, был назначен прямо командиром Лейб Гвардии Преображенского полка.
В 1899 году, по Высочайшему повелению, на отца было возложено ответственное дело воспитания военной молодежи. Он получил назначение Главного начальника военно учебных заведений, а позже должность Главного Инспектора этих же учебных заведений. Всем вам в достаточной мере известно какой это был счастливый выбор и на какую высоту поднял мой отец Кадетские Корпуса и Военные училища. Все знают, как искренно любил он своих питомцев, как близко входил в их нужды, интересы и личную жизнь, в их радости и горести. Он обладал замечательной памятью на лица и имена, даже на прозвища, которые, иногда, давал и сам. Он знал и помнил лично множество кадет и юнкеров.

Можно было бы составить целый том кадетских воспоминаний об отце моем. Как бы мне хотелось к недалекому столетию со дня рождения Его — в 1858 году — издать такой сборник. Кадеты и юнкера обожали своего шефа.
Маленькой иллюстрацией их любви и доверия может служить следующий рассказ: один кадет, по фамилии Середа, за «тихие успехи и громкое поведение» был выставлен из двух Корпусов — Полтавского и Воронежского.
Тогда он решил обратиться за помощью к моему отцу. Он отправился в Павловск. Швейцар его не допустил. Тогда, не долго думая, Середа обошел парк, влез на дерево чтобы произвести разведку. Увидев, что отец мой находится в своем кабинете, он туда вошел. Услышав шорох, отец поднял голову и, сразу узнав мальчика, спросил
«Середа, ты здесь что делаешь?»
Середа, сильно заикаясь, ответил:
«Ввв-аше Иии-мператорское Вввысочество — вввыперли!»
— «Так»,
сказал отец. — «Что же ты теперь думаешь делать?» На это Середа, не задумываясь, воскликнул:
«Ввв-аше Иии-мператорское Ввв-ысочество — д-д- думайте В-в-ы!»
Мой отец «подумал» и шалун был назначен в Одесский Кадетский Корпус, который кончил. Он вышел в кавалерию. В I Великую войну отличился, заслужил Георгиевский крест и пал сомертью храбрых ...

Но не только на военном поприще подвизался мой отец.
Будучи Президентом Академии Наук, он принимал самое близкое участие в различных научных начинаниях и, в частности, в организации нескольких экспедиций (экспедиция адмирала Колчака в Арктику и другие).

Семейная жизнь моих родителей протекала на редкость счастливо и грамонично. Моя мать не перешла в православие, но будучи человеком глубоко религиозным и широких взглядов, Она не только не препятствовала отцу, всецело преданному православию, воспитывать и ростить нас — детей в заветах православия, но всячески Его в этом поддерживала. Братья мои с юных лет прислуживали и читали в церкви, а у старшего брата, Иоанна, отличавшегося особой религиозностью, был собственный церковный хор. Словом, жизнь нашей семьи зиждилась на твердых началах православной веры.

Часто посещая корпуса и военные училища, мой отец с особым вниманием присматривался к поведению кадет и юнкеров во время церковных служб. Он отмечал, что в церкви они стоят хорошо и благопристойно, но с горечью замечал, что только редкие из них молятся. — «Вот вы ежедневно моетесь и заботитесь о своей внешней опрятности,» — говорил он часто собравшимся вокруг него кадетам — «тем более вы должны заботиться о чистоте вашей души: ежедневно читайте Евангелие и благоговейно проникайтесь его чтением».

Здоровье отца было всегда слабым. Он болел и легкими, и почками и сердцем. Он говорил, что у него такое ощущение, будто у него на сердце раны. Для лечения он нередко ездил заграницу.
Зимы 1912-13 и 1913-14 гг. родители, ради здоровья отца, провели в Египте, который им очень полюбился. Они были там особенно счастливы, ибо, что для них было чрезвычайной редкостью, они были почти одни и могли наслаждаться обществом один другого. Поздки в Египет явились для них как бы запоздалым свадебным путешествием.

Летом 1914 года отец лечился в Наугейме. Мать с моим братом Георгием и мною гостила у моей бабушки с материнской стороны. Ходили какие-то смутные слухи о возможной войне, но отец им не очень верил, ибо слухи эти в предвоенные годы не прекращались, то усиливаясь, то слабея. К ним как-то уже привыкли. Неожиданно отец получил телеграмму о мобилизации от своего младшего брата. Вел. Князя Димитрия Константиновича, и Он немедленно приехал к нам в Бад Либенштейн, чтобы вместе вернуться в Россию.
В те дни Германия была охвачена военной истерикой. Всем чудились русские шпионы и автомобили с русским золотом. Наш автомобиль также был принят за шпионский. На станции, где мы ожидали поезда, кто-то грубо заметил, указывая на брата, что мальчик мог бы, но крайней мере, снять русскую шапку! (Брат носил матросскую фуражку с надписью «Потешный».)
У русской границы в Эйдкуненс поезд остановился. Нам приказали не закрывать окон и дверей вагона. Лишь в отделениях детей разрешили затянуть занавески. Мне было тогда 8 лет, брату — 11. Помню, как нас накормили молоком и черным хлебом. Помню часовых, стоявших у вагона, в остроконечных касках л защитных чехлах и крупной цифрой 33 на них. Утром нас погрузили в автомобили. Лейтенант Мюллер, командовавший нашей охраной, до того весьма вежливый и корректный, вдруг сделался грубым и стал называть мою мать "Gnaedike Frau", т. е. «сударыня», боясь, видимо, титуловать ее по сану.
Адъютанта отца, Степягина, и каммердинеров задержали, объявив, что они приедут позже с багажом. В начале хотели задержать и отца. Однако моя мать решила не покидать Его. Была послана телеграмма в Берлин. Насколько я помню за. нас заступилась германская Императрица Августа-Виктория и нас пропустили.
Из Эйдкунена ехали мы на двух автомобилях: в первом — родители, брат и я, во втором — все остальные. Рядом с шофером сидел солдат с винтовкой. Шторы были спущены и нам объявили о том, что мы но должны смотреть в окна, иначе будут стрелять. Мы с братом, сидя на передних откидных скамейках, все время старались подсматривать в щели между занавесками, это очень волновало мать.
Неожиданно машина резко остановилась. Дверь распахнулась и наш часовой испуганным голосом закричал «Казаки идут!» Немедленно нас высадили буквально в канаву у обочины шоссе, ведущего к Вержбалову. Но адъютанта с каммер-динерами не было. Нам сказали, что они последуют минут через 20. Однако, прошло 20 минут, час, два часа. Машина не показывалась. Мы продолжали ждать. Проехали повозки с беженцами. На другой стороне шоссе, как раз напротив нас стоявший перед своим домиком, крестьянин посоветовал нам поскорее уходить от казаков. Я подумала тогда: «если бы ты знал, что мы и казаки — одно!»
Показался русский разъезд два всадника с пиками. На вопросы не отвечали. Когда подошла главная часть, адъютант отца, князь Шаховской, пошел ей навстречу с визитной карточкой отца. С большим недоумением смотрел офицер на эту карточку. Каким образом, вероятно думал он, русский Великий Князь мог очутиться в первый день войны (в канаве) на прусской границе. Однако, взглянув на отца, которого он видел лишь год назад в юнкерском училище, он убедился в том, что это действительно так.
В Вержбалове на вокзале, который был подожжен начальником станции, мы расположились в царских покоях и стали ждать дальнейшего. Выяснилось, что в Ковно стоял поезд Императрицы Марии Федоровны, которая возвращалась в Россию через Данию, а не через Вержбалово, как первоначально предполагалось. По телефону отец снесся с Царским Селом и с Павловском. Было получено разредение ехать нам в царском поезде. До Ковно довезли нас в поезде, состоявшем из паровоза и третьеклассного вагона. Отец чувствовал себя очень утомленным всем происшедшим, и когда мы с братом начали бегать по вагону и шуметь, — нас быстро усмирили.

Когда мы приехали в Павловск, старшие братья уже отправлялись на фронт.
Вскоре пришло страшное известие о ранении брата Олега. Родители поспешили в Вильну и застали брата еще живым. Он умер через 20 минут на их руках. Смерть брата Олега была тягчайшим ударом для отца, ибо он из всех нас духовно был к нему ближе других, разделяя полностью его литературные и умственные интересы. Эта смерть и все пережитое в первые дни войны, — несомненно очень отрицательно отразились на Его здоровьи, вероятно, ускорили Его кончину.

Здоровье «Папа», как мы говорили дома, в последние годы перед войной все ухудшалось. У него обнаружили грудную жабу. Приступы становились все чаще и сильнее. Один из этих припадков был настолько силен, что, казалось, наступил конец. Однако, и на этот раз, наступило облегчение, и даже такое, что было решено ехать в наше любимое имение «Осташево», московской губернии, где был похоронен брат Олег.
15 июня 1915 года, в Павловске, в своем кабинете, отец сидел в кровати и раскладывал пасианс. В спальной мать примеряла
летнее платье, собираясь в деревню. Я сидела в отцовском кабинете на диванчике и читала «Хитролис». Комната эта была очень большая, продолговатая, в три окна, в нижнем этаже Павловского дворца. Мы с отцом как раз поджидали Его сестру, королеву Эллинов Ольгу Константиновну.
Князь Георгий Константиноаич и Княжна Вера Константиновна «Тетя Оля», как мы называли ее, в эти дни развлекала отца чтением русских классиков. Меня же привлекали к этим чтениям для того, чгобы приохотить к родной литературе.
Время шло, но тетя Оля все не приходила из лазарета, где работала хирургической сестрой. Вошел дежурный каммердинер и доложил, что королева задержалась на операции и опоздает.
Вскоре после его ухода, я услышала, как отец стал задыхаться. Мне было тогда 9 лет и я еще недостаточно отчетливо понимала характер болезни отца, но слышала о Его припадках, а потому и поняла в чем дело. В страхе, стремглав, бросилась я к матери, самостоятельно открыв тяжелейшую зеркальную дверь, и побежала через материнский будуар, через столовую, сени, в спальню.
«Папа не может дышать!» — в ужасе закричала я.
Меня сейчас же послали к каммердинеру, чтобы немедленно вызвать врача. Однако он, видимо от испуга, не понимал меня, нервно смеясь, топтался на месте и ничего не предпринимал.
«Скорей, Аракчеев, скорее, Папа плохо!» — кричала я, от волнения прыгая на месте и топая ногами. Но было уже поздно, все кончилось.

Через неделю состоялись торжественные похороны в присутствии Царской семьи. Длились они от 2-х часов дня до 9-ти часов вечера. Смутно помню последнюю панихиду в Павловске, переезд на поезде по царской ветке; шпалеры юнкеров и кадет со свернутыми знаменами; темный, мрачный Петропавловский Собор. Я ехала в карете с Государыней, одной из старших Великих Княжен, кажется Ольгой Николаевной, и моей матерью. Стояла невыносимая жара .. .

Не подозревали мы тогда, как милостиво было Провидение и что отец ушел в иной, лучший мир и не видел революции со всеми ее ужасами, так близко отразившимися и коснувшимися именно нашей семьи!


 
ПАМЯТИ КНЯЗЯ ОЛЕГА КОНСТАНТИНОВИЧА
Б. Адамович

Из журнала "Кадетская перекличка № 2 1972"
Первая наша встреча была лет за пять до войны. Я был приглашен Великим Князем Константином к завтраку в Павловский дворец. За столом были Родители, Княжна Татьяна и Князья Константин, Олег и Игорь.
Перед завтраком, Князь Олег, в белой кадетской рубашке и в погонах Полоцкого Корпуса, белокурый и тонкий, прочитал, по обыкновению, молитву «Отче Наш». Но как прочитал! Это было прекрасное сочетание совершенногю понимания смысла слов молитвы с тонкой, сдержанной выразительностью и звонкой чистотой еще отроческого голоса.
И потому, что молитву читал не старший и не младший сын в семье, и по взглядам Родителей, и потому как Князю Олегу, тогда еще кадету VI кл., предоставлялось не только участвовать в застольном разговоре, но порой даже направлять его на беззаботно шутливые темы, было видно, что юный Князь отмечен в семье и окружен привычным вниманием. Это и было слраведливо: в течение последующих 4-5 лет до войны так часто приходилось слышать об успехах Князя Олега в живописи, музыке, стихосложении, в. выступлениях на сцене, и, в то же время, в окончании курса сначала Корпуса, а затем Лицея; высокоодаренный отец не мог не видеть в этом сыне своего отражений.

Вторая встреча была полна лучших удостоверений в возвышенности духа и помыслов этого прекраснейшего отпрыска Дома Романовых в поколении Правнуков Императора Николая I, но и, тем более глубокой, скорби при виде его на одре страданий.
Война вступила в третий месяц. Вильна, где я служил начальником Военного Училища, была полна госпиталей.
20 сентября Государь Император прибыл в город для посещения раненых. В этот же день состоялось мое назначение Командиром Л.-Гв. Кексгольмского Полка, и я получил пювеление Его Величества представиться, до отъезда на войну, в Царском Селе.
Ночью, накануне моей прездки, мне передают по телефону что в «Витебский» госпиталь доставшей раненый Князь Олег Константинович, что до утра свидание невювможно и что предстоит безотлагательно тяжелая операция. Ранним утром я был в госпитале, чтобы увидеть Княвя, чтобы узнать, что можно телеграфировать Великюму Князю Константину и что доложить ему на другой день в Петербурге. Меня привели к. Князю Игорю, прибывшему с братом (они оба служили Л.-Гв. в Гусароком Его Величества Полку), от которого я узнал, что операция сделана и что Князь Олег только что перенесен в отдельную палату.
Профессор, делавший операцию, еще вытирая руки после умывания, разрешил Князю Игорю войти, к брату и ввести меня, как нужного очевидца дли рассказа в. Петербурге; он же шепнул мне, что положение без надежно.

Князь Олег лежал в светлой комнате, на спине, неподвижно, накрытый белым одеялом или простыней, с руками поверх, протянутыми вдоль бедер. 0н был в полном сознании и встретил нас ясным и живым взглядом. Князь Игорь поцеловал брата и предоставил мне приветствовать Его Высочество. Князь узнал меня. После каких-то первых фраз, которые не сохранились в памяти, я спросил его:
— Ваше Высочество, Вы очень страдаете?
И вот, на этот вопрос, я услышал ответ, который и составляет всю сущность и бесконечную прелесть моего воспоминания об этой второй и, увы, последней встрече.
— «Да, я страдаю! Но я невыразимо счастлив: Господь удостоил меня пролить кровь за Государя и Родину! Когда народ узнает, что один из Романовых пролил свою кровь за Россию, нас будут больше уважать и любить».
Эти слова были сказаны просто, но чеканно, с тем же сочетанием сознания смысла слов со сдержанной выразительностью, с каким когда-то он читал «Отче наш», но уже не звонким отроческим, а грудным, страдальческим голосом.
Заканчивая эти слова, Князь Олег нескюлько раз спокойно и мерно осенил себя крестным знаменем.
Мне не хочется ни делать пространнее, ни усложнять полнотой и подробностями это драгоценное для меня воспоминание о лежащем на смертном одре юном Князе Романове, едва очнувшемся от наркоза и как бы свидетельствующем крестом свое исповедание, — и я умышленно сокращаю рассказ.
Об одном не могу умолчать. Князь Игорь, оставив было нас с глазу на глаз, через несколько минут возвратился с телеграммой в руках.
—Олег, поздравляю! Слушай, Дядя Николаша тебе пожаловал Георгия!
(Так именовали в Императорской Фамилии Великого Князя Николая Николаевича.)
Князь Олег крестился, а глаза его блестели слезами радости ...

Я тотчас же телеграфировал Великому Князю, а вечером, в поезде, по дороге в Петербург, узнав, что Великий Князь и Великая Княгиня Елисавета Маврикнавна едут навстречу, описал в письме все, что видел и слышал, и передал им через жандарма какой-то станции, которую мы проезжали раньше.
Через два дня, когда Князя Олега уже не было в живых, я рассказал то, что рассказано здесь, в Царском Селе покойному Государю и видел, как ответные слезы навернулись на добрые Царские очи.

7 апреля 1925 г.

Б. АДАМОВИЧ


 
Великий Князь и его кадеты.
ПОСЛЕДНИЙ ПРИВЕТ
Александр Грейц.

Из журнала "Кадетская перекличка № 20 1978"
Я хочу характеризовать исключительные достоинства высших человеческих качеств, которыми обладал Его Императорское Высочество Великий Князь Константин Константинович, бывший Августейший Начальник Военно-Учебных заведений.
Для чего опишу случай из моей личной жизни, ярко выявляющий его безгранично доброе сердце, его всегдашнюю справедливость, его демократизм и его большую любовь к воспитанникам Кадетских Корпусов — кадетам.

Дело происходило в 1904 году в Михайловском Воронежском Кадетском Корпусе. Три кадета 4-го класса, желая подшутить над воспитателями и преподавателями, отдыхающими во время перемены в воспитательской комнате, пустили с большой силой тяжелый деревянный шар от кеглей по паркету бокового коридора, упирающегося в деревянную, застекленную в верхней своей половине, стенку дежурной комнаты. Человек восем педагогов мирно сидевших в креслах и на диване, куривших и беседовавших были огорошены неожиданным сильным ударом шара в деревянную стенку комнаты. Шар произвел сильный грохот и дребезжание стекол, как взорвавшаяся бомба.
От неожиданности и испуга наше начальство, не понимая в чем дело, бросилось выбегать из дежурной комнаты, опережая друг-друга с перепуганными лицами. Я случайно стоявший недалеко от дежурки и видевший всю эту грубую шалость своих товарищей и выбегавших перепуганных воспитателей и преподавателей искренно и от души хохотал.
Озорники сразу же были пойманы, т. к. им был отрезан путь к бегству и посажены в карцер, а с ними посадили и меня, как соучастника, хотя я в этом деле никакого участия не принимал, что добросовестно подтвердили и трое виновных. Педагогическим комитетом постановлено было всем нам четырем снять погоны. Я страшно переживал такую явную несправедливость по отношению ко мне; тем паче что мундир и честь погон для меня были чрезвычайно важны, как выросшему в военной среде и с детских лет усвоившему высокое значение погон.
Я твердо решил не допускать над собой такого позора, если бы даже за это меня и уволили из корпуса. Для церемонии срезания погон в ротном зале была выстроена вся рота. Нас четырех вызвали из строя и ротный командир прочтя постановление педагогического комитета, велел ротному портному срезать нам погоны. У меня кружилась голова, я едва стоял на ногах. Когда портной срезавший трем моим товарищам погоны со своими большими ножницами приблизился ко мне, я вне себя закричал:
- я погоны не дам срезать, выгоняйте меня, но этот позор я не в состоянии перенести.
Ротный командир не придал значения моим словам и коротко портному отдал приказание:
«Срезай».
Портной снова приблизился ко мне. Он был маленький, тщедушный, скромный старый еврей из кантонистов. Я сжав кулаки с озлобленным лицом готов был с остервенением броситься на портного, если он подойдет ко мне вплотную. Портной в нерешительности замялся. Ротный снова коротко и громко повторил свое приказание, на которое я с силой закричал:
- я изобью его, но погон не дам срезать.
Вероятно по моему угрожающему виду полковник понял, что я был вне себя и способен на все и желая избежать неприятный и нежелательный скандал перед всей ротой, закричал мне:
«ах так! Марш в карцер».
Я быстро, почти бегом, выскочил из зала, спеша удалиться от места страшного позора, унося на плечах своих честь дорогих для меня погон.

В тот же день, вечером был созван педагогический комитет, который постановил перевести меня в Вольскую исправительную школу. Я сидел, в карцере ожидая выполнения всех формальностей с переводом. На второй день моего заключения часов в 10 утра, я услыхал в ротах громкое и радостное ура. Сразу догадался, что приехал Великий Князь Константин Константинович. Так кричали ура только обожаемому Великому Князю.

Я сразу почувствовал, что сейчас я найду правду и защиту в лице Великого Князя. Мысли мои были прерваны прибежавшим в карцер товарищем, зовущим меня в оркестр для встречи. Я выскочил с ним и побежал за своим инструментом геликоном, на котором я играл в нашем кадетском оркестре. После встречи в карцер меня не отправили, и я остался в роте. Позавтракав с нами, Его Высочество отправился отдохнуть после дороги в отведенные для него покои. Когда он встал и после сна приводил себя в порядок, наш оркестр расположился невдалеке от его покоев, исполняя попури из Евгения Онегина.
К нам вышел Великий Князь и поблагодарил за доставленное удовольствие. Увидев меня он обратился ко мне. Надо сказать, что памятью Великий Князь обладал изумительной и очень многих кадет разных корпусов он знал в лицо и по фамилии.
Мне он сказал:
«а и ты дудишь, ну сыграй мне что-нибудь на своей дудке».
Я растерялся и говорю, что бас-геликон соло не играет Ваше Высочество.
«Ну значит не умеешь играть».
Обидно мне стало и я быстро на басу вывел чижика. Он добродушно рассмеялся и говорит:
«Ну вот видишь играешь, значит умеешь».
После чего обнял меня рукой за шею, приблизив к себе, он тихо сказал на ухо мне:
«Не унывай, поедешь не в Вольск, а в мой Корпус».
Я с силой во все горло крикнул:
покорнейше благодарю Ваше Императорское Высочество!
«Тише сумасшедший, чего орёшь? Это наша с тобой тайна, касается только тебя и меня».
«Слушаюсь Ваше Императорское Высочество».
После чего Великий Князь, окруженный густой толпой кадет удалился по коридорам роты. Несомненно, Великому, Князю было доложено о всем случившемся и он руководствуясь своим добрым сердцем понял мою невиновность и оценив мое уважение к чести погон, приказал вместо Вольской исправительной школы, перевести меня в свой корпус.

Товарищи начали меня осаждать, сгорая от желания узнать, что мне сказал Великий Князь. Но я гордо всем говорил: «Это тайна, касается только меня и Князя». За что называли меня дураком и ругались. Я же преисполненный счастьем, не чувствуя под собой ног, засунув руки в карманы, гордо ходил по помещению роты не обращая внимания даже на начальство свое. Но меня страшно мучил вопрос какой же это корпус Великий Князь считает своим? Не будучи в состоянии сам решить эту загадку я спрашивал у товарищей кадет. Никто не мог мне ответить.
Пришлось обратиться к своему воспитателю, настолько велико было мое желание знать в какой же корпус я поеду. Воспитатель был ко мне расположен и относился очень хорошо и не скрывая сказал мне, что Его Высочество приказал перевести меня в Полоцкий Кадетский Корпус, который он любит и считает своим и в знак расположения к Полоцкому Корпусу сына своего Олега Константиновича вписал в Полоцкий Корпус. Он был мой сверстник и как раз в 1-ом отделении, моего 4-го класса в классном журнале первым по списку значился Олег Константинович.

Поступок Великого Князя по отношению ко мне, может служить лучшим доказательством той правды, права и справедливости, которая существовала под его водительством в императорских российских кадетских корпусах. Простое сердечное отношение начальника к своим подчиненным и есть подлинный и действительный демократизм. Куплет из нашей «Кадетской Звериады» потерял в моих глазах свою прежнюю силу: «Скорей погаснет мира свет, скорей вернется к нам Создатель, чем прав окажется кадет, а виноватым воспитатель».

Отец мой, будучи в то время капитаном и узнавши о всем случившемся со мной, послал Его Импераотрскому Высочеству благодарность за проявленную высокую милость, спасшую всю мою будущность и получил короткий ответ: «Кадет поставивший честь своих погон выше своей будущности, заслуживает не только право сохранить их за собой, но и похвалы».

Александр Грейц.
13.6.1954 г. г. Сан Франциско.  


konstntinychi (15K)
КОНСТАНТИНОВИЧИ
Е.В. Княжна Вера Константиновна

Из журнала "Кадетская перекличка № 3 1972"

Наша большая семья жила дружно — благодаря очень счастливому браку родителей. Опишу ее как могу.

Отец: Великий Князь Константин Константинович: 1858-1915 гг. Сын Великого Князя Константина Николаевича, генерал-адмирала, брата Императора Александра II.
По окончании Морского корпуса служил на Флоте. Участвовал в Русско-Турецкой войне 1877-1878 гг. и заслужил Георгиевский крест IV степени за взрыв, на брандере, турецкой канонерской лодки. Когда адмирал Дубасов награждал отца крестом, то сделал ему замечание, что отец недостаточно далеко отошел от места взрыва и рисковал попасть в бурун тонувшего судна. Отец же, по своей поэтической натуре, залюбовался красотой взрыва на заре.
От прусского Короля, параллельно Георгиевскому кресту, получил орден Пур ле Мерит, как тогда полагалось между русским и прусским царствующими родами.
Отец был президентом Академии Наук и принимал деятельное участие в культурной жизни России. Имел, также, прусский орден Пур ле Мерит за искусство и знание.
О его деятельности как генерал-инспектора русских военно-учебных заведений широко известно, особенно среди военных.
— В 1876 г. отец и его младший брат, Димитрий Константинович, приняли участие в плавании эскадры под командованием Великого Князя Генерал-Адмирала Алексея Александровича в Северную и Южную Америку. Я видела записи отца и дяди в судовом журнале, сохранившемся у адмирала Нидермиллера в Берлине, в 30-х годах.
— Морская служба была не по силам слабому здоровьем отцу и он перешел в лейб гвардии Измайловский полк. Затем командовал лейб-гвардии Преображенским полком. В Измайловском полку учредил «Измайловские досуги» — литературные собрания и вечера, под девизом «за доблесть, добро и красоту». У меня сохранился жетон досугов.
О деятельности отца как поэта и его драме «Царь Иудейский» также широко известно.

Мать: Великая Княгиня Елисавета Маврикиевна, Принцесса Саксен-Альтенбургская, Герцогиня Саксонская: 1865 - 1927 гг. Всегда ровная, с большим чувством юмора, поэтическая натура. Всей душой полюбила Россию. Много занималась благотворительностью и стояла во главе Синего Креста — опека над сиротами и бездомными детьми. Во время Первой мировой войны заботилась о раненых, имела в Павловске свой лазарет.
Также, по возможности и несмотря на очень трудное и деликатное положение, не забывала немецких военнопленных.

Ее такт и мудрость могли быть примером многим.

Мы,дети:

semja_kk (24K) Иоанн: 1886-1918 гг. Первого кадетского корпуса. Николаевского кавалерийского училища. Вышел в лейб-гвардии Конный полк, по семейной традиции.
Женился на сербской принцессе Елене Петровне, сестре Короля Александра Югославии, Объединителя. Их дети:
- Всеволод, родился в 1914 г. Живет в Лондоне с третьей женой, англо-датчанкой. С двумя первыми женами развелся. То были англичанка лэди Мэри Лиггон и венгерка. Детей нет.
— Екатерина родилась в 1915 г. Вдова итальянского дипломата, марчезе Руджиеро Фараче делла Форреста. У нее две дочери и сын, семейные. Много путешествует.
Иоаннъ был особенно религиозным человеком. Любил церковную музыку и имел свой церковный хор, который между прочим участвовал в драме К. Р. «Царь Иудейский». В последние годы своей жизни был рукоположен в иподиаконы. Я помню его звонкий, серебристый смех. На фронте Иоанн заслужил Георгиевское оружие.
Убит в Алапаовске * 16-го июля 1918 г.
Елена Петровна умерла в 1962 г. Она последовала за Иоанном в ссылку. Уехала накануне алапаевского злодеяния навестить своих детей, но по дороге была арестована и 6 месяцев провела в тюрьмах; по протекции норвежского короля, который через Красный Крест занимался сербами, была освобождена и приехала к нам в Швецию, где мать, брат Георгий, ее дети и я тогда жили.
Мы надеялись узнать судьбу братьев, но первый вопрос моей невестки при встрече был: «где мой муж?» На следующий день она прочла описание убийства в Алапаевске в газете.
Елена Петровна написала свои воспоминания о ссылке и своей судьбе в швейцарском журнале.

Гавриил. 1887 - 1955 гг. I Московского Екатерининского корпуса. Николаевского кавалерийского Училища. Вышел лейб-гвардии в Гусарский Его Величества полк. Слушал курсы Академии Генерального Штаба. Всегда увлекался всем военным. Был шефом старшего — Его Высочества — класса корпуса-лицея имени Императора Николая II в Версале. Женат был два раза:
сперва на Антонине Рафаиловне Нестеровской, балерине Императорского Балета.
Она спасла ему жизнь, когда брат во время революции сидел в тюрьме — через жену Максима Горького. Они выехали в Финляндию и жили затем в Германии и Франции. Овдовев, Гавриил женился вторично, на княжне Ирине Иоанновне Куракиной, проживающей в Париже. Моя невестка стоит во главе Русского Красного Креста старой организации. Оба брака были очень счастливыми. Брат написал свои воспоминания и книга названа «В Мраморном Дворце». Он так ждал ее выхода, но, увы, она вышла из печати три месяца после его смерти.

Татиана: родилась в 1890 г. Первым браком вышла замуж за князя Константина Александровича Багратион-Мухранского, кавалергарда. В начале войны он хотел скорее попасть на. фронт и с несколькими своими однополчанами перешел в лейб-Эриванский полк и был убит под Перемышлем в 1915 г., за две недели до смерти нашего отца.
От этого брака у сестры моей двое детей:
ваш однокашник Княжеконстантиновец Теймураз и Наталья, Мариинская Донская институтка.
Сестра хотела дать своим детям русское воспитание и отдала их в корпус и институт. После смерти мужа сестра поселилась у младшего брата отца, вел. князя Димитрия Константиновича. Во время революции разделяла с ним ссылку в Вологде.
Когда их, вместе с Великими Князьями Павлом Александровичем, Николаем и Георгием Михайловичами вернули в Петроград, адъютант «дяденьки» Димитрия Константиновича, Александр Васильевич Короченцов, вывез сестру с детьми через Киев- Одессу-Букарест в Швейцарию и все время очень о них заботился.
Моя сестра вышла замуж за Короченцова, но этот брак длился только 3 месяца и Короченцов скончался от паралича сердца вследствие дифтерита в 1922 г.
igu_tamara (20K)Когда Теймураз и «Натуся» кончили школы и сделались самостоятельными, сестра моя в 1946 г. постриглась в монахини и постригал ее Блаженнейший Митрополит Анастасий, под именем Тамары. Она уехала в Иерусалим и сперва монашествовала в Гефсимании.
С 1951 г. она игумения Вознесенского Елеонского монастыря. Матушка Тамара всегда была особенно религиозной и мечтала о монашестве с отроческих лет.
— Теймураз, по окончании корпуса пошел в Югославянскую Военную Академию и вышел в гвардейскую артиллерию. Женился на внучке известного сербского премьер-министра Н. Пашича, Екатерине Рачич. Она скончалась уже после Второй мировой войны. Теймураз переехал в Нью Йорк и работает в Толстовском Фонде. Женился второй раз на графине Ирине Сергеевне Чернышевой-Безобразовой.
— «Натуся» живет в Лондоне. Ее муж, сэр Чарлс Джонстон, английский дипломат, в отставке с 1971 г.
Его последний пост был в Австралии, как Высокий Коммисар Ее Величества Королевы Английской.

Константин. 1890-1918 г. (По старому стилю. По новому Константин родился в 1891 г.). Нижегородского графа Аракчеева и Пажеского Его Величества корпусов. Вышел в лейб-гвардии Измайловский полк, по желанию отца. Во время войны 1914-1918 гг. спас полковое знамя и был награжден орденом св. Георгия IV степени.
Помню, как он пришел к завтраку, приехав в отпуск, и пошел к больному отцу, явиться. Меня от радости и волнения душили слезы: «у Кости Георгий»! Он был моим крестным отцом, очень заботливым. Отличался большой добротой и шармом и характером скорее походил на мать.
Погиб в Алапаевске.

Олег: 1892-1914 гг. Полоцкого корпуса. По собственному желанию поступил в Императорский Александровский лицей. Имел пушкинскую медаль и был в лицее «генералом от музыки», 49 курса. Шел по стопам отца, увлекаясь литературой. Вышел в лейб-гусары. В 1914 г., через две недели после начала войны, был смертельно ранен в атаке во время разъезда.
Фельдшер не мог, или не решился оперировать и Олега перевезли в Вильно, где он умер от гангрены.
Родители приехали за 20 минут до его смерти. Он был еще в памяти и так обрадовался привезенному ему отцом георгиевскому кресту. Крест дедовский. «Крестик Анпап» сказал он, растроганный. По его воле, хоронили Олега в нашем имении Осташево, московской губернии.
Я остро переживала смерть любимого брата. Но на похороны меня не взяли, несмотря на все мольбы и мои, и моей английской воспитательницы. Отчасти по недоразумению, отчасти считая, что я в 8 лет мала. Это было двойное горе. Если бы Олег жил, то несомненно был бы талантливым писателем и поэтом. Но, Богу виднее, он также мог погибнуть во время революции . ..

Игорь: 1894-1918 гг. Петровско-Полтавского корпуса. Пажеского и Елисаветградского Кавалерийского училища. Лейб-Гусар. Всегда живой, веселый, остроумный, готовый на шалости.
Во время Первой Великой войны чуть не потонул в Мазурских болотах, когда полк попал в окружение. Его спасли, а конь пропал: Игорь не мог забыть отчаянный взгляд тонувшей лошади и крестил ее.
Вообще, был большим лошадником. И он, с Иоанном и Константином погиб в Алапаевске.
На фронте заслужил Владимира IV степени с мечами и бантом и Георгиевское оружие.
Помню, как Королева Эллинов, Ольга Константиновна, старшая сестра отца, поцеловала темляк: я удивленно спросила:
«тетя Оля, что ты делаешь?»
Она ответила, что прикладывается к Георгиевскому темляку.

Георгий: 1903- 1938гг. Родился в день своих именин, 23-го апреля/6-го мая, на Георгия Победоносца, день тезоименитства Государыни Императрицы Александры Федоровны.
Если бы родилась девочка, конечно была бы названа Александрой, в честь Государыни.
Почему-то девочки Александры у нас в семье умирали, и потому родители были очень облегчены, что родился сын. Зачислен был, как все братья, в кадетский корпус, Орловский-Бахтина. Отец зачислял моих братьев в Корпуса по старшинству Корпусов.
— Георгий, как все братья, учился дома.
В корпуса они иногда ездили в а экзамены и Георгий был в Орле на приемном экзамене. По малолетству не успел стать знаменищиком, как старшие братья, не успел и служить в войсках. Отцу хотелось бы, чтобы он вышел на флот. Препятствие — неспособность к математике, как у всех нас. Даже и у отца.
В 1918г. Георгий с нашей матерью, племянниками Всеволодом и Екатериной и со мной выехал в Швецию. Оттуда в Бельгию, Брюссель. Из Брюсселя его послали в Швейцарию, лечить слабые легкие. За ним там присматривал граф Шуленбург. Из Лозанны Георгий самостоятельно уехал в Лондон и там работал в фирме по внутренней декорации домов.
В 1929 г. переехал в Нью Йорк. Здесь ему было очень не легко. Работал одно время у Сакса на Пятом авеню, смотрителем одного из отделений магазина. Встретился с одним выходцем из России, Винсентом (фамилия переделанная на американский лад) и с ним занимался делом импрессарио, по балетной части.
В 1938 г. скончался от перитонита, вследствие гнойного заражения слепой кишки. Не вовремя пошел к доктору в Нью Йорке: Поехал на своем автомобиле из Ньюпорта, Род Ай-ланд. В пути, вероятно, аппендицит и прорвался. Болел два месяца. Перенес операцию удаления слепой кишки и две операции перитонита. О нем заботились в то время князь и княгиня Чавчавадзе. Княгиня Нина Георгиевна наша родственница. По отцу — троюродная сестра; по матери двоюродная племянница. Ее мать, Александра Георгиевна — дочь сестры отца, королевы Эллинов Ольги Константиновны и Короля Греции Георга I (брата Императрицы Марии Феодоровны). Отец ее наш двоюродный дядя, Великий Князь Георгий Михайлович.
— Погребли брата на кладбище Моунт Оливетт, Маспет, Лонг Айланд. По моем приезде в Америку я перенесла его останки на монастырское кладбище Ново- Дивеево, где он и покоится теперь.
— Георгий был очень самостоятельного и чувствительного характера. Революция сильно на него подействовала. Он часто говорил, что не хочет жить и умрет молодым. Так это и было. Уехав из Швейцарии в Англию и став самостоятельным, он просил нашу мать его не поддерживать и помощь не присылать.
— У него было много шарма и здесь в Америке его очень любили.

Наталия: 1905г. - Родилась 10-го марта, крещена 10-го апреля, умерла 10-го мая, от мучительного менингита. В свои памятные дни посылает подарки в Елеонскую и Гефсиманскую обители. ... Во всяком случае в эти дни монастыри получают неожиданные дары и даже ждут их ...

Вера. 1906г. - Хотели назвать меня Марианной, в честь старшей и любимой сестры моей матери, царствующей княгини Шаумбург-Липпе, одного из самых маленьких княжеств Германии. Они были погодками и росли, как близнецы.
Сестра моего отца, Вера, герцогиня Вюрттембергская, очень огорчалась, что маленькую сестрицу Натусю не назвали ее именем. Поэтому Верой назвали меня. Родители особенно радовались рождению девочки, после стольких братьев и смерти «сестрицы Натуси». Моими восприемниками при крещении были Государыня Александра Феодоровна и брат Константин.
— В мое время родители жили в Павловске, из-за здоровья отца. Летние месяцы проводили в имении Осташево, московской губернии, на стыке Звенигородского, Волоколамского и Можайского уездов. Это маленькое имение в 300 десятин отец купил, чтобы показать нам, детям, русскую деревню. В Осташеве мои любимые детские воспоминания; привольная деревенская жизнь, верховая езда, гребля на реке Рузе, той самой, которую Лев Толстой упоминает в «Войне и Мире», описывая Бородинское сражение.
Имение красиво расположено на правом, крутом берегу реки. Большой одичалый парк. На левом берегу Рузы розовая церковь с синими куполами. Утром меня будил трезвон. В последний раз мы ездили в Осташево летом 1916 г. У меня было какое-то предчувствие, что это последний раз . .. Бегала на могилу Олега в парке и по лесам строющейся церкви, недалеко от дома, под алтарем которой должен был быть погребен Олег. Церковь не достроили из-за революции. Большевики не то ее снесли, не то устроили в ней склад. Могилу Олега перенесли на кладбище, не уничтожили. Когда Сталин ввел ордена и погоны, дом починили и устроили в нем музей памяти К. Р., как национального поэта. В имении совхоз.

— Зимы 1912-13 и 1913-14 года родители проводили в Египте, где отец лечился. Во время их отсутствия о нас двух младших заботилась Государыня и часто вызывала нас в Царское село, что в трех верстах от Павловска.
— На лето 1914 г. родители с Георгием и мною поехали в Германию. Отец лечился в Бад Вильдунгене и Бад Наухейме. Мать с Георгием и мною гостила в Бюкебурге, Шаумбург-Липпе (столице Княжества). Затем ездили в Висбаден, к известному тогда глазному врачу профессору графу Визеру, чтобы показать ему мои глаза. Я родилась очень близорукой — наследствие со стороны отца. Затем мы довольно долго жили в Бад Либенштейне, где проводила лето наша материнская бабушка, принцесса Моритц Саксен-Альтенбургская. В этом маленьком городке герцогства Саксен-Мейнинген (бабушка была родом из Саксен- Мейнингена) были лечебные ванны и профессор Визер имел там виллу.
Я проходила курс его особого лечения, не признанное алопатами. У него своя особенная школа. У него же лечилась тетя Ольга. (Не в то время, а вообще).
— Пахло войной, но отец не верил то усиливающимся, то слабеющим военным слухам, пока не пришла телеграмма от «Дяденьки», Димитрия Константиновича, о мобилизации **. Отец присоединился к нам в Бад Либенштейне. Накануне нашего отъезда за ужином сидели: адъютант отца, кн. Владимир Александрович Шаховской, наш француз м-сье Бальи-Конт, моя англичанка, Мария Васильевна Эджлей и фрейлина бабушки, Фрау фон Пленкнер. На следующий день поехали на автомобилях на железнодорожную станцию Иммельборн, чтобы взять скорый поезд на Берлин. Нас остановили. В Германии царила шпиономания и в автомобилях видели русское золото. На вокзале немцы ворчали, увидя русскую надпись на матросской фуражке Георгия («Потешный» — название катера Преображенского полка, мы все носили такие фуражки, девочки тоже). Ленту перевернули, но она просвечивала.
В Берлине к нам присоединился другой адъютант отца, Сипягин, со своей матерью, а в Кенигсберге княгиня Волконская. Это задерживало. Немцы, понятно, хотели интернировать отца. Мать объявила, что останется с ним. Заступилась германская Императрица Августа- Виктория и нас пропустили. В пограничном городе Ейдкунене (Восточная Пруссия) провели ночь. Вокруг вагоны, прусские часовые: помню крупную цифру 33 на их остроконечных касках в защитных чехлах. Окна велели открыть. Лишь у нас детей разрешили закрыть и затянуть занавески. Кормили черным хлебом и молоком. Утром, ротный командир, лейтенант Миллер, или Мейер, до тех пор вежливый, стал грубить и называть нашу мать «милостивая госпожа» (гнедиге фрау). Нас посадили в автомобили: родителей, Георгия и меня в первый, Эджлей, Бальи-Конта, Шаховского и камеристку матери во второй. Сипягина и камердинера отца Фокина задержали, как и большой багаж, сказав, что они последуют за нами через 10 минут. Занавески в автомобилях спущены, рядом с шофером солдат с винтовкой: ведено не открывать занавески, иначе будут стрелять. Мы с Георгием все же поглядывали, чуточку отодвигая занавески и пугали мать. Отец, как всегда, был спокоен. Внезапно остановились. Солдат рванул дверь, испуганно сказав «казаки идут». Нас высадили. Стали ждать Сипягина и Фокина, на обочине дороги.
Мимо нас проходили прусские беженцы со своим скарбом и повозками. На другой стороне дороги стоял крестьянин в белой рубашке, растолыря ноги, перед своим домом.
«Вы лучше уходите», советовал он, «казаки идут».
Я на него смотрела и думала: если бы ты знал, что мы принадлежим к этим казакам ... Он потом исчез. Ждем 20 минут, пол часа, два часа. Никто из наших не появляется. Мать говорит, что прусский офицер держит свое слово и мы все ждали. В итоге Сипягин провел в плену всю войну, а Фокин вернулся в Россию, по возрасту, слишком пожилому для военной службы. Мимо нас проехал наш русский пикет. Затем появилась часть. Шаховской замахал чем-то белым, кажется рубашкой. Приближаемся. То были Новороссийские драгуны. Корнет Лепеха (живущий теперь в Вашингтоне, с семьей) сперва не узнал отца, потом не мог понять, как русский великий князь неделю после объявления войны мог оказаться в прусской канаве??? Нас проводили в Вержбалово. Вокзал полу-сгоревший. Говорили, что начальник станции со страху его подпалил. Грязь, беспорядок. В ванне под краном широкая черная полоса, как чернила. Сидели в царских покоях, ели солдатский хлеб и колбасу. Кисленький хлеб мне не нравился. С каким удовольствием поела бы я его теперь ...
В вагоне третьего класса поехали в Ковно. Мы с братом бегали и резвились. Нас остановили: «Папа спит». Отец отдыхал в купе вагона. В Ковно станция переполнена беженцами. Удручающая картина. Там стоял поезд Императрицы Марии Феодоровны, ожидая ее. Старый императорский поезд. Получили разрешение им воспользоваться: Государыня вернулась в Россию через Данию. Я спала в купе Наследника. Уютный поезд (серебро и голубой). Так мы вернулись домой в Павловск. Братья были уже на фронте. Их благословила, за мать, великая княгиня Мария Павловна старшая.

— Через две недели пришла телеграмма о ранении Олега. Много лет с тех пор я боялась телеграмм, теперь же мне просто неприятно их получать. Мать носила траур серый, как по павшем за Родину. Вообще же при дворе траур был, конечно, черный:
на Пасху и Рождество белый, а в двунадесятые праздники серый.
— В 1915 г. пал смертью храбрых мой шурин Багратион и скончался мой отец, о чем я писала раньше и была единственной свидетельницей его кончины.
— В 1916 году мать с Георгием и мною переехала на жительство в Мраморный дворец в Петрограде; предоставила Павловск Иоанну, которому, как старшему сыну, он перешел. Павловск — майорат, то-есть владение, переходящее от отца к старшему сыну. Кроме того, дворец надо было топить, живут ли в нем, или нет, чтобы не портился мрамор.
В Петрограде нас застала революция. Мы оставались во дворце до лета 1918 г. На втором этаже главного флигеля расположилось болыпевицкое министерство (или уже комиссариат?) не то внутренних, не то иностранных дел. Надо было уходить. Нас, понятно, боялись брать к себе. Нашли квартиру у Жеребцовых, через дом от дворца: между Мраморным переулком и Американским (ранее турецким) посольством. Мать не хотела уезжать из России, памятуя слова. отца, что если Россия в нужде, то Русский Великий Князь ее не покидает.
Становилось все опаснее. Георгию было 15 лет, а на вид 16 и его могли мобилизовать в красную гвардию — или хуже. У нас был ночной обыск. В те дни пришел к матери шведский посол Брандстрем с письмом от шведской королевы Виктории, Баденской принцессы, с которой мать была дружна. Посол довольно долго не приносил этого письма, с приглашением выехать в Швецию. (Дочь посла, Эльза, работала в шведском Красном Кресте, заботилась о наших раненых и немецких пленных и написала очень не лестную книгу о России).
Через 6 недель мы выехали. На предпоследнем шведском пароходе «Онгерманланд». Советы в то время боялись иностранцев. Хлопоты шведов и протестантского епископа в Петрограде, Фрейфельд, увенчались успехом и нам удалось уехать. (Мать не перешла в православие. Ее отец был ярый протестант и взял с нее слово остаться протестанткой, что в 80-х годах прошлого столетия было возможно).
Выехали мать, Георгий, я, племянники Всеволод и Екатерина, их ирландская бонна, управляющий двором матери, бывший адъютант отца князь Шаховской с женой и камеристка матери, Эмма Карловна, «Атта» Шадевитц. Бонну не хотели брать на нейтральный пароход, но ее сделали ирландкой Южной Ирландии (она была из Ульстера) и пропустили. На каждого из нас полагался один сундук. На пристани все осматривали, запретили вывозить серебро и золото. Даже осматривали медную оправу моих очков. В домике на пристани сидел человек, играл карандашом и бормотал по французски, чтобы мать не подписывала какой-то бумаги, своего смертного приговора. Мать что-то нацарапала. Из-за нас пароход задержался на 2 часа.
До Кронштадта, где мы стояли ночь, с нами путешествовал комиссар, не уплативший за переход. Шаховской говорил, что это была самая страшная ночь его жизни. Совет в Кронштадте мог нас опять снять с парохода. На следующий день пошли в Ревель. Там подошел заслуженный, видавший виды немецкий миноносец. Мою мать приехал проведать комендант Ревеля, немецкий генерал фон Зеккендорф, саксонец, с которым мать играла в детстве.
Георгий заложил руки за спину и не пожелал здороваться с «поганым немцем»; я кисло подала ему руку и убежала. Впрочем, после довольно бурного перехода (зеленая вода, крупные барашки, яркое солнце, красота. Качало.) пришли в Гельсингфорс. Там свирепствовала испанская инфлюэнция и нас не пустили на берег. Любовались освещенным городом. На следующий день часа на два остановились в Мариагамме. Туда приехал представитель генерала Маннергейма, президента Финляндской республики, чтобы говорить с матерью. В финских шхерах стоял густой туман и мы вместо 4-х дней шли 8. Провизия портилась, котлеты были сладкие. Раз во время обеда поднялась суматоха: задели якорем электрический кабель. С нами в первом классе был советский агент: мы его прозвали — по одежде — «клетчатые панталоны». Он не стесняясь говорил за столом, что, мол, «если бы не убили товарища Урицкого, этих поганых Романовых никогда бы не выпустили».
— В Стокгольме нас встретил шведский Кронпринц, дед нынешнего короля. В это время «клетчатые панталоны» выгружал кипы советской пропаганды ... Мать предупреждала короля, но ей не верили, считая ее напуганной революцией...

В Швеции мы оставались до 1920 г. Стало дорожать и мать решила уехать в Бельгию. Во время коронации 1896 г. представителем Бельгии приезжал принц Альберт, будущий герой Король Альберт I бельгийский (Первая мировая война). Он очень понравился отцу, который говорил, что если придется покинуть Россию, хорошо бы выехать или в Бельгию, или же в Аргентину, где отец был молодым моряком. Мать написала королю, который ответил, что если парламент позволит, то можно приехать. Шаховской глумился: вот так король, который должен спрашивать разрешения парламента. Нам позволили прибыть в Брюссель. Там мы все время болели. Король на нас обращал мало внимания, вероятно потому, что мать была немка. А ведь королевский дом Бельгии тоже немецкий, Саксен-Кобург-Гота и в гербе саксонские знаки ...

В 1922 г. брат матери. Герцог Эрнст II Саксен-Альтенбургский, просил мать переехать в Альтенбург, во дворец Принценпалэ, флигель огромного замка, стоявшего на порфировой скале, чтобы в него не поселили чужих людей. В Германии не хватало квартир. Я последовала через пол года, после перенесенной очень сильной стрептококовой ангины. Вследствие германской инфляции и недоедания у меня появился туберкулез легочных корней, хилуса. Лечилась в баварском Альгее, Оберстдорфе.
— Мать скончалась от рака в 1927 г. Я с «Атта» затем два года жила в Лондоне, где тогда еще жил Георгий. Англия страна дорогая. Вернулась в Альтенбург. Отчасти из-за старой «Атта», которая была родом из Альтенбурга и уехала в Россию с матерью в 1884 г. Я хотела, чтобы она последние годы жизни провела у себя на родине. Она скончалась в 1944 г., на 85-том году жизни, впавши в детство.

— Скоро после начала Германо-Советской войны меня просили быть переводчицей при наших «ост-арбейтерах». Сперва на нескольких заводах, потом на одном большом заводе. Гестапо не нравилось мое отношение к своим русским. В сущности бесподданные не могли работать переводчиками, но не хватало немцев. Меня перевели в почтовое отделение лагеря, в котором было 9 наций. По объявлению тоталитарной войны попала на сам завод. Не хотела освободиться: чтобы не думали, что я увиливаю. Посмотреть, как живут рабочие не вредно. О моем освобождении с завода и других подробностях могу рассказать как-нибудь отдельно.
— Ходили слухи о приходе красной армии. В те дни неожиданно появился у меня князь Павел Александрович Чавчавадзе, муж Нины Георгиевны. Князь Чавчавадзе во время II Мировой войны был капитаном американского Красного Креста и заботился о военнопленных, Ди-Пи и концлагерниках. Увидел на шоссе надпись Альтенбург и решил проведать тот ли это самый, где я жила. Я просила его помочь выбраться. Он не был уверен в своих возможностях. Тут меня предупредили, что надо готовиться к уходу. Не долго думая, мой двоюродный брат принц Фридрих-Эрнст Саксен- Альтенбургский и я ушли через пол часа. Шли в Баварию, к его знакомым. 240 километров в 12 дней, из коих я два дня лежала, растерши пятки ног до крови.
Придя на место, пятки, особенно левая, заживали 6 недель. Снова пахло войной и мы оба решили навестить как можно больше близких людей и разъезжали по всей южной Германии. В конце концов 5-го января 1946 г. я попала в Гамбург. До 1949 г. работала переводчицей у англичан. Наше 139-тое отделение заботилось о больных Ди-Пи. По его демобилизации работала в Ди-Пи Медикал Сентер и аптеке. Скоро ее закрыли и я была в приемной в другом британском учреждении. В 1951 г. прилетела в Нью Йорк, вместе с четой Влесковых, родителями отца Глеба, которых знала по Берлину. Влесков офицер Ингерманландского гусарского полка. Покидала я Россию на шведском пароходе Онтерманланд, сиречь Ингерманландия, а из Германии улетела с офицером Ингерманландского полка...
В Нью Йорке сперва 6 месяцев работала в Толстовском Фонде. Затем болела. В ноябре 1952 г. поступила в «Общество Помощи Русским Детям за Рубежом» и оставалась там до 1969 г. Контора «Детского» Общества находится в полу-подвале главного здания американской Митрополии, Свято-Покровском Соборе.
Оставаться там стало невозможно, а переехать в другое помещение Общество (Главное его Правление) не может, не находя дешевой канцелярии. До 1971 г. я помогала в Попечительстве о нуждах Русской Православной Церкви за Рубежом и сейчас еще пишу там письма, когда. надо.
— В апреле 1971 г. вышла на пенсию.
— Добрые люди помогли приобрести дом в Ричмонде, штат Мейн. Он завещан ОКО, но думаю, что унаследуют его Зарубежные кадеты.

Вот нескладная история нашей семьи. Много радости, много горя. На все воля Божия. Слава, Тебе, Господи, за все.

Ольга
---------------------
*) Алапаевск — город да Урале, где содержалась большевиками под арестом группа Членов Императорской Фамилии (более 14 человек) во главе о братом Государя Вел. кн. Михаилом Александровичем. Все были расстреляны. Лрим. Ред. **) Несмотря на то. что многое из печатаемою ниже было напечатано в статье "Мой Отец" в № 2 Переклички — повторяем более подробное изложение с НОВЫМИ данными. Прим. Ред.


СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Кап. В.Высоцкий

(Из далеких воспоминаний)

Произошло это летом 1906 г.
В ту пору я только недавно был принят в „Пансион-приют", приготовительный класс при Первом кадетском корпусе. Мне было семь лет, но я уже носил погоны на плечах, правда поперечные, но с накладным золотым вензелем императрицы Александры Феодоровны и такую же кокарду на фуражке.
Я уже должен был отдавать честь встречным офицерам, а генералам становиться во фронт. Поэтому я вполне резонно чувствовал себя стопроцентным военным и чином великой Русской Армии.

В это летнее время мы находились в корпусном лагере в Петергофе. Нас, таких же „военных", было человек пятнадцать и все мы, пользуясь чудным летним днем и благоприятными лагерными условиями, играли, шалили и, конечно, были все далеко не в блестящем виде.
Вдруг, совершенно неожиданно, к нашему бараку подкатил придворный автомобиль-карета с ливрейным шофером и таким же его помощником. Конечно, все игры и шалости мигом остановились, все были заинтригованы таким явлением и роскошным видом придворной машины. В то время автомобили еще только начали появляться, и, конечно, появившийся перед нами произвел на нас колоссальное впечатление.

Тем временем, помощник шофера соскочил со своего места и направился к нашей начальнице. (Наше прямое начальство было женское).
Мгновенно стало известно, что великий князь Константин Константинович, приглашает всех нас к себе во дворец на чашку чая.

Никакими словами не рассказать в какой все пришли восторг и какая поднялась суматоха. Всем нам приказано было спешно мыться, чиститься и вообще принять вид, в котором не стыдно было бы показаться во дворце перед великим князем. Неожиданно скоро все было готово. Всех нас построили для проверки, но все оказались в порядке.
Мы должны были погрузиться в автомобиль-карету, но когда шофер поинтересовался сколько же нас человек и узнал, что нас пятнадцать, он сначала пришел в ужас: как он может взять в свою машину пятнадцать человек, но пошептавшись с помощником, заявил, что собственно говоря, какие же это „человеки", просто будем считать поштучно и сразу все затруднения исчезли и мы, все пятнадцать уместились в карете и даже шестнадцатой была наша воспитательница, которая должна была нас сопровождать.

Привезли нас в парк при дворце и высадили. Построившись, мы пошли в указанное нам место, где нас встретил сам великий князь. Поздоровавшись, он сказал:
„Пригласил я вас сюда, т.к. хочу познакомить вас с моей младшей дочерью ее высочеством княжной Верой Константиновной".
В нашем представлении, ее высочество, княжна, это принцесса-царевна с длинными косами, с короной на голове, тут же где-то Серый волк и Иван-царевич и вдруг перед нами появляется красивая няня-кормилица в роскошном русском сарафане, с кокошником на голове и массой разноцветных лент.
На руках у нее бэби, которая и оказалась ее высочеством княжной Верой Константиновной. От такого сюрприза мы растерялись, но нас быстро одернули, наскоро проинструктировав, как мы должны себя держать и что от нас требуется:
Мы должны прежде всего стать смирно, затем подойти к княжне (к кормилице), поклониться, шаркнуть ножкой и приложиться к ручке, которую княжна благосклонно свесила со своего „высокого" положения на руках у кормилицы.

Так началась первая (официальная) часть церемонии, придуманной самим великим князем.
Княжна, во время этой церемонии, была очень серьезна, внимательно и с большим любопытством разглядывала каждого подходящего к ней (может быть это и помогло ей, теперь, через 80 лет узнать меня, одного из тогдашних пятнадцати). Тем временем, великий князь, стоя в стороне и наблюдая всю эту церемонию, казалось был доволен боьше всех. Все время улыбался, смеялся и шутил.
Наконец подошел к княжне последний, пятнадцатый и, выполнив все, что от него требовалось, закончил первую (официальную), часть церемонии. Кормилица с княжной удалилась и скрылась в дверях дворца.

„А теперь, скомандовал великий князь, прошу всех к столу".
В силу всем нам известной „Воинской дисциплины", повторять распоряжение не пришлось. Все мы в два счета оказались у стола, тут же в парке роскошно сервированном и красиво декорированном.

Чего только на нам не было. В вазах горы пирожных, красиво декорированные вкусные торты, сверкающие на солнце хрустальные графины с разноцветными фруктовыми соками. Словом от такой красоты, у нас глаза разбежались. Как только мы подошли к столу, ливрейные лакеи стали за нами ухаживать, клали всякие вкусные вещи перед каждым на тарелку, наливали фруктовые соки в бокалы. Каждый из нас взял себе самое вкусное пирожное.
Великий князь обходил всех нас и с каждым находил о чем беседовать. Если видел, что пирожное на тарелке кончается, сам подкладывал второе. Опять же, должен обратить ваше внимание, на крепко усвоенную „Воинскую дисциплину", никто от второго пирожного не отказался.

Но дальше продолжать в том же духе, было уже опасно и это отлично понимал великий князь и поэтому скомандовал нам построиться, ласково с нами попрощавшись, приказал нам снова занять места в автомобиле, который и отвез нас домой (в лагерь).

Так была закончена и вторая часть церемонии (не официальная).
Нужно ли говорить в каком настроении мы возвращались домой.
Я думаю и слов не хватит, чтобы описать наш восторг от такого приглашения и от всего только что пережитого.

С тех пор прошло ровно восемдесят лет. Тоже своего рода юбилей. И сегодня, мне хочется, снова „стать смирно", поклониться, шаркнуть ножкой и приложиться к ручке ее высочества.
Ведь мы старые знакомые.

Кап. В.Высоцкий



Н.Н. Протопопов
К.Р. — слова родного художник

Во время одного из выступлений известного в России Московского камерного хора, его руководитель, Владимир Минин отвечая на вопросы из публики, рассказал, что в Публичной библиотеке им. Салтыкова Щедрина в Петербурге он видел ноты написанные офицерами Лейб- гвардии Преображенского полка.

— Ну скажите, пожалуйста- — тут же прокоментировал Минин — в состоянии ли сегодняшние офицеры у нас писать ноты?
И зал разразился аплодисментами.

Если бы тогда у Минина была возможность более продробно остановиться на затронутом им вопросе о высоком культурном уровне дореволюционного офицерства вообще и офицеров Лейб-гвардии Преображенского полка, в частности, то он безусловно упомянул бы также и о других видах искусства, которые процветали в военной среде того времени, в особенности в столице страны. Вряд ли сегодня в России, да и в эмиграции, к сожалению, тоже, найдет много людей, которым известно, что, например, офицеры другого гвардейского полка — Л.-гв. Измайловского, в конце прошлс столетия (в 1898 году) принимали участие в полностью впервые поставленной в России, в Эрмитажном театре, бессмертной шекспировской „Трагедии о Гамлете, принце датском", в блестящем переводе командира роты Его Величества этого полка, игравшего в пьесе заглавную роль. И вряд ли многим сегодня известно, что этим командиром роты, а затем и командиром Л.-гв. Преображенского полка был никто иной, как Великий князь Константин Константинович, 75-летие кончины которого мы с вами отмечаем на этом нашем XII Съезде.

„Баловнем судьбы" называл себя Великий князь в одном из своих ранних стихотворений:

Да, Великий князь действительно был „баловень судьбы". И вовсе не потому только, что „роскошь, злато, власть и сила" были доступны ему благодаря принадлежности к царствовавшей тогда в России династии. Все это могло быть и у других членов Императорской фамилии. Но у него было еще и то, что не всегда и у всех бывает: Богом щедро одаренная натура и замечательные родители.
Можно с полной уверенностью сказать, что благодаря именно этим двум факторам Великий князь и стал одним из самых выдающихся представителей династии Романовых конца XIX — начала XX столетия.

Отец его. Великий князь Константин Николаевич, был высоко образованным, широких взглядов, с кипучей энергией государственным деятелем эпохи освобождения крестьян, ближайшим сотрудником Царя- Освободителя Александра II. Это он, будучи генерал-адмиралом Русского Императорского Флота, не просто воссоздал наш флот после несчастной Крымской кампании, но и поднял его на одно из первых мест среди морских держав того времени.

Мать Великого князя Великая княгиня Александра Иосифовна, до замужества принцесса Саксен-Альтенбургская, обладала исключительной красотой. (Кстати, Ее Высочество княжна Вера Константиновна, которую мы с вами имеем счастье видеть на нашем Съезде, рассказывала, что ее бабушка Великая княгиня Александра Иосифовна, была настолько красивой, что террорист-поляк, готовившийся совершить покушение на ее мужа Великого князя Константина Николаевича, (кстати, это было далеко не первое покушение на него), отказался от своих преступных намерений, увидев рядом с мужем Великую княгиню, которая к тому же ожидала тогда ребенка. Следует добавить еще, что помимо красоты она обладала также живым умом и редким остроумием.

В этом-то насыщенном государственными, научными, культурными, военными и социальными интересами родительском доме и получили свое развитие незаурядные природные дарования Великого князя Константина Константиновича — будущего государственного деятеля, ученого-востоковеда, президента Императорской Академии Наук, военачальника, генерал-инстпектора всех военно-учебнрых заведений, поэта, переводчика, артиста и композитора.

В дневнике отца Великого князя есть такая запись, сделанная им 19 октября 1882 года: „В Венеции я съедусь с Костей. Он мне будет весьма полезным чичероне, потому что сам артист в душе и в Италии довольно долго — и в 1876 г. (в Неаполе и Флоренции), и в 1881 г. в Риме, и в нынешнем — в Венеции".

Эта короткая дневниковая запись дает нам ключ к уяснению того, как начинался процесс становления великого кнх художником родного слова. Во первых, „артист в душе" — это и есть тот Божий дар, в развитии которого огромная заслуга принадлежала его родителям. И во вторых, фраза "В Италии довольно долго" говорит о заграничных плаваниях, которые он совершал в бытность свою на службе в Российском Императорском Флоте и во время которых неизменно бывал в Италии.

И вот, зачатки стихотворного творчества у Великого князя следует отнести именно к этому, так сказать „военно-морскому" периоду его жизни.
Наиболее раннее из дошедших до нас его стихотворений написано им в мае 1879 года в Крыму, очевидно в то время, когда он сопровождал отца, генерал-адмирала, при испытании броненосцев в Черном море. После этого он ушел в короткое заграничное плавание, вернулся, недолгое время прокомандовал ротой Его Высочества Гвардейского экипажа, и затем в сентябре 1880 года на фрегате (крейсере) „Герцог Эдинбургский" ушел в новое заграничное плавание, продолжавшееся около двух лет.

В том же 1880 году Великий князь побывал в Иерусалиме. Посещение Святой Земли оставило в его верующей душе неизгладимый след. И уже сразу по возвращении на судно, свси религиозные настроения он выразил в „звуках арфы золотой", в „святом песнопенье", посвященном скорбящему душой „Псалмопевцу Давиду":

„Псалмопевец Давид было первым опубликовыанным стихотворением Великого князя. Оно было напечатано в августовской книжке „Вестника Европы" за 1881 год. Интересно отметить, что в „Вестнике Европы" в то время печатались такие известные авторы, как Тургенев („Стихотворения в прозе"), гр. А.К. Толстой, Полонский и др.
Стихотворение „Псалмопевец Давид", кстати, было напечатано на первой странице и подписано литерами „К.Р."
Мало кто знал тогда, кто же скрывается за этими „милыми двумя буквами", как назвал эту скромную подпись один из выдающихся поэтов того времени Аполлон Майков.

А в следующем, сентябрьском выпуске были напечатаны уже пять других стихотворений К.Р. под общим названием „В Венеции". И удивительное дело, понятия не имея, кто же скрывается под этими таинственными литерами, любители поэзии с этого времени навсегда запечатлели их в своем сердце.
Уже в первом дошедшем до нас стихотворении К.Р., лучше бы сказать в его стихотворном наброске, о котором я упоминал выше, нельзя не заметить не только почерк этого художника слова, но и дыхание его религиозно-чуткой души:

И пусть нас не удивляет, что двадцатилетний, „знатного рода" юноша в первом же стихотворении говорит о горе, правда, тут же высказывая уверенность, что будет оно все же ярко озарено радостью. В другом его раннем, так сказать, эпистолярном стихотворении, в „Письме", посвященном другу, Великому князю Сергею Александровичу, тоже написанном им в 1881 году, но уже вдали от родных берегов, в отрыве от близких и друзей, читаем мы такую концовку:


И вообще надо сказать, что при чтении и других ранних стихотворений К.Р., да и более поздних тоже, приходится иногда задумываться над вопросом: почему же у „баловня судьбы", как себя называет поэт, нередко встречаются такие слова, как „горькая доля", „юдоль земная" горе, беда, печаль огорчения? И ответ не заставляет себя долго ждать: не о себе, не о своей горькой доле печалится он. В силу своей органической человечности, в силу своей, как некоторые предпочитают выражаться, врожденной гуманности, Великий князь не в состоянии был спокойно проходить мимо чужих страданий, не протянув руку помощи, не ободрив и не посочувствовав чужой беде. А по существу, разве это не является следствием его личного религиозного опыта, и разве это не результат нераздельного восприятия им двух основных заповедей Закона Божия — о любви к Богу и к ближнему своему!

Религиозная лирика

Позволю себе здесь вернуться снова к дневнику Великого князя- отца и процитировать сделанную им в Париже в апреле того же 1882 года запись:
„Сегодня начинается Страстная неделя и, хотя я и не говею, но буду ездить в церковь". И тут же объясняет, что окружающая обстановка мало способствует говению —
„развлекаешься... нет возможности в себе сосредоточиться".
И добавляет: „Поэтому я откладываю до лета в Крыму, где гораздо тише и спокойнее, и развлечений меньше. Но ездить в церковь говения считаю необходимым".

Такая религиозность отца не могла, конечно, не передаться сыну. Почему-то, литературные критики редко заглядывают в душу художника, считая, вероятно, по выражению одного из них, „нельзя накладывать стихи на биографию поэта". А почему не поступать наоборот, — как следует изучив биографию поэта, тогда только делать выводы о его душевном настрое в отдельные периоды его художественного творчества.

Русский зарубежный философ Франк как-то писал, что „поэзия была для Пушкина выражением религиозного восприятия мира" Эти слова в полной мере можно отнести и к поэтическому творчеству Великого князя.
Дыхание искренней веры в Бога, глубокая религиозность его нельзя не почувствовать почти в каждом стихотворении, хотя только некоторые из них носят ярко выраженный религиозный характер, как то: „Из Апокалипсиса" „Перед Сикстинской Мадонной", „Когда провидя близкую разлуку и др.

Лирика религиозного поэта — это ведь не просто результат его личного утверждения на нелегком пути спасения своей души. Это одновременно и его служение ближнему — облагораживая человека, душой своей прикасающегося к душе поэта и от него получающего религиозный заряд. Тогда душа с душою говорит. "А затем, неизбежно, и сама устремляется ввысь — от земного к небесному — и начинает свой разговор с Богом. А это ведь и есть молитва.

Молитве у К.Р. посвящено немало глубоко-проникновенных стихов. Одно из лучших его стихотворений так и называется „Молитва":

Глубина этого стихотворения в том, что поэт говорит в нем не просто о любви к Богу, а это и есть первая и основная заповедь христианина, но о любви сознательной, то есть не одним лишь сердцем, но и умом своим. А это значит — всей душой своей, ибо истинная любовь — это никак не любовь чувственная или только умственная, но это гармония лучшего, что есть в сердце и разуме человека.
„Молитва" была бы неполной, если бы она ограничилась одной лишь первой заповедью Закона Божия. О второй заповеди, любви к ближнему своему, говорится в ней так:

Не могу не упомянуть здесь и о другом замечательном стихотворении К.Р. на тему о молитве:

Его можно считать как бы продолжением только что упомянутой мною „Молитвы".
Если в „Молитве" поэт обращается непосредственно к Богу, то в этом стихотворении он поучает нас, как надо молиться:

Покаянная молитва и благодарность Богу — эти два основных и сугубо обязательных элемента духовной жизни каждого верующего человека — нашли свое выражение в одном из лучших лирических стихотворений К.Р.:

Чем особенно располагает к себе религиозная лирика К.Р. — это глобальным характером своей религиозности. Только совсем уже теплохладным к религии не заметить у К.Р. редкое в творчестве поэтов сочетание, вернее сказать, гармонию всех духовных начал — от религиозно-философской тематики до так называемых „стихотворных песнопений" чисто церковного характера.
Если в жизни верующих людей религиозность обычно предваряет церковность, то есть религиозные искания приводят их в церковь, способствуют их воцерковлению, то у Великого Князя, если разобрать его творчество хронологически, даже на начальном его этапе (в 80-ые годы), можно встретить такие, назовем их условно, чисто „церковные стихи" как, например, „На Страстной неделе" („Жених в полночь грядет!"):


И стихотворение кончается мольбой разбойника благоразумного:

Что же касаетсчя религиозно-философской тематики, то в основном — это мысли поэта, связанные с так называемым „вечным вопросом": в чем же все-таки смысл жизни? Но К. Р. в своих стихах поднимает это вопрос вовсе не потому, что сам ищет на него ответа. Нет, он твердо знает правильный ответ, но он, во первых, в своих стихах сам утверждается в нем, а во вторых, как бы подсказывает этот ответ другим их же спасения ради.

В более позднем своем стихотворении „Блаженны мы, когда идем... тернистым жизненным путем", поэт выступает уже в роли как бы ветхозаветного пророка. Говоря о „лукавых сомненьях", „соблазнах", о свойственной человеческой природе падениях, наши усилия в их преодолении он возводит в степень блаженств. Поистине тернист путь всех „отрешающихся от земного", ибо им надлежит быть бдительными не только в отношении дел и слов своих, но и, а это как раз и есть самое трудное, — бороться с самим собой за чистоту собственных мыслей. И только так:


Мой доклад о религиозной стороне творчества К. Р. был бы неполным, если бы я не отметил здесь одну очень важную деталь, на которую, к сожалению, до сих пор, могу смело утвердать, не обращалось никакого внимания.
Как я уже говорил выше, поэт Аполлон Майков посвятил одно из своих стихотворений К. Р.:

В этом стихотворении Майков называет К. Р. „поэтом-провидцем". Правда, пользуясь словом „провидец", Майков дает ему свою собственную, но семантически вполне обоснованную интерпретацию. Глагол „провидеть" в основном своем значении, как известно, выражает „предвидение", то есть мысленное представление будущего. Майков же употребляет его здесь, как синоним выражения „видеть насквозь", способность через плоть людскую мысленно проникать в обремененную страданиями душу:

Но я очень бы хотел обратить ваше внимание на одно из сравнительно ранних стихотворений К. Р. — на „Колыбельную песенку", которую он посвятил своему первенцу. Князю Иоанну Константиновичу (род. 7 августа 1886 года). В нем есть такие строфы:

Как вы знаете. Князь Иоанн Константинович, вместе с двумя младшими братьями, Константином и Игорем, принял мученическую смерть, будучи заживо погребен в городе Алапаевске 18 июля 1918 года. Все три брата-мученика причислены к лику святых в 1981 году.

И, наконец, было сказано, что первое опубликованное стихотворение К.Р., „Псалмопевец Давид" было написано им под впечатлением его поездки на Святую Землю. У кого-нибудь может возникнуть вопрос: почему же поэт обратился к библейской, ветхозаветной тематике, а не к новозаветной, что было бы, казалось естественней. Здесь необходимо отметить, что Великий князь был ученым-востоковедом, исследователем библейской истории. В его раннем творчестве имеется целый цикл „библейских песен" (1881-1884).

Но уже в самом позднем периоде его поэтического творчества особое место занимает шедевр, его обессмертивший — драматическое произведение в стихах под названием „Царь Иудейский", о последних днях жизни Спасителя (от входа Господам в Иерусалим до Его крестной смерти).

Лирика военно-патриотическая

В лирике К.Р. особое место занимают его стихи на военную тему. Нам, бывшим кадетам, они особенно близки, так как мы в свое время заучивали их наизусть, декламировали на наших вечерах, пели на концертах, писали друг-другу в альбомы. Но близки они не только потому, что они импонировали нам, но особенно потому, что эти стихи нас, кадет, воспитывали.

Ведь откуда у нас такая любовь к России, к ее славному прошлому, к своим корпусам, к кадетской традиции? Откуда такое редкое в наш век чувство товарищества, я бы сказал, в известной мере даже некоторый культ товарищества, который делает нас, по всему миру рассеяных, „не расторгнутыми"? Да, нас такими воспитывали в стенах родных корпусов.
Но это воспитание всецело основывалось на заветах, оставленных „отцом всех кадет", Великим князем Константином Константиновичем, инспектором военно-учебных заведений Императорской России. На каких заветах — увидим ниже.

Возьмем, например, слово „товарищ", испоганенное гробокопателями России до такой степени, что ныне им чаще всего пользуются в отрицательном контексте. А ведь это слово было одним из самых излюбленных в военно-патриотической лирике К.Р. Оно употреблялось им в самом чистом, в самом возвышенном смысле.
Сегодня может показаться непривычным, даже странным, что начальник, да еще к тому же Царского рода, обращался к своим подчиненным, к однополчанам со словами:

В этом же цикле стихотворений, объединенных под одним общим названием „В строю", и в некоторых из которых поэт как бы ведет беседу с теми, с кем его „один и тот же связывает долг", есть еще одно сравнительно длинное письмо — „Письмо к дежурному по полку" (1887), которое начинается так:

И так кончается:

Кстати, это стихотворение следует отнести также и к другому циклу, тоже очень нам с вами близкому, который я бы назвал эпистолярно- ностальгической лирикой. Это чаще всего стихотворения-письма, в которых К.Р., находясь вдали от родных берегов, тоскует по родине и по всем близким, друзьям и товарищам, по своей полковой семье. К этому же циклу принадлежит и всем известный популярный романс на слова К.Р. „Растворил я окно..."

Возвращаясь к слову „товарищ", хочу сказать, что мы, бывшие военные, хорошо знаем, что по нашей терминологии „товарищество" — это как бы синоним слова „братство"; мы говорим, например, „братство по оружию" и у нас есть выражение „товарищ по оружию". Оба эти слова можно спокойно считать производными (конечно не этимологически) слова „любовь". А на любви к ближнему, как мы видели выше, покоится вся лирика К.Р. И всю силу этого чувства поэт прекрасно выразил в одном из стихотворений того же цикла „В строю" — „Ты снова со мною, о, муза моя..."
Обращаясь к музе, поэт благодарит ее за то, что

Такая искренняя, нелицеприятная братская любовь Великого князя к ближнему нашла свое яркое выражение именно в этой его военно- патриотической лирике. И не только в стихах, посвященных офицерам- однополчанам, кадетам, или юнкерам (в сонетах „Кадету" и „Юнкеру"), но также и простым рядовым солдатам. И, между прочим, стихи, посвященные этим последним можно считать самыми трогательными и в то же время и самыми грустными, ибо в них описана нелегкая жизнь оторванных от семьи кормильцев» солдат.

| Одним из наиболее волнующих стихотворений поэта военачальника, которое как нельзя лучше отражает егоИ любвеобильное сердце, можно считать его сонет „Пред увольнением":

В заключение не могу не остановиться на известном стихотворении К. Р. „Умер", которое стало даже народной песней (которую в заточении любили петь свв. Царица-мученица с Царевнами- мученицами). Оно начинается так:

Когда это стихотворение появилось в „Русской Старине", прочитавший его один из солдат Л.-гв. Измайловского полка рядовой, сам пописывающий стихи, ответил на него своим стихотворением, которое предварил письмом в редакцию.
Он писал:

„Теплые, сердечные строки гармоничного стиха, в которые вылилось так много правды, глубоко запали в мою душу. Будучи сам солдат, я в течение трех лет моей службы мог убедиться, что человек, выражающий такую любовь, такое участие, такое соболезнование к жизни солдата, есть честной и благородной души человек. Чтобы передать такие чувства к нему, надо жить его радостью, страдать его горем, плакать его слезами. Я собрал тех, кто заслужил любовь благородного певца и прочел им его стихотворение. О, если бы ои видел, какое чудесное действие имели на них вдохновенные строки, он бы сказал: вот моя лучшая награда!"

А стихотворение солдата начиналось так:

Я уже указал выше на воспитательное значение военно-патриотических стихов поэта К.Р. Почти в каждом из них Великий князь напоминает о воинской чести и долге перед Богом, Царем и Родиной. Но и в других его стихах встречается немало оставленных нам заветов, многими из которых, мы, бывшие кадеты, руководствуемся посейдень. Хотелось бызакончить доклад хорошо известной кадетам строфой из уже упомянутой мной провидческой „Колыбельной песенки":

Источники
Полное собрание сочинений К.Р. Том 1 — Лирические стихотворения.
Том 2. Издательство „Военная быль". Париж, 1965-1966
К.Р. Жемчужины поэзии. Под редакцией Н.Н. Сергиевского. Иэд-во „Русская книга в Америке".
Сборник памяти Великого князя Константина Константиновича, поэта К.Р. Издание Совета обще кадетских объединений за рубежом под редакцией А.А. Геринга. Париж, 1962
Ник. Сергиевский „Эти милые буквы... " Книга о К.Р. Иэд-во „Русская книга в Америке". Нъю Йорк, 1957


  Кадетская Перекличка   #31   №32   №35   №38-39   №40  

L3HOME     Кадеты      А.Г. Лермонтов     кадетские сайты       Кулаки      Деревня Сомино       Старый физтех
Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by
Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
last update: 28.10. 2005