На главную, XXL3
КАДЕТЫ
Библиотека "БЕЛОЕ ДЕЛО"

Две правды

или
По поводу воспоминаний П.Г. Григоренко

На страницах "Кадетской переклички" и на моем сайте, посвященном памяти русских воинов, потерявших Родину, торжествует правда Белого Дела, так долго скрытая от нас, живших в советской России. Жертвенный подвиг белых воинов, погибавших за правое дело. Но была и другая правда, правда моего дедушки Феди, воевавшего с белыми, и дедушки Григория, которого умирающим от тифа выбросили из вагона белые контрразведчики. Была правда сотни тысяч русских людей, поверивших сказке о новой справедливой жизни, кровью которых была залита дорога большевиков к власти.
И еще. Гражданская война отличалась особым ожесточением. Жестокость рождала жестокость. Кадеты - мальчики не пишут об этом, не хотят вспоминать, но это не значит, что Белое Дело вершилось в белых перчатках.
Генерал Петр Григорьевич Григоренко (1907-1987) - правозащитник самой высокой пробы, в своих воспоминаниях рассказал о своей первой встрече с дроздовцами. Воспоминания неприятные для моих дорогих зарубежных соотечественников. Недаром эти воспоминания вызвали неприязненные отзывы на страницах КП, одно из которых я привожу ниже. Но я не могу не поверить Петру Григорьевичу Григоренко, человек столько пострадавший за правду врать не станет.
Пусть на этой странице встретятся две правды.

Л.Л.


Из книги Петра Григоренко. «В подполье можно встретить только крыс...» Издательство “Детинец”, Нью-Йорк, 1981 г., 845 стр.

Однажды, в прекрасное солнечное утро, придя в школу, мы никого в ней не застали. Стали расспрашивать. Установили — все пошли к собору встречать дроздовцев.
— Значит и Володя! — обрадовался Сима. — Побежим и мы к собору! — Но мне почему-то бежать не хотелось, хотя в то время я никакой вражды к белогвардейцам не испытывал. Я их, попросту, не видел и не знал, не понимал кто они и зачем идут. Я остановился на тротуаре, неподалеку от бывшей городской думы — теперь Ногайский городской совет.
У здания толпился народ. Как я понял из разговоров, это были родные членов Совета, которые все до единого собрались в зале заседаний в ожидании прихода дроздовцев, чтобы передать управление городом в руки военных властей. Городской совет Ногайска, как и подавляющее большинство советов первого избрания, был образован из числа наиболее уважаемых интеллигентных, преимущественно зажиточных, а в селах хозяйственных людей. Для них важнее всего был твердый порядок, и потому они не хотели оставить город без власти, даже на короткое время.
Входившие в состав Советов двое фронтовиков до хрипоты убеждали своих коллег разойтись и скрыться на некоторое время. Они говорили:
«Офицерье нас перестреляет». На это им отвечали:
«За что? Ведь мы же власть не захватывали. Нас народ попросил. Офицеры — интеллигентные люди. Ну, в тюрьме подержат для острастки несколько дней. А расстрелять...»
Я стоял, слушая рассказы об этих разговорах в Совете, и тоже не понимал, как это можно застрелить человека за то, что народ избрал его в Совет.

Вдруг где-то на окраине города, за собором, грянул духовой оркестр. Многие побежали в направлении музыки. Я тоже было двинулся туда, но через несколько десятков шагов остановился, а потом возвратился на прежнее место. Из-за собора, сверкая солнечными отблесками, выходил, как я теперь понимаю, полк, развернутый в линию ротных колонн (в шеренгах, примерно, по 50 человек).
Через некоторое время, обходя полк справа, показалась небольшая офицерская колонна, которая быстрым шагом направлялась к зданию совета. Когда колонна была уже в нескольких шагах от этого здания, я со своего места увидел как с задней стороны его открылось огромное окно, через него выпрыгнули двое солдат в расстегнутых шинелях и бросились через сад к железной ограде, окружающей территорию Совета.
Они явно хотели убежать и план их был мне ясен: преодолеть железную ограду Совета, перебежать прилегающий переулок и скрыться за зданием реального училища. Далее, через городской сад добраться до ближайшего оврага и «ищи ветра в поле».
Но беглецов заметили и те, что подходили к Совету. Четверо отделились от колонны и бросились к переулку. На ходу они стреляли.
Один из беглецов был подстрелен. Будучи уже наверху ограды, он свалился внутрь территории Совета. К нему бросились двое из колонны. Второй успел перемахнуть через ограду и, прихрамывая (по-видимому был ранен), бежал к зданию реального училища.

Оставалось всего несколько шагов до заветного укрытия. Вдруг что-то темное метнулось солдату под ноги, и он упал. «Что-то темное», оказавшееся мальчиком в форме реалиста, выскочило из-под ног солдата, и в это время к нему подбежали преследователи. Они начали с ходу наносить по беззащитному телу удары штыками.

В это время конвой, вошедший в здание, начал выводить членов Совета на площадь. Некоторые из них, видя своих родных и пытаясь их подбодрить, кричали:
«Не волнуйтесь, мы скоро встретимся!»
— «В аду»
— «шутили» господа-офицеры из конвоя.

В это время я услышал хорошо знакомый мне, но звучащий теперь подобострастно, голос:
«Господин офицер, не забудьте пожалуйста, это я его подвалил. Я ему под ноги бросился».
Я оглянулся: Павка Сластёнов, то и дело забегая вперед, чтобы угодливо заглянуть в глаза офицеру, продолжал напоминать о своем. И офицер милостиво отвечал:
«Да, да, я доложу о вашем патриотическом поступке».

Меня затошнило. Отвращение и ненависть к этому моему бывшему кумиру родились во мне. И слово «патриотический» с тех пор легло в тот отсек души, где хранится все, напоминающее неприятное. Когда говорят «патриотический» я невольно вспоминаю неподвижное и беззащитное тело, поражаемое штыками четырех здоровых людей. Никто его не допрашивал, никто не судил, никто даже не спросил, кто он — просто убили, как дичь на охоте.

Членов Совета конвой погнал в сторону моста через реку Обиточную и далее, по направлению к селу Денисовка. За арестованными двигалась колонна пустых повозок. Родственников арестованных и других гражданских лиц через мост не пропускали. Некоторое время спустя враздробь затрещали выстрелы со стороны Бановской рощи. Немного погодя треск повторился. Еще через некоторое время со стороны Денисовки подъехал офицер и прокричал:
«Кто здесь родственники советских прислужников? Можете забирать их!»
— Где? Где?
— зашумели люди. Им показывали в сторону Бановской рощи. Вскоре плачущие родственники пошли назад. В повозках, за которыми шли они, лежали их мертвые родные. Так вот для чего за арестованными следовали повозки!

Люди, ошеломленные происшедшим, присоединялись к скорбной процессии, к своим друзьям и родным, со страхом оглядываясь, расходились по домам. Но немало оставалось и тех, кто продолжал растерянно топтаться на месте. Среди них был и я. Видеть Симу желания не было. Домой тоже не хотелось. В училище — незачем.
И вдруг я увидел учителя истории Новицкого.
В парадной форме капитана русской армии, с 4-мя «Георгиями» на груди (полный георгиевский кавалер), он, четко чеканя шаг, шел к зданию Совета. Я был потрясен, у меня не было никакого сомнения, что он был среди тех, кого повели на расстрел. Я сам видел его. И вдруг снова он.

Он вошел в здание Совета. Через несколько мгновений оттуда послышалась отборнейшая площадная брань. Слышались слова:
«Ты еще учить нас будешь, большевистская подстилка! Права требовать! Я тебе покажу права!»
На крыльцо вылетел, выброшенный сильным толчком, Новицкий. Погоны у него сорваны. Георгиевские кресты тоже. Китель разорван. За капитаном на крыльцо выскочил офицер с белой повязкой на рукаве, надпись на повязке: «Комендант», держа револьвер у затылка Новицкого он орал ему. «Вперед! Вперед!» Только Новицкий шагнул с последней ступеньки думского крыльца, прозвучал выстрел, и тело капитана мешком осело на тротуаре.

До сих пор я был как в трансе. Невообразимая жестокость, бесчеловечие ошеломили меня, лишили силы и воли. Я все время простоял почти на одном и том же месте, глядя широко раскрытыми глазами на происходящее.

Убийство Новицкого вывело меня из транса. Я закричал и бросился бежать. Меня огнем пронзила мысль: «Дядя же Александр председатель Борисовского совета! Значит его тоже могут расстрелять!»

Я бежал изо всех сил. Одна мысль владела мной:
«Успеть бы раньше дроздовцев. Предупредить дядю и членов совета».
Я прибежал на дядин двор дыша как загнанная лошадь. Дядя, ничего не подозревая, работал во дворе.
— Дядя, убегайте! — закричал я и упал на траву. Дядя подбежал ко мне, начал расспрашивать. Через несколько минут он все понял и сам отправился предупреждать членов Совета.

Никого из Борисовских советчиков дроздовцам захватить не удалось. Были предупреждены и соседние села. Все отсиделись в камышах. Правда, ноги были изранены пиявками. Но ноги не голова. Отходили.

Но что же произошло с Новицким? Был ли он среди тех, кого расстреливали в Бановской роще? Да, был. Опытный фронтовик, человек большой воли и собранности, он сумел упасть за мгновение до того, как до него дошла, предназначенная ему пуля. Когда среди трупов расстрелянных появились родственники, он поднялся и пошел домой. Дома он надел парадную форму, чтобы идти обжаловать беззаконный террор. Родные на коленях умоляли его не ходить:
«Это же варвары, — говорили они, — тебя непременно убьют».
— «Нет»
— говорил он — я не могу не идти. Ведь если никто их не остановит, они же пол-России перестреляют. Нет, надо командованию об этом рассказать».

Что вышло из его попытки, я уже написал. Его убили. Но величие человека, который собственную безопасность ставит ниже общественного интереса, никогда не умрет. Гражданскую войну могли остановить только Новицкие. Сегодняшние правозащитники прямые наследники и продолжатели дела Новицких. Они только могут остановить надвигающуюся мировую войну, наступление темных сил тоталитаризма.

Новицкий был не единственным, кто уклонился в тот день от предназначенной ему пули. Рядом и одновременно с Ногайским советом был расстрелян Денисовский сельсовет (вторая серия выстрелов). Из денисовцев спаслось двое, среди них будущий вожак партизанской войны в нашем районе.

Да, плохо стреляли господа офицеры! Не привыкли еще уничтожать мирных людей. И дело организовывали плохо. Среди бела дня, на глазах у всего народа. Нет, так давить народ нельзя. Так можно лишь ненависть к себе пробудить. Что и случилось.
Запугать не запугали, а от добра отступились и оно оружием не стало. Развязывая руки злу, они не подумали о том, что их сменят те, кто зло не ограничивает, но и напоказ не выставляет, кто душит в застенках, душит «по закону», душит не единицами и десятками, а миллионами и десятками миллионов, кто душительство превращает в профессию и готовит «специалистов» этой области сотнями тысяч.

На следующий день занятий не было, хотя никто не объявлял об их отмене. Реалисты болтались по городу, который сплошь был оклеен призывами: «Бей жидов — спасай Россию!»
Я сидел в коридоре у окна, находящегося на высоте полутора этажей — под первым этажом в этом месте высокий полуподвал.
Слева от меня, почти около самого здания въезд и вход во двор реального училища. И вот через этот вход вливается во двор шайка реалистов младших классов, предводительствуемая старшеклассником Павкой Сластёновым. Над ними развевается белый флаг с надписью: «Бей жидов — спасай Россию». Это же они и орут во всю глотку. И нужно же произойти такому! Откуда-то им навстречу — первоклашка — еврейский мальчик. Да еще маленький, щуплый, болезненного вида. Шайка мгновенно его окружает:
«Молись своему жидовскому Богу! Сейчас мы будем спасать Россию от тебя». Образуют живой круг вокруг него, гогочут и бросают его с одной стороны круга на другой. Он плачет и падает на песчаную дорожку.

Все зло, что у меня накопилось за прошедшие сутки подкатило к горлу. Я открыл окно и прыгнул с высоты полутора этажей.
Упал я почти рядом с шайкой. После, уже взрослым, я ездил специально посмотреть на это место и пришел к выводу, что теперь прыгнуть с той высоты не смог бы. А тогда прыгнул. И сразу же начал наносить удары, крича:
«Ах, вы, белая сволочь».
Мальчишки бросились во все стороны. Но я за ними не погнался. У меня кипело против Павки. И за вчерашнюю помощь офицерам и за сегодняшнее нападение целой шайкой на беззащитного ребенка. И, особенно, за мою былую влюбленность в него.

Когда мой отец или дядя приезжали к ним, я, как собаченка, бегал за Павкой, выполняя все его прихоти.
Сейчас он отступал от меня за спинами ребят. При этом, зловеще улыбаясь, снял пояс с тяжелой бляхой реального училища и начал его удлинять. Я понял его замысел, и глазами поискал, что бы взять в руку. Увидел кусок кирпича. Схватил его. И в это время страшная боль прожгла правую руку. Тяжелая бляха со свистом опустилась прямо на чашечку правого локтевого сустава.
Я схватился левой рукой за ушибленное место, прижал правую руку к туловищу и тихо пошел прочь. Я не мог бежать. Боль не позволяла. И я шел, как будто сосуд с водой нес. И шел не в город, где мне могли оказать помощь, а к городскому саду, совершенно пустому в это время утра. Меня, по-видимому, вела мысль о скамейках, на которых там можно сесть. И я, действительно, сел на первую попавшуюся. Пока я шел до сада, Павка, идя за мною, бил меня тяжелой пряжкой ремня по плечам, по шее, по спине. Я никак не реагировал на это.
У входа в сад он почему-то оставил меня.

Это была наша последняя встреча. От нее у меня и до сих пор память. Под кожей, у локтевого сустава, пониже чашечки, свободно двигается костный осколок. Долгое время была и боль. Сейчас нет, давно исчезла. Павка ушел добровольно к белым.
Был карателем. Дослужился до офицерского чина (какого не знаю) и, говорили, сумел эвакуироваться. Если жив и встретится с этой книгой, пусть получит несколько минут приятных воспоминаний.



ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
главному редактору Нового Русского Слова г-ну АНДРЕЮ СЕДЫХ,
КП № 43, 1987г.

Многоуважаемый г-н Седых:
Когда я прочитал Ваши "Заметки редактора", посвященные недавно умершему б. ген. Григоренко, я был шокирован. Не верилось, что в Вашей газете, в статье, подписанной Вами, участники Белого Движения могут быть названы "белой сволочью", хотя это и была цитата из рассказа пок. Григоренко.
Дав время остынуть своему возмущению, я послал Вам письмо в редакцию, которое Вы не нашли нужным напечатать, и мне приходится выступить в другом органе печати с этим открытым письмом, т.к. промолчать значит согласиться.
Я был участником гражданской войны и был той "белой сволочью", о которой бывший сталинский генерал упоминал в придуманном им рассказе. Такой же "белой сволочью" был доброволец, студент-еврей, рядовой нашей батареи, погибший геройской смертью в бою 30 сентября 1918 г. Такой же "белой сволочью" был и мой близкий товарищ и друг, еврей, подпоручик Конной артиллерии, расстрелянный немцами в 1943 году во Франции.
При освобождении городов от красных, народ радовался приходу "белых" и горько оплакивал своих родных и знакомых, умученных и расстрелянных чекистами. В ЧК же распоряжались и творили расправу без суда звери в человеческом облике, главным образом твари не русского происхождения.
Ни в одном из занятых белыми городов не было "демонстраций", как повествовал красный генерал, с лозунгом "бей жидов-спасай Россию". Таких явлений Белая власть никогда не позволяла. Это ложь, и это я утверждаю.
Я также утверждаю, что банды Махно, Григорьева и прочих "батек" и "атаманов", углублявшие революцию и воевавшие против белых, громили "буржуев" и устраивали еврейские погромы.
Зачем нужно было оскорблять память людей, жертвоваших своей жизнью для защиты Родины от красного опыта, горя и беды.

С совершенным почтением

Инж. В. Матасов.


БЕЛОЕ ДВИЖЕНИЕ, ч.1     БЕЛОЕ ДВИЖЕНИЕ, ч.2

Страница создана Л.Лазутиным 12.09.05

Для связи:
lll@srd.sinp.msu.ru