Магнитные бури
нашего Отечества



Анатолий Анатольевич ЗАХАРЖЕВСКИЙ

  

 

     zaharzhevsky (32K)
29 ноября 1974 г. после не-продолжительной болезни тихо скончался инженер Анатолий Анатольевич ЗАХАРЖЕВСКИЙ Покойный родился 17 VIII 1905 г. в Киеве. В 1915 г. поступил в 1-й класс Владимирского Киевского Кад. Корпуса, с которым в 1919 г. эвакуировался в Одессу.
Больного тифом, его оставили в Одессе в госпитале, где он чудом избежал кровавой расправы, которой красные подвергали всех "белобандитов".
Выздоровевши он под чужим именем попытался пробраться в Киев к матери, но по дороге был захвачен Махновцами. Опять чудом спас свою жизнь.
Летом 1920 года, при наступлении Русской Армии в Сев. Таврии, успел перейти фронт и присоединиться к одному из Донских Казачьих полков.
Здесь опять оказался в опасности снова попасть в руки красных, когда полк был окружен и бросил обоз, в котором он находился. Но и здесь счастье его ие оставило и он с несколькими казаками, на пулеметной таяанке успели пробраться к своим.
Вскоре из полка его отправили в Евпаторию во 2-й Донской кад. кор., с которым он и эвакуировался в Югославию. Окончивши в 1924 году Донской Императора Александра Третьего кад. кор., он поступил на технический факультет Загребского университета и, окончивши его, работал как инженер путей сообщения в разных предприятиях.
Приехавши в 1948 г. в Аргентину, сразу поступил ва государственную службу и в качестве инженера работал в Министерстве путей сообщения до последних дней своей жизни.

Корректный, прекрасно воспитанный, веселый в обществе, он пользовался любовью всех однокашников. Большой русский патриот, он глубоко переживал судьбу нашей Родины, веря в ее скорое воскресенье. На последней кадетской встрече по поводу 25-летия О.К.О. в Аргентине он записал в "Памятку Объединения":
"Слава прошлому - вера в будущее".
Дорогой однокашник! Пусть Тебе будет пухом чужая земля, в которой Ты покоишься, а между нами вечная Тебе память!

Твоей верной спутнице на жизненном пути, Тамаре Александровне и дочери Лидии Анатольевне наше искреннее соболезнование.

Председатель О.К.О. в Аргентине С. Якимович.


Тамара Александровна Захаржевская
ПАМЯТИ КАДЕТА

Из журнала "Кадетская перекличка" № 29

Этот рассказ я посвящаю вам, дорогие мои внуки — Алик, Леночка и Сереженька, в память вашего деда, покинувшего нас навсегда. Прочтя этот рассказ — может быть, скорее поймете, почему многие русские люди (в том числе и ваш дед), безгранично любя свою Родину — нашли свой вечный покой не на родной земле, а под равнодушным небом чужбины.

Известный русский писатель — Тургенев в одном из своих стихотворений в прозе, сказал, что «любовь сильнее смерти и страха смерти». И вот, великая любовь к Родине в роковые минуты ее истории, собрала горсточку отважных русских людей, в том числе и совсем юных мальчиков, бросившихся на защиту этой погибающей и поруганной Родины, отдававших ей единственное сокровище, которым они обладали, — свои жизни.

Следовало бы запомнить слова одного замечательного историка и писателя о Белой борьбе. Нет, не русского, а иностранца — аргентинца, съумевшего, однако постичь всю трагедию России. Это профессор Альберт Фальчионелли, который в своей книге: «История современной России» пишет так: «Вся эпоха Белой борьбы в России — одна из самых героических страниц мировой истории. Нельзя забывать, что, хотя Белая Армия и не добилась победы с оружием в руках против своего численно неимоверно превосходящего противника и принуждена была покинуть пределы своей Родины, но она добилась великой моральной победы, так как спасла честь поруганной своей матери- России».

Рождественские каникулы 1916-17 учебного года — Толя Захаржевский, 11-летний кадет 2-го класса Киевского Владимирского Корпуса, проводил в Бендерских казармах, в квартире своего отчима — князя Димитрия Григорьевича Волконского, ротмистра Изюмского гусарского полка, приехавшего недавно в Киев с фронта — для проведения ремонта конного запаса полка.

«Дядя Митя», как отчима называл Толя, очень любил своего пасынка и брал его с собой всегда и всюду, когда это было возможно. Так было и в тот памятный морозный день 28-го декабря 1916 года. Толя сидел в пролетке, рядом со своим отчимом, с интересом и восхищением наблюдая проходившие мимо бесконечные колонны пехоты, (отчим объяснил ему, что пехоту отправляют на фронт). Все хотелось ему увидеть, запомнить, запечатлеть: и солдатскую форму и их лица и грохочущие, где-то позади, какие-то повозки, хотелось отчетливее рассмотреть полковые знамена, вслушаться в слова песни, которую, то и дело, лихо запевали в солдатских рядах. Надо было еще кое о чем расспросить дядю Митю, тем более, что пролетка останавливалась, пропуская пехоту. Но проходившие бодрым шагом солдаты внезапно остановились совсем вплотную к коляске.

Толя внезапно почувствовал себя как-то неловко, неприятно, заметив, что на него обращен пристальный, полный ненависти и злобы взгляд, оттуда из солдатских рядов, откуда до сих пор ему только лишь дружелюбно улыбались и весело подмигивали молодые, часто совсем еще безусые добродушные парни-солдаты, его — Толины друзья, его братья. Однако, он никак не мог отвести своих глаз от глядевшего на него солдата такого-же как все, но ненавидевшего его. Взгляд этот преследовал Толю до тех пор, пока солдатские ряды не шевельнулись, двинулись, отошли ... Затем кучер-солдат поднял вожжи, цокнул и лошади с места рванули ...

Этот, казалось-бы, незначительный и даже как-то неосознанный эпизод, остался в памяти на всю жизнь. Впрочем, уже вернувшись в казармы, Толя рассказал отчиму об этом «взгляде, полном ненависти».
Дядя Митя молча и внимательно выслушал его, нахмурился, и медленно, подчеркивая каждое слово, ответил:
«Этот вот солдат, глядевший на тебя с ненавистью и злобой, не разделяет нашей солдатской присяги «за Веру, Царя и Отечество», так как ненавидит и веру, и царя и отечество. Он принадлежит к растлителям и разрушителям нашей России. Помни это Анатольчик», и Толя запомнилъ все, что сказал ему дядя Митя, хотя и не понимал, кто же эти люди, жаждущие разрушения России?! Зачем? почему?!
Но сердце охватило желание воспрепятствовать, не позволить, разрушить. Все то, что он так искренно и глубоко любил. Россия — это ведь его Киев, дивный зеленый город, с его цветущими садами, съ бесчисленными храмами, сверкающими золотом куполов. Это широкие разливы рек, золото полей, прохлада густых лесов.

Вспомнилось, как он уже будучи кадетом 1-го класса участвовал на параде по случаю приезда в Киев Государя Императора с Наследником. Позабылись подробности всего этого парада — запомнилась лишь одна коротенькая, но незабываемая сценка ...
Сперва казалось, что время тянется нудно, медленно и как то скучно, пока он стоял в строю ... На левом фланге ...
И вдруг, где- то далеко грянуло солдатское ура ... оно катилось, все приближаясь, подобно волне шумного прибоя. Он как-то весь напрягся, вытянулся и сразу увидел издали группу всадников, а за ними открытую пролетку, в которой тотчас обнаружил Наследника в серой солдатской шинели, сидящего рядом с каким-то матросом. (Позже ему сказали, что это был дядька Наследника матрос Деревенько).
Но Толю интересовало только лишь одно: увидеть, не прозевать, не пропустить Государя ... и тотчас же в группе всадников он узнал его. Государь ехал чуть впереди остальных легко и изящно держа поводья левой рукой, правой же как-то грациозно опирался на седло, постоянно поднося руку к козырьку и смотрел внимательно на лица выстроенных кадет. Группа всадников медленно приближалась. И как раз в то мгновение, когда почти поровнялись с ним — военный оркестр грянул национальный русский гимн. Совсем, совсем близко увидел Толя лицо Государя и его большие, светлые и, как ему показалось, очень грустные глаза, которые на какое- то мгновение коснулись его лица и как-будто заглянули ему в душу.

Помнит Толя, что он испытывал какой-то трепет, какой-то небывалый восторг... знал он, что для спасения своего Государя он не задумываясь тут-же отдал бы свою жизнь.

«Февральская революция» и последующие за ней месяцы, вплоть до начала учебного года 1918-1919 принесли целый ряд переживаний. Однако Киевский корпус все еще собирал своих питомцев и занятия, хотя не регулярно, но все же продолжались.
Власть в Киеве постоянно менялась: временное правительство сменилось кратковременной анархией после октябрьского переворота. Затем настоящая чехарда — немецкая оккупация, гетман Скоропадский, Петлюра, а весной 1919 года появились Добровольцы, которым удалось эвакуировать корпус в Одессу ввиду угрозы от стягивавшихся к Киеву большевицких частей.

В Одессе занятия в корпусе шли кое-как, но все же не прекращались. Но в Толиной судьбе вскоре перевернулась новая страница его жизни: ему вручили неожиданно письмо от отчима, вызывавшего его к себе на одесскую квартиру (потом лишь он узнал, что отчим прибыл в Одессу с частями генерала Драгомирова, в конвое которого он состоял).
Получив от начальства корпуса разрешение отлучиться — Толя поспешил к дяде Мите, которого застал в тифозной горячке. Он оставался неотлучно у постели больного до тех пор, пока не миновала опасность и бледный, сильно исхудавший дядя Митя не потребовал от своего «спасителя» немедленно вернуться в корпус.
Впрочем, пребывание в одесском корпусе оказалось для Толи очень кратковременным т. к. уже через несколько дней его отвезли в военный госпиталь в тифозном жару.

Здесь воспоминания сменяются то бредом, то страшными картинами яви. Помнятся разбитые стекла окон и целые насыпи снега на одеяле, горячечные речи и стоны соседей, мечущихся в бреду — солдат, офицеров, юнкеров, кадет. Ощущение нестерпимого холода сменялось пыткой словно в огне горящего тела, муками жажды и какой-то безнадежной неизяснимой тоской. Запомнилось и появление целой толпы стучащих сапогами, красноармейцев. Кто-то стянул одеяло и какая-то цепкая волосатая рука сорвала у него с шеи золотой нательный крест вместе с цепочкой.

Сколько времени он болел?! Время как-будто остановилось для него. Бред мешался с действительностью, действительность казалась бредом. Неясно помнится, что изредка являлась какая-то сестра, иногда давала ему выпить что-то теплое, стряхивала с одеяла налеты снега, старалась чем то заткнуть разбитые стекла окна, из которого все сыпал и сыпал снег.
Сосед по койке ни раз обращал к нему худое изможденное лицо с жарко пылающими щеками. Потом он узнал, что этого соседа звали Костей (Константин Станичный, как он сам себя назвал). Впрочем вся палата называла его «старик», вероятно, потому, что он был совершенно седой, несмотря на свои 24 года.

Незаметно все чаще возвращалось сознание, все чаще беседовали они со «стариком» и постепенно Толя многое, многое узнал от этого «старика». Узнал, что Костя был в Добровольческой армии, на фронте заболел тифом, Костя оказался кубанским казаком, рассказывал о том, как на Кубани в родной его станице побывали большевики. С холодным ужасом слушал рассказ Кости о том, как большевики зверски замучили Костиного отца, как сперва изнасиловали, а потом зарубили его мать. Костя уцелел тогда чудом и всю эту жуткую сцену надругательств и убийств его родных наблюдал с сеновала, где его не обнаружили.
— «Мой отец был простым казаком, все имущество отца состояло из небольшого дома, огорода, нескольких лошадей и коров. Все это заработал он своим трудом за пол века своей жизни. Я поклялся отомстить этим людям... Вот отчего я и ушел к Добровольцам», Если выживу — опять проберусь к ним — к белым» ...

И много еще рассказал Костя и все сильнее чувство негодования, отвращения, ужаса и гнева охватывало Толину душу. И как-то на вопрос Кости:
«а ты, Толя, что думаешь делать... если выживешь?» — он неожиданно и бесповоротно решил:
«Вместе с тобой хочу к белым пробраться» ...

первый раз в жизни пришлось ему самому решать свою судьбу, до сих пор это делали старшие — папа, мама, отчим, директор корпуса, воспитатели. А теперь он остался совсем один... Когда выздоровевших от тифа отпускали из больницы, то вместе с рваными штанами и курткой со слежавшейся ватной подкладкой да парой больших, не по ноге, штиблет на деревянной подошве, Толе выдали удостоверение, на котором значилось, что бывший кадет Киевского Владимирского Корпуса выпущен из военного госпиталя города Одессы, такого-то числа 1920 года с тем, чтобы он немедленно явился военному комиссару города Одессы.
Костя получил такое же удостоверение, где указывалось лишь, что он казак такой-то станицы на Кубани.
И вот в одно холодное мартовское утро 1920 года, когда, впрочем, светило уже совсем по весеннему ликующее яркое солнце, пошатываясь от слабости, как пьяные, Костя и Толя вышли из ворот госпиталя. Костя решил пробираться на родную Кубань и оттуда уже разыскивать Добровольческую Армию, чтобы присоединиться к ней. Он звал и Толю с собой. Но Толя решил сперва зайти на квартиру отчима. Однако прогулка на квартиру дяди Мити не принесла ничего утешительного.
Хозяйка квартиры очень перепугалась, увидев перед собой кадета, долго ухаживавшего за больным белым офицером. Ничего не удалось добиться от нее... она повторяла лишь в испуге, что ее постоялец — куда-то отбыл сразу, как поправился и умоляла Толю уходить как можно скорее «чтобы не навлечь беды». Вероятно, несчастная женщина была чем-то сильно напугана и Толя не распрашивая ее больше ни о чем, поспешил вернуться к ожидавшему его за углом Косте. Они сразу и двинулись в свой далекий путь, т. е. на Кубань из Одессы... пешком.

С этого момента начались целая эпоха скитаний по горевшей в гражданской войне русской земле. Надо было обойти лиманы, с которых уже сошел ледяной покров, постараться избегать встречи с большевицкими разъездами и постами, надо было и умудриться не умереть с голоду, не имея при себе не только денег, но и вообще ничего ценного.

Друзья брели большей частью только ночью. С утра же обычно забивались в заросли камышей и кустов и там отсыпались до темноты, случалось после долгих колебаний постучаться в какой-нибудь встречный дом или хату. Часто крестьяне, сжаливались над ними, кормили их то борщем, то кашей, то поили молоком, или давали в путь ломоть хлеба и сала.

После долгого скитания друзья, наконец, добрались до села Темрюк, где проживал родной дядя Кости и, где они надеялись хоть немного отдохнуть. Костин дядя был хозяином небольшого хутора. Дом казался очень прочным, крепко сколоченным, да и все хозяйство было солидное, благоустроенное. Сразу заметно было, что жильцы дома работают не желея себя. Дом расположился на высокой стороне села. Прямо из окон открывался вид на извилистую, полноводную речку. Дом был окружен густым фруктовым садом, переходившим в бахчи, где в это время года лишь начинали зацветать дыни, арбузы, тыквы. Под окнами дома уже красовались первые цветы на бережно вскопаных клумбах. Во дворе деловито копошились многочисленные куры, крякали утки, резвились собаки ...
Дядю своего Костя долго не видел и их встреча была радостна, но одновременно и очень печальна. Долго утирал тяжелые скупые слезы старый казак, слушая рассказ своего юного племяника с седой, как лунь головой ... Подробности гибели и жестоких мук любимого старшего брата и всей его прекрасной и ни в чем неповинной семьи.

В селе Темрюк друзья провели всего несколько дней, отдыхая и набираясь сил для предстоящих новых испытаний. Костя торопился «домой», в родную станицу, где, по рассказам его дяди: «крепко готовятся наши кубанцы очистить родную землю от красной нечисти»...
Однако гроза разразилась неожиданно. В этот день впервые увидел Толя, как улыбается Костя, шутливо досадуя на дядю, что он, выбирает для Кости лучшие куски зажаренной на вертеле курицы. В это время полная и добродушная жена дяди все подкладывала на Толину тарелку какие-то особенно пухлые и душистые пирожки.
Внезапно в комнату вбежал бледный и перепуганный мальчик- казачек и торопливо зашептал что-то на ухо хозяину. За ним с грохотом и лязгом не вошли, а ворвались в дом человек десять вооруженных винтовками красноармейцев. «Что за людей принял ты на постой?» — выкрикнул один из них. Дядя встал, шагнул в сторону вооруженных и пьяных «товарищей».

Запомнилось остро и больно протесты дяди, какие-то мольбы дядиной жены, плач детей, и Костю поволокли во двор... потом в памяти сохранились какие-то отрывки, объятые ужасом и отвращением... что-то невиданное и неслыханное никогда. В окно увидел Толя избитого, окровавленного Костю, вырвавшегося из рук его палачей и бегущего в сторону огородов... крики, топот многих ног, лай собак, выстрелы, снова выстрелы и через несколько мгновений различил Толя что-то страшное, залитое кровью, что только что было Костей и во что все еще стреляли, кололи и били с исступленной злобой эти страшные «нелюди», как называл их Костя.
Толя застыл у окна в немом ужасе и отчаяньи и не заметил как и когда вернулся со двора Костин дядя, судорожно ухвативший его за рукав ведя за собой куда-то через сени, на узкую дорожку за домом, и указывая в сторону лесочка у дороги огибающей хутор; зашептал: «беги туда в лесок, — схоронись там. После уходи вон в ту сторону... там немецкая колония ... авось спасешься, Толя ... Здесь ждет тебя неминучая смерть». И лишь в тени этого самого лесочка, забившись в кучи каких-то сваленых веток и прелых листьев, пахнущих гнилью, молился он за так страшно погибшего друга, захлебываясь жгучими слезами ... этого забыть он не сможет никогда!.. Он будет теперь мстить, мстить за Костю, за всю его замученную семью!.. лишь бы выжить..., найти белых, которые ведь где-то воюют! пусть его, Толю, убьют, эти красные нелюди, но не отдаст он своей жизни даром! И снова резанули память слова дяди Мити: «они ненавидят и веру и Царя и отечество ... Разрушители России» ...

Протянулся медленно, долго, нелепо целый день и, казалось, нескончаемая ночь. На заре Толя выбрался из своего убежища и двинулся туда, куда ему указывал Костин дядя... Начались снова долгие, но теперь одинокие скитания... Сперва шел через немецкие колонии, где его чуть не разорвали свирепые и огромные сторожевые псы и, где солидные немецкие хозяйки, также, как и их не менее солидные супруги — колонисты, только отмахивались от несчастного русского мальчишки. Ни разу не впустили его в дом, ни разу не предложили ему хотя бы кружку кипятку. Сам просить он ничего не хотел и решил искать себе «работу». С этим предложением он и стучался в дома и хаты всех встречавшихся на пути сел и деревень. Представление о местности скоро он совсем потерял и удивился, услыхав в одной из встречных деревень малороссийскую речь.
Здесь то и удалось ему получить «работу» на маслобойне. Ясно было, что его взяли на работу потому лишь, что чуть ли ни поголовно отсутствовало все мужское население деревень и сел... Все были втянуты в пожарище гражданской войны.

Впервые пришлось Толе познакомиться с тяжелым и непривычным физическим трудом. Вставать приходилось в потемках, едва занималась заря, он уже сползал с сеновала, служившего ему спальней. Следовало растопить печь, долго вращать тяжелое колесо пока его не подхватывал начинавший рычать мотор. Приходилось много раз таскать воду из колодца, переливать ее в громадные ушаты и т. д. Хотя питание было хорошее, хозяйка приносила мужу обед, и Толе наливала полную миску жирных щей с большими кусками мяса, отрезала ему целые краюхи хлеба, подливала в кружку свежее парное молоко — но нехватало ему сноровки, привычки к физическому труду, да и сказывался еще недавно перенесенный тиф, усталость от долгих скитаний.
И логично показалось самому Толе, когда через несколько дней, хозяин, разозлившись как то на «промахи» своего слабосильного и неудачливого «батрака» — просто выгнал его ...

Снова начались мучительные поиски «работы». Впрочем, судьба как будто сжалилась над ним и уже через пару часов в той же деревне ему удалось устроиться на работу в кузнице ...

Где-то, возможно совсем близко, бушевала гражданская война, но в их деревне пока это было заметно только лишь по неожиданным появлениям каких-то вооруженных групп — это были то Махновцы, то григорьевцы, то еще какие-то неопределенные и безыменные группы и формации. Впрочем, эти «войска» местных жителей особенно не обижали, ограничиваясь лишь «реквизициями» продуктов, лошадей, сена и т. п.. Красные пока не появлялись и только лишь рассказы об их зверствах вызывали у всех ужас.

В одно раннее утро, в кузнице, словно из под земли, выросли какие-то вооруженные люди. Кое кто был в военной форме, некоторые в страшной смеси полувоенной формы и штатского платья, но все с винтовками, ручными гранатами за поясом и пулеметными лентами через плечо. Один из них в военной фуражке с огромной красной звездой вместо кокарды, потребовал у кузнеца документы.
Проверив документы вся группа собиралась уже было покинуть кузницу, как вдруг один из пришедших остановил всех словами: «постойте, товарищи..., а вот этого парня (он указал на Толю, на которого никто из пришедших не обратил никакого внимания — ведь это был худой маленький мальчишка в рваной одежде, босой, грязный, с закоптелой физиономией) я видел своими глазами в Киеве с белыми кадетскими погонами, в пролетке с отцом — белогвардейским офицером» закончил он с неистовой злобой. И тотчас вспомнил Толя 28 декабря 1916 года... колонны пехоты и обращенный на него взгляд, полный непонятной ненависти.
Мгновенно Толю окружили, потребовали документы. Пришлось вынуть удостоверение, данное ему в военном Одесском госпитале. Красноармейцы, решили отвести «Кадюка» к комиссару. Бесконечно долгим и длительным показался путь до той хаты, которую занимал комиссар. Вошли в хату всей гурьбой, держа арестованного за локти. Запомнилось Толе все, все, до мельчайших подробностей, запомнилось на всю жизнь. По середине горницы возвышался стол, за которым лицом к двери сидел кто-то в военной форме. Лица его не было видно, т. к. он держал перед собой какую-то бумагу и, казалось, был погружен в чтение.
«Товарищ комиссар! кадюка привели, что прикажете с ним делать?», доложил один из конвоиров. Медленно, и как будто лениво, опустилась бумага и показалось худощавое лицо с остренькой бородкой, блеснули стекла пенснэ. «Совсем как Чехов!», пронеслось в голове Толи. Пристальные, умные глаза через стекла пенснэ остановились на нем внимательно, бегло охватили всю его невзрачную фигуру. Комиссар еще помедлил, а затем прозвучал его спокойный и какой-то безразличный вопрос: кадет? какого корпуса и класса?»... С каким-то вызывающим отчаянием, Толя ответил отчетливо и четко, нарочно по военному как в те, далекие, далекие казалось, времена, когда еще жила его Великая Россия, за которую сейчас может быть, придется умирать!»
— «Так точно! Я кадет четвертого класса Киевского Владимирского Корпуса» — и смолк, ожидая уже выстрела в упор ... вот из того нагана, который открыто лежал у комиссара на столе. Однако комиссар не тронул револьвера, но как будто недовольно нахмурился, рассердился и повелительным тоном обратился к конвоирам, приведшим Толю,
вы все можете идти! Арестованного оставьте! Я его сам допрошу!»

Несколько мгновений, показавшихся Толе бесконечными, длилось молчание. Затем комиссар произнес как-то мягко и даже дружелюбно:
«Садитесь, кадет! Расскажите как сюда попали?!» —
Страшное чувство неясной надежды и даже и доверия внезапно охватило Толю. Коротко, ясно, отчетливо он передал все самое важное из его «истории», не утаив, впрочем и страшную сцену расправы с Костей в селе Темрюк. Комиссар слушал его внимательно, почти не перебивая, изредка только задавал короткие, уточняющие обстоятельства, вопросы.
Когда Толя кончил свой рассказ, комиссар встал, нервно прошелся по комнате, будто что-то обдумывая, потом подошел к окну, долго смотрел в окно молча, и наконец, обернулся к Толе.
«Я не скрою от вас, кадет, что вам грозит большая опасность... Сами видите и понимаете».
Он помолчал, потом продолжал, чуть понизив голос:
«поверьте мне, что я попытаюсь спасти Вас. Не пугайтесь того, что я красный комиссар ..., но я ведь также был капитаном Императорской Армии»,
голос капитана дрогнул «не осудите меня слишком поспешно! Иначе я поступить не мог,
— подчеркнул он эти последние слова, а затем продолжал уже твердо и деловито:
«Вы уже достаточно времени живете здесь, в этой деревне. Обстановку и местность должны знать хорошо. Так вот! — я Вас сейчас отпущу, но Вы должны на некоторое время «исчезнуть»!
«Затем торопливо добавил:
Еще до утра красные, т. е. мы, отсюда уйдем. Итак, съумеете исчезнуть до утра?» и замолчал, ожидая ответа. Толя лихорадочно соображал
— «понятно, надо постараться так «исчезнуть» чтобы не только не нашли, но и никого не подвергнуть опасности за укрывательство» ... Мысленным взором охватил всю небольшую деревню, с прилегающими к ней полями, лугами и речушкой почти на окраине... и будто кто-то подтолкнул его, будто продиктовал ему на ухо отрывок из уроков русской истории... еще таких недавних уроков, таких свежих в памяти:
«Наши предки — славяне, отличались смелостью и отвагой в открытой борьбе с неприятелем. Когда же неприятель очень превосходил их числом, то славяне нередко прибегали к разным уловкам и хитрости, например надолго с головой погружались в воду реки, озера или пруда, дышали же при этом при помощи зажатой во рту полой изнутри камышинки» ... и торопливо и волнуясь Толя выдохнул:
«так точно, г-н капитан. Я могу «исчезнуть» до утра».
Комиссар улыбнулся: «Ну вот молодец».
Он поспешно встал, открыл внутреннюю дверь, выходящую в сад, подозвал Толю и тихо проговорил:
«Уходите все в ту сторону — прямо через огороды. Не мешкайте!» Впрочем я позабочусь, чтобы у вас было достаточно времени! Прощайте, кадет!»
крепко пожал Толе руку, снова улыбнулся и добавил тихо, дрогнувшим голосом:
«И да хранит Вас Бог!»
— Толя весь вспыхнул: «Спасибо, г-н капитан!»
— И уже через несколько секунд пересек огород, перемахнул через плетень и дальше... Дальше стрелой помчался через огороды, кусты, заборы (дорогу он знал хорошо!), бежал туда, где предполагал найти спасенье. На окраине деревни протекала неглубокая речушка Черемша. Вот туда к Черемше и к густым зарослям камыша он и стремился.
Сквозь густые стволы камыша Толя ясно различил по ту сторону речушки, группу в несколько человек. Инстинктивно погрузился глубже в веду, замер, но глядел не моргая. Трое из этой группы были вооружены винтовками, двух других вели со связанными на спине руками. Почти сразу узнал он в этих «пленниках» сыновей своего бывшего хозяина, владельца маслобойки. Это были юноши лет 16-17-ти...
Неожиданно, будто совсем рядом, хлопнули выстрелы... один,. два, пять или больше?!
— посчитать он не успел но видел, как связанные по рукам юноши как- то нелепо мягко разом, как мешки свалились на землю. Вооруженные люди что-то еще возились над убитыми, перевернули их пинками ног и уже из револьвера выстрелили каждому в затылок. Охваченный отвращением, гневом, ужасом и ненавистью к этим злодеям — с каким- то отчаянным желанием возмездия, надолго опустился он в воду с головой, взяв в рот зараннее приготовленную камышинку. Сколько времени просидел он так в воде — он сам не мог бы сказать с уверенностью — казалось очень долго.
И лишь когда совсем стемнело Толя выбрался из воды на сухое место. В изнеможении лег ничком на землю и долго лежал без мыслей, без страха в каком то немом отчаянии. И не заметил Толя, как внезапно и легко заснул, заснул на холодной голой земле в мокрой, липнущей к телу одежде. Проснулся он, когда небо начало светлеть и подул свежий, предутренний ветерок. Где-то залилась, защебетала какая-то птичка, зашуршали, зашумели камыши. Внезапно, но совсем отчетливо вдали, за рекой обрисовались силуэты каких-то всадников.
Сперва их было немного, но вскоре стали появляться все новые, и новые и все они держали направление на деревню. Один ехал немного впереди, за ним другой с каким-то флагом, или знаменем. У Толи сильно забилось сердце, он напряг все свое зрение, но цвета флага различить не удалось. Кто эти всадники? Красные?.. Зеленые?.. или... или Белые?!..
Щемило и бурно колотилось сердце. Всадники медленно приближались. Толя как-то совсем уже забыл о возможной опасности — и стоял уже на виду во весь рост, не спуская глаз с всадников и флага. Внезапно дерзко и победоносно вырвался первый яркий солнечный луч и... осветил флаг. Во всей красе забились краски ... бело-сине-красное! .. С криком восторга и ликующего счастья в груди, не помня себя от радости, Толя рванулся туда, где светило и сверкало это бело-сине-красное чудо! Чудо спасения и чудо величья его России! Перемахнув речку вброд... несся он со всех ног, наперерез всадникам... Это были казаки, он узнал их теперь и кричал уже во весь голос:
«Братцы, подождите! Возьмите меня с собой!» Ехавший немного впереди других всадник, запомнились его погоны с тремя звездочками — т. е. поручик, смотрел с удивлением и любопытством на мокрого, грязного, оборванного мальчишку, махавшего руками и что-то исступленно кричавшего.
— «Чего тебе, парняга?!» — раздался затем его голос, прозвучавший для Толи небесной музыкой.
— «Возьмите меня с собой. — пожалуйста Я Кадет!», задыхался, торопился и волновался Толя...

Что было потом?! Казалось, что все смешалось в вихре небывалого ликованья. Один из казаков мигом подхватил мальчика, как невесомое перышко, усадил перед собой на седло... потом подъехал на коне другой всадник, запомнились его погоны с тремя звездочками — т. е. поручик! Поручик задал Толе, два, три вопроса, на которые он что-то машинально отвечал... А затем чувство небывалого счастья поглотило все остальные, когда раздалось распоряжение поручика:
— «Кадета отправить в обоз! Накормить! выдать что найдется из формы, оставить пока при обозе!»

И с этого момента 14-летний кадет вступил активным «борцом» в одну из казачьих дивизий Белой Армии. Его прикомандировали к пулеметной команде и в течение двух месяцев он не расставался с казаками. Побывал во многих боях, близко видел ранения и смерть, разделяя все невзгоды, опасности и редкие радости со своими новыми дорогими друзьями — казаками. Те, в свою очередь, не только его полюбили, но часто, совсем по матерински, заботились о нем и берегли его, как могли.


Позже, когда по приказу генерала Врангеля, все несовершеннолетние не окончившие среднего учебного заведения, были отчислены из рядов Русской Армии. — Отбыл и Толя в Евпаторию и явился к директору 2- го Донского кадетского корпуса — генералу И. И. Быковскому.

Вскоре началась эвакуация Крыма и Толя вместе со своим корпусом и остатками Белой Армии навсегда покинул свою Родину.

Попав в Югославию «на чужбину», как предсказала гадалка, Толя 3. закончил одним из первых, Донской Императора Александра III кадетский корпус, всего лишь 18-летним юношей. Поступил на строительное отделение политехникума, Добиться диплома нелегко было, ведь приходилось не только учиться, но и зарабатывать себе на хлеб. В течение многих лет играл в Русском студенческом балалаечном оркестре. Получив диплом инженера А. 3. начал свою новую жизнь.

Когда вторая мировая война затопила своим штормом чуть ли ни весь мир, — то последние волны этого шторма, едва окончилась война — занесли его за океан в далекую и неведомую тогда Аргентину. Прошло много лет и вот по всей обширной стране этой — от Тукумана, так называемого «сада республики», до Магелланова пролива и от Андских Кордильер до Атлантического океана — повсюду раскинулись акведуки, мосты, каналы и бесчисленные километры шоссейных дорог — все эти молчаливые памятники и свидетели труда, способностей, изобретательности и профессионального таланта, вложенного в них — инженером А. 3.
За эти годы создалась также целая плеяда его учеников: чертежников, техников, начинающих инженеров, обязанных ему не только своими знаниями, но часто и всей карьерой.

До последних лет своей жизни инж. А. 3. жил мечтой увидеть когда- нибудь свою Родину освобожденной от большевицкого ига и постоянно сокрушался, что не Родине отдает все свое уменье и силы.
Во время своего кратковременного пребывания в больнице всегда такой скромный по отношению к своим заслугам инж. А. 3. был поражен непрекращающимися визитами своих сослуживцев и сотрудников. Здесь были люди разных чинов, сословий и рангов — от начальника департамента, до последнего рабочего, люди разных религий, разных политических взглядов и национальностей. Все они хотели выразить ему свою симпатию, сочувствие, уважение и любовь и видели в нем прежде всего человека.

В переживаемое нами трудное время, когда на наших глазах творятся страшные преступления — именно такие люди, как инж. А. 3. — помогали сохранить веру в то, что человек создан по образу и подобию Божьему. Когда неожиданно и скоропостижно скончался инж. А. 3. его отпевали в одном из православных русских храмов Буэнос Айреса, а у гроба, покрытого бело-сине-красным флагом, горько и безутешно плакала его вдова. И казалось ей тогда, что этот национальный русский флаг, покрывавший гроб любимого мужа, этот символ ушедшей загубленной старой России, — пропитан слезами далекой нашей Родины, тоже скорбящей о невозвратной утрате одного из ее сыновей — честного, доброго, благородного, умного, талантливого, трудолюбивого и верного ей до последнего своего вздоха.

И хотелось крикнуть так, чтобы услышала далекая, несчастная, все еще распинаемая Родина:
«Мать наша, родная! Пока есть еще у тебя такие вот сыновья, как этот, на гроб которого уронила ты сейчас свою слезу, верить можешь, что дождешься Ты своего освобождения и воскресения!»

Т. А. Захаржевская

 


L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     last update: 3.07. 2005