s124 (22K)

Магнитные бури
нашего Отечества



Георгий Григорьевич Волков -

РУССКИЙ ИЗ КАРАКАСА
  

Г. ВОЛКОВ МОЯ ПОЕЗДКА В РОССИЮ
Из журнала "Кадетская перекличка" № 51

     В этом году я не собирался ехать в Россию, но неожиданно получил приглашение от Вадима Николаевича Ордовского-Танаевского, проживающего в Москве, поехать с ним в Сибирь, в город Тобольск, на прославление Св. Иоанна Тобольского, просветителя Сибири.

Прилетел я в Москву в четыре часа утра, и к моей радости, пройдя таможню, увидел моего приятеля Гарри Георгиевича, который уже ждал меня, хотя для того чтобы меня встретить, ему пришлось с вечера приехать в аэропорт и не спать всю ночь. Пришлось и нам подождать, пока не началось движение. И только часов в шесть мы наконец получили автомобиль и благополучно добрались до пригорода Москвы, где мой друг проживает и где нас ждала за накрытым столом мать моего знакомого Тамара Александровна.

Хотя стояла только вторая половина августа, Москва встретила меня холодной дождливой погодой. Все же я с помощью Гарри Георгиевича, который работает гидом в Москве для туристических групп, приезжающих из провинции, смог посетить много достопримечательных мест как в сголице, так и в ее окрестностях. Главное же то, что я смог познакомиться с обыденной жизнью москвичей, войти во все подробности их ежедневных забот и свободно поговорить с жителями города.

Словом, я получил то, о чем мечтал.
Вадим Николаевич Ордовский-Танаевский, проживающий Москве в гостинице «Минск», встретил меня как родного брата. Всячески заботился обо мне и предложил вместе поехать в Тобольск — город, который он мне хотел бы показать, особенно ему родной и дорогой, так как последним губернатором Тобольска был его дедушка. Сразу туда вылететь мы не смогли, так как в это время к нему прилетел из Швейцарии его двоюродный брат, и ему надо было о нем позаботиться. Я же посвятил свое время обозрению Москвы, ее жителей и их жизни.

4 сентября, во вторник, я купил билет в спальном вагоне на скорый поезд Москва — Новосибирск. В купе, куда я вошел, уже находился молодой человек, оказавшийся генеральным директором фирмы «АРТЕКС» в Новосибирске. По делам фирмы Олег Анатольевич много времени проводит за границей. То летит в Нью-Йорк, то в Париж, а больше всего в Германию. Как я понял, эта фирма занята всякого рода торговыми сделками с Западом. Мой спутник оказался приятным собеседником, много рассказывал о своей жизни, и время пролетело незаметно, пока мне не пришлось в четверг утром выйти на станции Тюмень.
В течение всей дороги вагоновожатая приходила к нам в купе и заботилась, чтобы у нас был горячий чай, крепко заваренный и с сахаром. На обед мы ходили в вагон-ресторан, где конечно разносолов не было, но кусок хлеба и порцию вареной картошки с мясным соусом и пивом мы получали, что для меня, невзыскательного к еде, было вполне достаточно. А Тамара Александровна заранее позаботилась и приготовила мне на дорогу бутерброды, печенье к чаю и другое.

Вадим Николаевич советовал лучше лететь самолетом и ие терять два дня на длинную и утомительную дорогу. Меня же как раз интересовало посмотреть на сибирскую природу, завести знакомства в вагоне. Кроме того, еще в Каракасе мне поопалась газетка «Тюмень литературная», которую я прочел с интересом. Само направление этой газеты, как и все проблемы России, там обсуждаемые, мне показались очень близкими, а главное, эта газета освещала жизнь далекой провинции, а не крупного центра.
Здесь в Каракасе, мне попадались и другие газеты: «Московские новости» , «Московская правда», «Патриарший вестник», «Огонек» и т. д., но то, что пишет и как реагирует на происходящее наша провинция, да з еще такая, как Сибирь, меня особенно заинтересовало. Я.. недолго думая, написал редактору, Николаю Васильевичу Денисову, письмо, прося включить меня в подписчики и высылать мне газету, упомянув, что я живу в Каракасе, где проживает около трех-четырех тысяч русских.

Через некоторое время пришел большой конверт. В нем был очередной номер газеты «Тюмень литературная», книжечка стихов и письмо. В письме Н. В. Денисов извинялся, что ответил мне с таким запозданием, но ему хотелось, чтобы я получил номер, в котором он опубликовал мое письмо. Кроме того было много помех выпуску газеты из-за недостатка бумаги и других технических неполадок. При этом он приписал:
«Я русский сибиряк, а мы, сибиряки, к трудностям привыкли, и нас они не остановят».

В письме он просил больше писать о жизни нашей русской колонии в Венесуэле. Оказывается, Н. В. Денисов не только редактор газеты, но и поэт и прозаик. Он мне прислал книгу своих стихов «Штормовая погода», и я смог познакомиться и с его мышлением, а также узнать ближе его родной край — Тюмень. Вот я и решил, что если попаду в Россию, постараюсь познакомиться с этим человеком. Прилетев в Москву, я связался с Н. В. Денисовым по телфону, чему он был рад, а когда узнал, что я проездом в Тобольск буду в Тюмени, то сразу же просил сообщить, каким поездом прибуду. Что я и выполнил.

Сойдя с поезда, я сразу же был окружен пятью молодыми (по сравнению со мной) людьми, которые схватили мои пожитки, начали меня обнимать и целовать и потащили скорее к машине. Усадив в машину, Н. В. повез меня к себе в дом, где познакомил со своей семьей, накормил и дал немного отдохнуть. Потом пришли и другие его друзья, опять усадили в машину и повезли через весь город, показав его достопримечательности: музей, место, где высадился Ермак, где был заложен первый город, свою редакцию, а также и старинный деревянный дом, который им предоставило городское правление для их газеты.
Если его привести в порядок, то будет приятный уголок для будущей работы. После прогулки мы опять собрались у Н. В. Хозяйка приготовила полный стол яств. Пришли друзья, все больше журналисты, и за едой и возлияниями мне пришлось пассказывать о нашей эмигрантской жизни. О том, как наши подители попали за границу, как мы росли и учились в Югославии, что такое русские корпуса, как попали мы во время войны в Германию, а потом в Венесуэлу, и как нам, без языка, без денег, пришлось начинать новую жизнь в Америке. Вечер прошел незаметно.

На другой день в Тюмень из Москвы прилетел В. Н. Ордовский- Танаевский. Мы встретились с ним на аэродроме, дождались машины, которую за ним прислали из Тобольска, и проехав по шоссе около 250 километров, уже ночью прибыли в Тобольск в гостиницу нефтяников, где нас ждал номер с двумя спальнями, салоном для собраний, своей кухней и с другими удобствами. Было уже поздно и ресторан был закрыт, но в комнате для нас был оставлен ужин.

На другое утро Вадима Николаевича пришло повидать много посетителей: местный священник о. Александр, заведующий музеем, несколько фоторепортеров от местных газет. Вадим Николаевич всем им меня представил как своего друга из Венесуэлы. Все, с кем мне пришлось познакомиться, были милые, симпатичные русские люди, которые с большой предупредительностью и с большим вниманием старались нам помочь и услужить.

В первый день погода была хорошая и теплая, не сравнить с погодой в Москве. Нам было предложено поехать за город, полюбоваться окрестной природой. Действительно, нас привели на берег Иртыша, который предстал перед нами во всей своей красоте. Возле Тобольска Иртыш не уже Дуная, что возле Белграда, а грузовые пароходы, тянувшие баржи, напомнили мне реку, возле которой прошло мое детство. В ближайшем лесу мы за два часа набрали две корзинки грибов. Тобольск расположен очень живописно на возвышенности, при слиянии рек Тобола и Иртыша. Старая часть, или кремль, обнесена толстой каменной стеной с башнями. Внутри расположен собор, архиерейские палаты, семинария, старые казематы тюрьмы, в которых раньше содержались Декабристы и другие узники.

С большим уважением нам показали дом. где содержался Государь с Семьей до их пересылки в Екатеринбург. Показали нам и театр прошлого века, сделанный из дерева, без единого гвоздя. Его резная отделка, башенки и орнаменты свидетельствуют о том искусстве резьбы по дереву, какое процветало здесь. Жаль, что такое здание находится в полном упадке.

За наше пребывание, от субботы до понедельника, мы были приглашены во многие места.
Так, в воскресенье мы побывали в соборе, где о. Александр служил литургию, и я смог приложиться к раке Св. Иоанна Тобольского. Нам показали воскресную школу, которую недавно открыли при храме. Пригласили в духовную семинарию, где ректор о. Максим представил нас студентам как русских людей, живущих в далекой Венесуэле. Также нас пригласили в педагогический институт имени Менделеева выступить перед студентами с речью о русских, живущих в Венесуэле. Общество «Добрая воля» пригласило нас к себе на чашку чая. Всюду представляли нас и просили рассказывать о себе и о жизни русских за рубежом и как мы попали туда.

Мне приходилось рассказывать о своей семье, о том, что мой отец закончил Московскую консерваторию в четырнадцатом году, а на летний сезон был приглашен дирижером оркестра в Кисловодск. Вернулся он в Москву, когда уже началась Первая мировая война.
Отец, чтобы избежать службы солдатом, записался в военное Александровское училище и через восемь месяцев был произведен в первый офицерский чин и отправлен на фронт. Сначала в Финляндию на формирование, а потом по личному ходатайству был переведен в действующую армию на Рижский фронт.

Помню рассказ отца, как он записался в авиацию. Пришлось летать наблюдателем на устаревшем самолете французской фирмы Вуазен. Ему приходилось сбрасывать бомбы на Ригу, вытаскивая их из рядом стоящего ящика, отвинчивать запал и через борт кидать на город. Пришлось также, стоя в кабине, отстреливаться из пулемета от преследовавшего их немецкого летчика.

По возвращении в Москву мой приятель Гарри Георгиевич предложил мне посетить Музей военной авиации. Каково же было мое удивление, когда руководитель нашей группы, полковник авиации в отставке, подвел нас к одному из старых типов самолетов и сказал, что это французский аэроплан Вуазен, участвовавший в боях Первой мировой войны, и описал, как надо было наблюдателю выбрасывать бомбы и стоя стрелять из пулемета. К моей радости там был фотограф, который снимал посетителей, и я его попросил снять меня рядом с аппаратом. Сейчас я мог показать внукам, как их прадед летал и воевал на таком аппарате.

Я рассказал моим слушателям, как мы попали за границу, с какими трудностями пришлось нашим отцам и нам стретиться, а главное, что за границу попали не только люди знатные, имущие, а и простые. Но наши родители и наши воспитатели старались нам передать любовь к родине ц ее прошлому.

В свою очередь Вадим Николаевич Ордовский-Танаевский пояснял слушателям значение наших российских символов. Он говорил о нашем трехцветном флаге и о том, как и откуда Россия получила свой герб — двуглавый орел; как мы легко и необдуманно утеряли наше исконное название Русь, русский, как эти названия объединяли все народы, живущие на этой необъятной территории. Говорил и о русских скаутах.

Речь Вадима Николаевича была записана на ленту, которую я передал редактору нашего журнала «Перекличка». Вообще Вадим Николаевич посвятил свою теперешнюю жизнь в России ознакомлению людей с настоящим положением Российской Церкви, всюду поясняя, что такое экуменизм, чего хотят от нас разные секты, как они все стараются использовать этот момент нашей истории для своих целей.
Кроме того Вадим Николаевич принимает участие в крещении детей и взрослых. Знаю, что у него уже есть более пятидесяти крестников. Он держит связь с нашим заграничным Синодом, получает церковную литературу: молитвословы, Евангелия, буквари и пр. Все это он размножает и раздает бесплатно по приходским школам или по церквам и монастырям.

Вадим Николаевич просил меня прислать ему литературу по русской истории и книги, описывающие наши старые обычаи, т. к. новое поколение на знает ни о колядках, ни об обычаях, связанных с Рождеством Христовым и Пасхой.

Три дня в Тобольске пролетели очень быстро. Не могу не упомянуть о том, как нас принимали в обществе «Добрая воля». Общество получило одну из тобольских кремлевских башен. Его члены своими силами ее восстановили, отделали изнутри деревом и резьбой.. Получился уютный уголок, где собираются люди, любящие свой город, разыскивающие и реставрирующие все, что еще можно спасти от царящего запустения и разрухи. Председательница этого общества собрала своих членов. Устроила чаепитие из самоваров, дамы принесли печенье и пироги и нас пригласили к себе в гости. Конечно, задавали нам всякие вопросы. Главное, их УДИВЛЯЛО, что за семьдесят лет мы не потеряли свою Русскость, говорим так чисто по-русски. Пришлось отвечать на все это и мне, и Вадиму Николаевичу. И каково же было мое удивление, когда председательница общества на другой день подарила мне стихи, обращенные не только ко мне, но и ко всем кадетам.
Удивительно, как смогла Людмила Николаевна из моих рассказов понять душу русского человека и кадета и передать в стихотворной форме. Когда я передал стихи нашему редактору «Переклички» в присутствии других кадет в Нью-Йорке и мы их прочли, то у нас из глаз катились слезы. Также мне был передан и рецепт пасхального кулича князей Шереметьевых, сопровождавших Государя с семьей в ссылку в Тобольск, и бережно сохраненный внучкой горничной, служившей в доме Шереметьевых.

Такие маленькие детали трогают и заставляют думать, что русская душа еще жива в народе, несмотря на то, что прошло более семидесяти лет с революции. Русские люди тянутся к своему прошлому и интересуются нами, как его свидетелями и хранителями.

Эта поездка, встреча с русскими людьми, душевное общение с ними воочию мне показали, что семьдесят лет нашей веры и верности не пропали даром, что все моральные ценности Императорской России, так любовно сохраненные нами, являются сейчас насущным хлебом для нашего народа.
Дай Бог, чтобы у нас хватило сил хоть в малой степени передать нашим братьям на родине их историческое наследние.

Г. Волков


Александр Мищенко
РУССКИЙ ИЗ КАРАКАСА



Его мы встречали в один из солнечных дней бабьего лета, когда в Тюмень с полей летели поблескивающие в прозрачном воздухе паутинки. В далекой Венесуэле ему довелось прочесть нашу «Тюмень литературную». Завязалась переписка, и вот он уже выходит из вагона на тюменскую землю, и члены редколлегии газеты пожимают руку гостю из-за океана.

— Какая у вас чистая русская речь! — восклицает кто-то.
— Удивляетесь, как это так — венесуэлец, и такой русский — блеснул он синью глаз. — Нос, как видите, картошкой, лишь смуглота тропическая. У нас в Каракасе круглый год лето.

Хотелось поближе, теплей сойтись с этим радушным человеком, и я сказал ему:
— Георгий Григорьевич, а можно к вам обращаться попроще как- нибудь?
— А это бы и лучше,
— отозвался он. — Зовите меня тогда — деда Жорж.
— А откуда ваша фамилия происходит?
— Раньше как это было? Трех волков убил, вот ты и Волков.


В течение дня я много успел узнать о нем, рассказывал Георгий Григорьевич живо и сочно, и мне хорошо увиделись в воображении прижатый к горам аэродром в Каракасе на морском мысу, извилистое шоссе, и сам четырехмиллионный город в ладони горной долины Карибских Анд — авенида Боливар, дворцы, небоскребы, современные жилые комплексы и лачуги.

Легко представил я себе Волкова мальчиком. Православный храм в Белграде. Как голубой дымок, плывут в пространствах его молитвы. Кажется, внутри храма все очищают они озоном духа и снаружи во дворике — яблоньку, стайку круторогих барашков, небо над ними, полыхающее жарко-голубым, и жизнь всего города на высоком берегу Дуная, Золотой луч веры проинизывает сердце мальчика, и золотисто сияющим видится ему мир.

Родился он в Симферополе, откуда шестимесячным ребенком попал в Югославию. Отец его — офицер, переправился сюда в составе русских войск. Разлука в родиной, гражданская война, перебулгаченные огнем, грязью и кровью идеалы белого движения оставили в душе его отца свой след: он стал священником — церковь утешала молитвами. А Жорж в десять лет поступил в Кадетский корпус.

«Прошу не путать с кадетской партией», — уточнил по этому поводу Волков. Воспитанников корпуса не накачивали духом жаркой сиюминутной политики. Главными предметами были история и география России, и через них шло познание родины, воспитание русскости в мальчиках, попавших волей судьбы в эмиграцию.

Родители Жоржа, как и масса других русских, много лет не раскладывали содержимое сундуков, живя надеждами возвратиться домой. Но их ожидания перечеркнула Мировая война. И цивильным, как выразился Георгий Григорьевич, то есть гражданским пленным, он по иронии судьбы попадает на строительство Дворца мира в Нюрнберге.
До болей в сердце прожигали его тогда переживания за стремительное отступление Красной армии под ударами немцев. «Ну как же, как же так, песни такие пели, что врагу не отдадим и пяди земли, — металась раскаленная мысль в сознании растерявшегося юноши, — а тут катятся и катятся».

Потом он выучился на зубного врача. Работу в разрушенной послевоенной Германии ему, эмигранту, найти было трудно, а он обзавелся уже семьей. И полетели они с женой — россиянкой Катей, помолившись и перекрестившись, искать счастья в знойной тропической Венесуэле, где начиналось все с хибары из бамбука, крытой пальмовыми листьями, лепетания манговых деревьев и бури, принесшей «дождь» из метровых ящериц, скрипучей двухколесной арбы...

«О нас иногда судят со стороны: Один русский — талант, два — спор, много — скандал общественный, — говорил с заметной горячностью Волков. — Ложь это. Где десять русских — там о храме начинают думать». Вот и возвела русская колония в Каракасе две православных церковки, и в излучении веры, с храмом в душе жил венесуэлец Волков. Напитывалась она древним вином нашей русскости, которое отстаивалось веками. И не меркли в душе отсветы бело-сине-красного и Андреевского флагов, при виде которых сжимается серце русское, сияние свершений Петра, Екатерины, Суворова и Нахимова.
И в стране желтой тропической земли и речек желтого цвета вспоминались ему «Кореец» и «Варяг», Минин и Пожарский, русские офицеры в Югославии, влившие благородную свою энергию и ум в хозяйство и культуру ее. Не забывалось братство по Кадетскому корпусу, и каждый год стали собираться выпускники его. Брал свое возраст. И это о них сказал шведский пенсионер, внук яснополянского гения Павел Львович Толстой: «Чем старше становишься, тем больше тянешься к русскому».

Постаревшие кадеты сознательно стали уходить от политики.
Радовались, что не расторгнуты они, хоть и рассеяны. Главной целью поставили — сохранять и развивать любовь к России, ее истории, традициям. Вызрела убежденность у поседелых кадетов, что довольно с них «мировых проблем» и дорогостоящего мессианства. «Не будем мечтать о счастьи человечества», — записали они в скрижали своих душ, — когда нужно способствовать устроению счастья нашей собственной страны. Довольно и «священных союзов» на русской крови и «мировых революций» на русские деньги и страдания.
Случилась беда у кого — дружно отзывались на нее, помогали деньгами, душевным участием. Детям своим прививали исконно русские жертвенность и милосердие. Осиротела у одного кадета дочка — удочерил ее его друг, четвертым ребенком стала она в семье...

А родина страдала, волоча ярмо сталинского социализма. Не во все ужасы верилось венесуэльским русским, в тумане виделись им из Карибских Анд дали современной российской истории.

И вот один из многих, бывший кадет Волков второй раз в Сибири. Первый раз посчастливилось слетать в Иркутск. Теперь — путь в Тобольск, на юбилей Сибирской епархии, и вот краткое гостевание в нашем городе. Насыщенный походами по нему день завершился хлебосольным сибирским застольем у редактора «Тюмени литературной»...

В какой-то момент Гоергий Григорьевич попросил поставить пленку, которую он захватил с собой из Каракаса. И слились русские песни. То удалью взрывались они, будоражили кровь веселой энергией, то навевали щемяще-печальное что-то, то проголосно тянулись, как бесконечная извивная тропка в поле среди колыханий ржи.
Всех нас взволновали достающие сердца мелодии, мы подхватывали их, а гость едва сдерживал слезы. «Я ж в Сибири, в самом сердце России!» — с чувством проговорил он, слабо веря, что происходит это с ним не в каком-то беспечальном сне, а наяву. Сказывались годы. Шутейное ли дело, как бросил он с веселостью еще на вокзале, когда на каждую ногу под тридцать пять лет! Песни разбудили в Волкове думы о почивших друзьях-кадетах, ушедших для последнего парада в «могучий мертвый строй», в мир, где несть, как говорится, печали и воздыхании. Опять застарелая боль шевельнулась, которую почувствовал я в один из моментов по его реплике:
«Нам смены нет. Наши дети и внуки далеки становятся от переживаемого нами. А у нас есть реликвии и материалы, которые надо как-то переправлять на родину, чтоб не сгинули они после нас».

«О великий, могучий, свободный и красивый русским язык, помоги мне описать мою Россию!» — звучал на фоне музыки из Каракаса взволнованный голос.

— Это мой друг говорит, — пояснил Георгий Григорьевич. — Работает он обивщиком мебели, живет на гроши, по тамошним меркам, и все их на пленки, на пластинки изводит. Сам подобрал композицию эту «Моя Россия», которую и не видел-то никогда. Я не могу выразить словами, что чувствую, а он высказал.

Наши души будто налучивались густым тембром голоса далекого венесуэльца:
«Россия» — не моя родина, она — родина моих родителей. Но для меня, бездомного, она нечто более щемящее и величественное. Сердце мое странно сжимается, когда я слышу слово «Россия». И такое чувство рождается, какое появляется перед причастием. Я не был в России, не сподобил Господь увидеть ее. Не вспоила и не вскормила она меня, но всю жизнь я прожил с ней. Не видя в лицо ни разу, знаю тебя, разуму вопреки, моя Родина, и остаюсь русским, как Бунин, оставивший родные дома и гробы, чтобы затвориться от окаянных дней в скорбном скитальчестве. Я дыханье твое ощущаю, Родина, слышуд голос, понимаю шепот, тепло руки твоей чувствую. Не могу рассуждать много: умом Россию не понять... Я верю в нее...»

И само сердце этого человека будто бы вибрировало серебряными своими струнами в мелодиях, которые звучалиа когда-то в напевах его матери. Любовь и тоску его, русскую, по снегам бескрайним, печаль вместили они, как синий, ветер, весь мир заполонили. И пронизывал все существо мое этот голос:
«Моя Россия — не только ратная ее история, географическая громада, литература, музыка и художество, народ русский, но и Илья Муромец с богатырской своей заставой, стольно- киевский Владимир Красно Солнышко, Иван-Царевич и Жар-птица, смышленый Иванушка-Дурачок...»

Все люди делятся на тех, кто живет со сказкой и кто — 5ез сказки. Повинуясь запросам сверхчеловеческой национальной силы, сказка, вмещая в себя душу мудреца и ребенка, живет всегда со своим богом воли. Ни время, ни пространство, ни законы тяжести и вещества не властны над ней. И как же взрывно открылось мне это в минуты праздника.
Я глядел на деда Жоржа и вспоминались мне близкие, колыхнувшие некогда сердце на родном журфаке в МГУ слова:
«Живите, государи мои, люди русские, в ладу со своей старою сказкой. Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого ее не будет под старость!»

«А вот у этого человека из Каракаса есть она! — думалось мне. — Поэтому и верил он, что наступит рассвет на российской земле». А диктофонная пленка крутилась все и крутилась, и в кроветоке моем жил уже голос далекого русского человека:
«Я верю, что моя Россия — спящая красавица, которая спит уже более семидесяти лет крепким сном, что наступит день, когда придет Иван-Царевич, разбудит ее нежным поцелуем и станет она еще милей и краше. И призовет она широко открытыми свободными руками, прижмет к своей груди нас, не утративших в нее веру детишек своих, и материнской лаской ее будем согреты мы. Слезы радости и умиления Матери-Родины смоют сиротскую скорбь с наших, верующих в нее, лиц. Когда такое случится, не знаю, но это — будет. Народ России — это не только двести миллионов современников наших. Это также миллиард их праотцов, оставивших наследием нам великую страну. И это — миллиарды потомков, что еще не родились, но приумножат это наследие в грядущие века».

И голос, рвущийся с пленки, голубино взлетающие с нее русские песни будили что-то храмовое в душе всех, кто собрался за праздничным столом. Пели будто играли тысячи церквей.
Накануне днем мы побывали в одном из действующих Храмов и в музее, расположенном в церкви Петра и Павла на историческом юру города. Интересно было открывать сибирское своеобразие икон: богоматери не голубоглазые, по канону, а кареглазые, святые около них — в валенках.
Волков рассказал, что одна из ветвей нашего святого Иоанна Тобольского ведет в Венесуэлу. Но это можно было рассматривать как частность. Церковная вера единила нас, россиян всех с русскими, разбросанными судьбой по всему белу свету, начиная с первой трехмиллионной волны беженцев, разлетевшихся ивиковыми журавлями по всему поднебесью, как пронзительно-поэтично сказал в 1924 году о них Бунин в своей знаменитой речи о миссии русской эмиграции.

Дед Жорж человек религиозный, духовность истинного пастыря живет в нем, и донно-глубокими были его мысли. Ну как не согласиться с ним, что если б не было церкви, не было б и русского государства! А это его откровение было уже лично пережитым.

«Очень трудно быть хорошим врачом и хорошим священником, — делился гость своими мыслями с нами. — Вот ко мне, стоматологу, шли вроде бы зубы лечить, а изливали душу. И как не откликнешься на чаяния твоих пациентов! В Венесуэле, я вам скажу, клиентура небогатая и воообще бедных много, а русские специалисты не могут просто-таки в силу склада натуры своей много брать с них. Милосердный же мы народ».

— Мы всегда-то верили в лучшее будущее России, — говорил Волков насыщенным энергией голосом. — А сейчас вы перестройкой своей столько взбурлили в нас. Масса надежд в душах рождаться стала. И мы не ждем, когда родина протянет к нам руки, а ищем, чем быть полезней ей. Что-то сделаю я в этой поездке... То равенство, которое насаждалось у вас, исключало братство людей. Один русский философ сказал когда-то, что социальная правда должна быть основана на достоинстве каждой личности, а не на равенстве.

Искренние, сердечные слова деда Жоржа не могли не взволновать. И один из нас ответил такими словами: «Я просто потрясен венесуэльскими русскими. Это надо же, такую жестокую историю, какая выпала нам с революции, переложить в сказку, почувствовать солнце там, где мгла застоялась. Какая вера! А у нас тут обезверенность разлилась морем...»
| И тревожно прозвучали стихи о глумливой эпохе, что «жарила шашлыки на огне, похищенном у неба», о рационализме, проедающем души наши:


И все же вечер этот как-то связывался для нас всех с утренним солнцем во время встречи Волкова на вокзале. Будто лучом солнечным озарил в душах наших нечто дремлющее он. И — столько русского разбудил в нас! Такое бездонье ее открылось, что мы были просто ошеломлены. И неизбывная благодарность русскому деду Жоржу из Каракаса живет теперь в наших сердцах.

Александр Мищенко

L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     last update: 30.10. 2005