Магнитные бури
нашего Отечества


  

Из журналов "Кадетская перекличка" № 26-28



Чему Господь свидетелем меня поставил.

Отрывки из готовящейся к печати книги
Л. В. Сердаковский

Вступление Глава 1. Там, где был прикован Прометей Глава 3. Персонажи детства
Глава 5. С берегов Куры к Тереку и обратно КРЫМ - ЯЛТА -
ИсходГлава 2. - Кадетские годы У Хорти К. М. Перепеловский - Комментарии
Глава 4 - Февральские цветочки и Октябрьские ягоды Памяти Л. В. Сердаковского

Вступление

serdakovsky (3K) Батумский поезд медленно тронулся, постепенно набирая ход. На перроне было мало народу; высокая фигура моей матери и рядом с ней маленькая бабушка становились все меньше и меньше. Мать все время крестила меня, как это поколениями делали матери российского служилого сословия, расставаясь со своими близкими. Мне только что исполнилось 16 лет, и мысль, что может быть я вижу мать в последний раз, не приходила мне в голову. Уплыл вокзал, замель-кали окраины "Тбилис-калаки" - "Жаркого города", умень-шалась и гора Мтацминда с ее фуникулером и церковью Св. Давида. В ограде этой церкви похоронены Грибоедов, растер-занный в 1829 году персидской чернью в Тегеране, и его юная красавица-жена, на всю жизнь оставшаяся верной своей первой девичьей любви. Этот исторический символ русско-грузинской близости на фоне долин Грузии и гор Кавказа живет в моей памяти. Говорят, что воспоминания детства и любовь к родному очагу особенно сильны у славян и семитов. Вероятно, так оно и есть. Последующие впечатления не заслонили у меня ни Судебную улицу в Тифлисе с видом на арсенал, ни "Замок коварства и любви" около Кисловодска, ни красоту весеннего разлива Волги. В своем длительном жизненном путешествии я видел много стран и встречал много разных людей, от королей и патриархов до кочевых бедуинов Иудеи и диких индейцев Мексики. Я хочу поделиться тем, что я ви-дел за 75 лет своей жизни, с поколениями нашей Великой Страны.

Глава 1. Там, где был прикован Прометей

Выстрел Гаврила Принципа в Сараево в 1914 году оказался смертельным не только для австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены, но и для четырех монархий: Германской, Австрийской, Оттоманской и Российской. А символический залп "Авроры" по Зимнему дворцу 25 октября 1917 г. открыл совсем новую главу в мировой истории. Эта глава до сих пор еще не закончена. От того, как она закончится, зависит судьба не только России, во и всей, так называемой, западной цивилизации. Запад достиг небывалого технического прогресса, но заблудился в трех соснах: страхе мировой ядерной катастрофы, в неспособности преодолеть свой эгоистический материализм с его спутниками, инфляцией и анархией, и завистливом фанатизме "младших братьев". Быть или не быть человечеству на маленьком небесном светиле, называемом Землей, зависит от того, удастся ли разрешить эти проблемы в ближайшие десятилетия, если не годы.

У кого-то из скандинавских писателей, кажется, у Кнута Гамсуна, есть описание небольшого русского города. Автор восхищается окружающими его горами, обилием зелени, чистотой улиц, тем, что жители умываются не из таза, как это было тогда принято в просвещенной Европе, а из подвешенного умывальника. Автор не называет города, но поскольку упоминает городской парк "Трэк", догадаться нетрудно, что это Владикавказ, само название которого напоминает кем и для чего он был построен.
После революции по мановению левой ноги Сталина город был переименован в Орджоникидзе в честь партийного друга диктатора, фельдшера Серго Орджоникидзе, таинственно умершего в 1937 году.

В маленьком Владикавказе стоял непропорционально большой гарнизон. Там была стоянка 81-го пехотного Апшеронского Императрицы Екатерины Второй полка, одного из славнейших кавказских полков. За боевые заслуги Апшеронцы получили особое отличие - красные отвороты на сапогах - "по колено в крови" не только неприятельской, но и своей собственной, которую не жалели. Там же до конца 19-го столетия стоял и Северский драгунский полк, в котором от корнетского до полковничьего чина служил мой отец. В 1903 г. отец был назначен командиром Отдельного Осетинского дивизиона, также стоявшего во Владикавказе, где я и родился. Я смутно помню свое раннее детство. Сохранились лишь отрывочные картины: Александровский проспект с тополевой аллеей посредине, Трэк с прудами и видом на Кавказский хребет, памятник рядовому Тенгинского полка Архипу Осипову. Его имя всегда вызывалось на поверке, и правофланговый второй шеренги отвечал: "Погиб во славу русского оружия при защите укрепления Михайловского".
Помню свою старенькую няню с морщинистым чисто русским лицом, поездки с нею и родителями в казенном экипаже, полагавшемся командиру отдельной части; наших близких друзей - персидского консула Давуд-Хана и его сестру Сара Ханум, говорившую по-русски и по-грузински лучше чем на фарси; усатого толстяка генерала Ржевусского (в царской армии служило много поляков, особенно в кавалерии); вид на Столовую гору, налетевшую горную грозу, захватившую нас на Военно-Грузинской дороге. Не помню ни дома, ни квартиры, в которой мы жили. Я был крещен в гарнизонной церкви, о чем мне много лет спустя рассказывал в Белграде доблестный апшеронец и георгиевский кавалер генерал Осипов. Он же рассказал мне об эпизоде, иллюстрирующем быт и традиции кавказских полков.
Апшеронцы и Северцы были "кунаками", то есть боевыми братьями. Когда Северцев перевели в Александрополь в Армении, во Владикавказе был отслужен торжественный на-путственный молебен, на котором присутствовали все военные и гражданские власти города, весь гарнизон и, вообще, "весь Владикавказ". Общее недоумение вызвало отсутствие апшеронцев. Ни одного человека! Огорченные Северцы тронулись походным порядком по Военно-Грузинской дороге. У деревни Балта вдруг из-за скал грянул полковой марш северцев и ура апшеронцев. Тут же оказались разостланные скатерти с обильной закуской и традиционным кахетинским вином.
Оказывается апшеронцы бесшумно вышли ночью из города, чтобы приветствовать своих кунаков прощальной чарой на первом привале. Долго тут звучала военная музыка апшеронцев и драгунский хор трубачей, тосты, полковые и застольные кавказские песни - "Мравалджамие", "Аллаверды", "Хмерто небос" - грузинский подлинник "Молись, кунак" и другие. Для участников это были незабываемые минуты.

Скептики и маловеры скажут, что все это - военная ро-мантика, отзвуки потонувшего мира, ушедшего раз и навсегда. Верно и неверно. Верно потому, что исчезла классовая и культурная среда, питавшая офицерский состав старой армии, как исчез и весь ведущий слой - и правящий и оппозиционный - Российской Империи. Неверно потому, что народная память хранит исторические традиции прошлого, а это есть залог национального возрождения. Чем больше лет отделяет русские поколения от позора "великой бескровной" революции Февраля и от кровавой бойни Октября, тем больше растет интерес, особенно молодежи, к тому, что было до революции, как и чем жили их деды и прадеды.
Это не рефлекс пугающего иностранцев "исторического русского империализма", а проявление общечеловеческих ценностей, памяти о родной земле и интерес к ее истории и культуре. Здо-ровый эгоизм не исключает, а наоборот - усиливает связь индивидуума со своей семьей, народом и отечеством, и через них со всем человечеством. Перед лицом этих общечеловеческих ценностей набившее оскомину бормотанье о международном пролетариате без роду и племени, и о непримиримой классовой борьбе встает во всей своей убогой наготе.

Вскоре отец вышел в отставку, и мы переехали в Тифлис, родной город моей матери-грузинки. Древняя столица Грузии была административным центром Кавказа и, по существу, после Петербурга, Москвы и Варшавы четвертой столицей Российской Империи. В Тифлисе встречались Восток и Запад, шло живописное смешение разных народов, языков, обычаев и костюмов. Руские старожилы говорили с грузинским акцентом, грузины без всякого давления сверху сокращали свои фамилии на русский лад, армяне, пользуясь экономической свободой, богатели. Горская молодежь увлекалась русскими классиками, очарованными "нашим" Кавказом. Вчерашние подданные персидского шаха становились русскими инженерами, а немецкие и польские пришельцы - уездными начальниками и командирами рот и эскадронов. Романтика была не только в природе и в книгах Немирович-Данченко, Чарской и Желиховской, но и в быту. Знаменитый разбойник Зелим-хан, предпочитая грабить богатых, появлялся переодетым то муллой, то генералом, и был популярен у крестьян, которые помогали ему скрываться. Зато политические разбойники как Коба-Сосо Джугашвили-Сталин и его товарищи выполняли партийные задания не романтическим, а уголовным способом, добывая деньги для большевиков ограблениями казначейства и убийством стражников.

Тифлис был не только административным центром края, но и столицей Кавказа. Тут был свой "двор" при наместнике, каковым много лет состоял сын Императора Николая Первого, Великий Князь Михаил Николаевич; была своя "гвардия" - кавказские гренадеры и кавказские драгуны, был по-своему шикарный и непровинциальный кадетский корпус (открытию второго тифлисского корпуса помешала Первая великая война). Было пехотное военное училище, два девичьих института, два реальных училища, несколько классических гимназий и другие учебные заведения. За 17 лет до революции в Тифлисе выходило несколько ежедневных газет различного направления, из них две на грузинском языке.

Глава 3. - Персонажи детства. Шаляпин, князь Нико - "Бур", тетя Лиза Микеладзе
В тифлисские годы молодого Шаляпина моя мать учила его читать ноты. С раннего детства я запомнил тяжелый альбом с фотографиями Шаляпина в разных ролях с теплыми посвящениями моей матери. Лето мы обычно проводили на Минеральных Водах. Как-то у источника в Кисловодске мы встретились с Шаляпиным. Он был очень внимателен и много вре-мени проводил с нами в парке, не обращая внимания на глазеющих на него курортников. В тридцатых годах Шаляпин приезжал в Белград. Достать билеты на два его концерта было невозможно. Друг детства моей матери князь О. И. Химшиев надоумил меня пойти на его репетицию в театр, назвать себя и попросить у него билеты. Я так и сделал. Шаляпин широким актерским жестом обнял меня и сказал:
"Ты мог бы и не называть себя. Ты так похож на свою мать, что я сразу тебя узнал. Дать ему два билета! И приходи ко мне завтра ужинать".
Антрепренер, русский еврей, оберегавший Шаляпина как зеницу ока, дал мне билеты, но шепнул:
"А ужинать советую не приходить. К вечеру Федор Иванович очень устает".
Я был так рад билетам, что махнул рукой на ужин. А потом очень жалел - упустил интересный вечер. На репетициях Шаляпин не стеснялся. Как по мановению волшебной палочки весь персонал белградского театра стал понимать по-русски. Собственно, понимали-то все и до Шаляпина, благодаря многочисленным русским коллегам, но считали ниже своего достоинства это показывать. Шаляпину все прощалось. Как-то на репетиции он сказал примадонне королевской оперы Бугаринович: "Голос у тебя, матушка, хороший, а поешь как корова!" В ответ на этот сомнительный комплимент примадонна только смущенно хихикнула.

Красочным персонажем моего детства был и кузен моего деда, князь Багратион-Мухранский, по прозвищу "НикоБур". Как сейчас помню его высокую плотную фигуру в неизменной черкеске. Он поехал добровольцем в Южную Африку и вместе с бурами дрался против англичан. Много позже в Белграде старая М. Н. Куколь-Яснопольская, рожденная Мэри Чавчавадзе, рассказала мне забавный эпизод из своей молодости. Приехав из Петербурга на каникулы в Грузию, она вышла на маленькой станции и обнаружила, что экипажа, обычно высылаемого за ней из имения, нет. К ней подошел какой-то высокий мужчина в черкеске и предложил ей отвезти ее к родным. Она согласилась, и когда они приехали, дала ему на чай серебряный рубль.Господин в черкеске посмотрел на нее, поблагодарил и сунул рубль в карман. На другой день у Чавчавадэе был большой прием. Мать Мэри хочет представить ее их новому уездному предводителю дворянства князю Мухранскому и подводит ее ко вчерашнему "кучеру". "Мы уже знакомы с княжной, - говорит "кучер", - и я даже имею от нее подарок на память". Дело кончилось общим смехом.

Другой красочной фигурой была тетя Лиза Микеладзе. Я помню ее уже пожилой, энергичной женщиной, с резкими манерами, громким крикливым голосом и малиновым пятном на щеке. Говорили, что в молодости она была красавицей. На маленьком столике в ее гостиной стоял портрет Великого Князя Георгия Александровича и рядом букет живых цветов. Только в эмиграции я узнал эту романтическую историю. Великий Князь, брат Государя, до рождения Алексея Николаевича был наследником Русского Престола. У него были слабые легкие, и врачи направили его в Абастуман. Там он настолько увлекся краслвицей Лизой Нижарадзе, что готов был отказаться от своих прав на престол, что вызвало панику при Дворе. Молодых людей с трудом разлучили. Вскоре цесаревич Георгий скончался от чахотки в том же Абастумане, а княжну Лизу выдали замуж за князя Микеладзе. Этот роман описан Бебутовой в ее книге "Сердце Царевича", в которой Бебутова, тоже побывавшая в Абастумане, без ложной скромности главной героиней выводит себя. Дочери тети Лизы - Патти и Нина - были на несколько лет старше меня. Паття часто ездила за границу и удивляла Тифлис своим парижским шиком. Потом она вышла замуж за заместителя моего крестного отца князя Сандро Гедеванова. Моим крестным отцом должен был быть известный на Кавказе генерал Грязнов. Но незадолго до крестин он был убит революционерами, и меня крестил князь Сандро. Он был старше Патти лет на 30 и дружил с ее дядей, тоже георгиевским кавалером и боевым генералом Коци Нижарадзе.

Вся Грузия знала старую княгиню Анету Амилахвари, вдову генерал-адъютанта, героя турецких войн, в особняке которого в Гори останавливался Император Александр Второй. В память этого посещения на доме была мраморная доска с обозначением памятной даты, которую я сейчас уже не помню. В те блаженные годы над Гори еще не висела мрачная тень Джугашвили, из которого ложно понимаемый национализм Грузии сделал героя. Анета Амилахвари, сохранившая следы былой красоты, была значительно старше моей бабушки, относившейся к ней с большим уважением, но прекрасно выглядела. Меня раздражало, что она говорила моей матери "ты" и делала мне замечания - когда можно или нельзя брать из вазы черешни. Ее дочь, глухая княгиня Туманова, панически боялась матери, а зять старался не попадаться ей на глаза. Несмотря на внешнюю строгость, она была добрым человеком и радушной хозяйкой. Я дружил с ее внучками Тасей и Варей и был очень огорчен таинственным самоубийством Таси, бросившейся в 1918 г. в мутную Куру. Сыновья княгини Гиви и Котэ служили в Нижегородском полку. Я смутно помню торжественную свадьбу младшего - Котэ, на которой я, кажется, был мальчиком с образом.
Будучи в Париже в 1931 году, я сделал визит князю Гиви. В моей памяти он сохранился как блестящий офицер, очень высокого роста. Но меня радушно встретил совсем не блестящий "штатский", на пол-головы ниже меня. Говорили, что старая княгиня предпочитала жить в Гори, чтобы не быть "второй" дамой после супруги Наместника графа Воронцова-Дашкова, бывшего до Кавказа министром Двора у Императора Александра Третьего. В Тифлисе Воронцова очень любили. Он служил молодым в кавказских частях и получил орден Св. Георгия. Но его жену, грузинское дворянство терпеть не могло, считая, что она покровительствует богатым армянам, скупавшим родовые грузинские имения и дома на Головинском проспекте (теперь Шота Руставели). К старой княгине Амилахвари не только грузинское дворянство, но и кавказская администрация, и особенно военные круги, относились с глубоким и подчеркнутым уважением.

Когда Император Николай Второй принял на себя верховное командование, Великий Князь Николай Николаевич был назначен наместником Кавказа и главнокомандующим Кавказским фронтом. Говорили, что Великий князь недолюбливал кавказские полки, отдавая предпочтение гвардии. Один казачий офицер рассказывал мне в Белграде о случае, происшедшем на его глазах. Великий Князь, только что назначенный генерал-инспектором кавалерии, делал осмотр казачьим частям и Кавказской кавалерийской дивизии. Казаков похвалил, а когда перед ним проходили нижегородские драгуны, он приказал ординарцу доложить командиру полка, что это не полк, а г...
Ординарец поскакал, но как хитрый казак дипломатично доложил, что, мол, Его Императорское Высочество полком недовольны. Резкое выражение Николая Николаевича слышали офицеры, стоявшие рядом, и оно дошло до нижегородцев. Вечером был торжественный ужин в честь Великого Князя, с хором трубачей, тостами и кавказскими застольными песнями. После первого тоста за Государя и гимна последовал тост за "августейшего инспектора кавалерии" с маршем гусарского Его Высочества полка, которым некогда командовал Великий Князь. "Все поднялись, - рассказывал полковник Задохлин, - и я с ужасом вижу, что ни один из нижегородцев не встал"! Надо знать строгое чинопочитание и дисциплину в старой армии, чтобы понять необычность такой демонстрации. Великий Князь не мог этого не заметить, но не подал виду. После ужина командир нижегородцев на вопросы встревоженных друзей ответил: "Мы только с ним расквитались за его выпад против полка. Я думаю, что он не заикнется об этом нашему Шефу (нижегородские драгуны были единственным полком армейской кавалерии, имевшим шефом Государя). На всякий случай я телеграфировал ми-нистру Двора".

В Тифлисе говорили, что Великий Князь так занят, что ни в какие учреждения ездить не будет. Но в корпусе он побывал. Кадеты ждали его приезда с интересом, а начальство - с явным беспокойством. Высоченная фигура Николая Николаевича в черкеске с генерал-адъютантскими аксельбантами возвышалась над свитой. Смотр прошел благополучно. В Тифлис с Великим Князем приехал его бывший начальник штаба, генерал Янушкевич, красивый и моложавый, но не очень талантливый. Он любил ходить пешком, и мы старались особенно отчетливо становиться ему во фронт, знай, мол, наших, это тебе не петербургская чухна, а Кавказ! Его сыновья были переведены из одного из столичных корпусов и сразу вошли в дружную кадетскую семью. А вот сыновья нового, кажется, губернатора Громыко, попав в наш корпус из какого-то привилегированного столичного заведения, попытались что-то из себя изображать.В корпусах не признавалось никаких привилегий и связей, и их сразу "привели в порядок".
Рассерженный отец приехал жаловаться директору корпуса. Сам бывший кадет генерал Дурново посоветовал возмущенному папаше не беспокоить Великого Князя такими пустяками, а просто определить пострадавших сыновей в одну из тифлисских гимназий.

Мой отец в парадной форме ездил во дворец представляться Великому Князю Петру Николаевичу, приехавшему на Кавказ со старшим братом. Это тоже было традицией старой армии: офицеры, служившие где-либо вместе, становились как бы связанными на всю жизнь. Такую связь по какому-нибудь общему признаку оккультисты называют "эгрегором", явлением выше законов времени и пространства. На самом низшем материальном плане оно точно соответствует понятию "коллектив". Великий Князь Петр Николаевич, генерал Брусилов и мой отец вместе кончили Офицерскую кавалерийскую школу в Петербурге. Тверской драгун Брусилов и Северский - мой отец были однодивизниками и вместе воевали в Турецкую войну 1877-78 гг. По окончании школы отец иернулся в полк, а Брусилов остался в постоянном составе школы. Отсюда началась его блестящая военная карьера, сделавшая его знаменитостью Первой мировой войны. Отец изредка с ним переписывался.

Продовольственный вопрос в Грузии становился все хуже и хуже. Исчезали некоторые продукты, росла дороговизна, но никакой предреволюционной грозы не чувствовалось. "Грядущие события впереди себя бросают тень", да, в столице, но не на Кавказе и не в Действующей армии, жившей своими военными заботами и надеждами.
Многомиллионная армия, состоявшая из крестьян, одетых в военную форму, отличалась от довоенной кадровой армии, но порядок в ней сохранился, несмотря на громадные потери, особенно в среднем и младшем командном составе. Массовых сдач в плен, имевших место в австро-венгерской армии в 1914-17 гг. и в красной армии в 1941-1943 гг., старая армия не знала. Начальные круп-ные неудачи в Восточной Пруссии в 1914 году, вызванные преждевременным наступлением русской армии для спасения Франции, и вынужденное снарядным голодом отступление в 1915 г. были армией преодолены гораздо скорее и основательнее, чем можно было ожидать. В феврале 1917 г. в Россию приехал на военное совещание союзников английский генерал Генри Вильсон. Он смотрел войска на фронте, кото-рые произвели на него "глубокое впечатление".
Генерал Брусилов писал в своих воспоминаниях, что к 1917 году "войска были строго дисциплинированы", и не подлежало сомнению, что в случае перехода в наступление они выполнят свой долг в такой же степени, как и в 1916 г. Как и раньше бывало, прибывшие пополнения, очень плохо обученные, были распропагандированы, но по прибытии на фронт через некоторое время после усердной работы дело с ними налаживалось. Меня особенно заботили не войска и их мощь, в которой я в то время не сомневался, а внутренее положение, которое не могло не влиять на состояние духа армии. Начало общего наступления, которое должно было победно кончить войну, возлагалось на Россию. В декабре 1916 г. на военном совете главнокомандующих фронтами с генералом Гурко, заменившим заболевшего генерала Алексеева, было решено, что весной 1917 г. удар будет наноситься на Юго-западном фронте. Генералу Брусилову были приданы ТАОС и два армейских корпуса, 7-ая и 11-ая армии должны были наступать на Львов при поддержке Особой, 3-ей и 8-ой армий. Победа маячила перед глазами. С военной и с государственной точек зрения февральская революция, сорвавшая эту победу, была прямым предательством России. На фронте союзников положение было хуже, чем на русском. Известно, что французский премьер Клемансо только массовыми расстрелами смог пресечь бунты во французской армии.

Менее известно, что происходило у англичан. В сентябре 1917 г. командующий британской армии фельдмаршал Хэг с трудом прекратил беспорядки в районе города Этапль, где взбунтовавшиеся солдаты шесть дней пытались взять мост в город. Он имел основания опасаться, что его войска перестанут быть боеспособными. Но такова сила клеветы и предубеждения, что большинство западных историков продолжает искажать последовательность событий, утверждая, что революция в России была вызвана военными неудачами. На самом деле было как раз наоборот: революция привела к военным поражениям, вроде позорного провала знаменитого июньского наступления Керенского, и в конечном итоге к "похабному", как его тогда называли, Брест-Литовскому миру. На советских историках Первой мировой войны также лежит ответственность за клевету на старую русскую армию. Исходя из абсурдного марксистского положения, что задача военной истории - не изучение, а пропаганда, они замалчивали положительные стороны старой армии и подчеркивали отрицательные. В жертву партийным интересам приносились как научная добросовестность, так и чувство национального достоинства. Выпуск воспоминаний генерала Брусилова в 1963 году объясняется отчасти Хрущевской "оттепелью", именем автора и опасением, что они будут изданы за рубежом. В министерстве обороны знали, что дубликат рукописи Брусилова находится вне пределов их досягаемости.

Вина за выход России из строя лежит на деятелях февраля и, конечно, на большевиках, которые ускоряли и углубляли процесс разложения армии, начатый Керенским и его социалистическими и буржуазно-либеральны-ми товарищами.
Приказ № 1, подписанный Соколовым и уничтоживший основу всякой вооруженной силы -дисциплину, был подготовлен и обнародован февральскими калифами на час.
Нападки на Государя и, особенно, на Императрицу Александру Федоровну в петербургских салонах и думских кругах стали докатываться до Тифлиса. Я помню, как один знакомый с университетским образованием, по происхождению горец, горячо доказывал, что критика не должна касаться династии, что монархия в многонациональной России имеет громадное моральное и объединяющее значение, что если рухнет авторитет Царя, то автоматически рухнут и все остальные авторитеты, и т. д. Убийство Распутина было встречено двояко. Оптимисты приветствовали его, считая, что устранена опасность, угрожавшая и трону, и стране. Скептики качали головами и говорили, что преступлением ничего нельзя поправить, и что это убийство - не конец дворцовых интриг, а начало русской смуты. В корпусе, во всяком случае в нашей второй роте, об этом разговоров не было.

Глава 5. - С берегов Куры к Тереку и обратно

Успехи белых армий в 1918-19 гг. вызывали у русских в Тифлисе радость и надежду, особенно среди нас, кадет. Нам было обещано, что мы будем приняты во вновь открытый Владикавказский корпус, куда уже стекались кадеты из всех концов центральной и южной России. В Тифлисе составилась группа в 30-40 кадет с двумя офицерами. Горечь расставания с болеющим отцом, матерью и бабушкой, всегда жившей с нами, смягчалась сознанием, что это временная разлука. Мы были уверены, что раз мы опять надеваем кадетские погоны, значит белые побеждают, и мы все вернемся к нормальной жизни, прерванной революцией. Сборы были недолгие, и в начале ноября мы тронулись на двух фургонах по Военно-Грузинской дороге во Владикавказ.

Красота этой дороги действительно стоит многочисленных восторженных описаний. Строгое величие Кавказского хребта, столь отличное от уютной романтики Альп, и спокойная прелесть долин Грузии с поросшими мхом старинными церквами и башнями были особенно дороги нам, мальчишкам, родившимся и выросшим на Кавказе, где, по словам Бальмонта, "скалы учат силе, а цветы учат нежности". Бальмонт перевел на русский язык поэму средневекового грузинского барда Шота Руставели "Витязь в барсовой шкуре", воспевающую царицу Тамару (1148-1213). Царица Тамара и грузинской, и русской церковью почитается святой. Ее правление было самой блестящей страницей грузинской истории. Лермонтовский образ властительницы Дарьяльского ущелья, сбрасывавшей своих любовников в бурлящий Терек, не имеет ничего общего с исторической царицей Грузии. Св. Тамара была одно время неудачно замужем за князем Юрием, сыном Андрея Боголюбского, потом за осетинским князем Давидом из рода Багратионов. Перевод Бальмонта по праву считается одним из лучших.

Ноябрь - неподходящий месяц для горных путешествий. Начались холода и снежные бури. У туннеля "Майорша" произошел обвал, и нам пришлось дальше идти пешком. К Крестовому перевалу мы добрели замерзшие и усталые. В маленьком духане, полном дыма, грузин и горцев, я первый раз в жизни выпил рюмку коньяка. С непривычки сараджевский коньяк показался мне огнем, но действие его было замечательным. Я сразу ожил, слегка закружилась голова, отяжелели ноги, и жизнь не представлялась уже такой мрачной, как казалась в дороге. Немало рюмок коньяку я осушил потом, но ни одна из них не была столь приятной.

Незабываемое впечатление производит рассвет в горах. В темноте сначала озаряются первыми солнечными лучами вершины самых высоких гор. Постепенно темнота спускается вниз, и горы появляются во всей их ослепительной снежной красоте. А Казбек! Вершина, ниже монастырь и селение. Туч не было, и мы могли им вдоволь налюбоваться. На грузинско-русской границе (что для нас звучало дико) нас приветливо встретили бравые кубанцы-пластуны, в английских шинелях. По их бодрому настроению никак нельзя было предположить, что на фронте далеко на севере, под Курском, начались неудачи. Мы ничего не знали о латышской и эстонской дивизиях, переброшенных красным командованием с затихшего польского фронта на Деникина. Усталые, во довольные мы, наконец, добрались до Владикавказа.

Первое, что мы увидели, было желтое здание корпуса, памятное мне с раннего детства. Столпившись в вестибюле, мы услышали равномерный грохот: первая, строевая, рота шла в столовую. В противополюжноють вольцам и тифлисцам, владикавказцы шли вздвоенными рядами. Разнообразие погон: на основном желтом фоне мелькали алые, синие, белые, черные; - здесь были кадеты почти всех российских кадетских корпусов. Изредка виднелись георгиевские кресты и медали и нашивки, указывающие ранения. Это были не дети, учащиеся, а боевая молодежь, понюхавшая пороху.
Приехавший до нас один из старших тифлисцев князь Химишиев предупредил, что во Владикавказском корпусе строгая, строевая дисциплина, и надо быть все время начеку. Вечером в ожидании сигнала строиться на ужин мы болтались поближе к залу первой роты и по первому звуку помчались туда. Поздно: рота была уже выстроена.

"Тифлисцы! - крикнул аице-фельдфебель, терский казак Карпушкин, - Это вам "не Головинский проспект, потрудитесь не опаздывать!" Однажды рота была собрана вечером в одном из классов. Посредине сидела группа старших кадет разных корпусов. старший из них сказал краткую речь, что вот, мол, мы съехлись со всех концов России в гостеприимный Владикавказский корпус и рады, что нам дается возможность восстановить старые традиции. И посему вводится кавалерийский цук:
старший по поступлению в корпус кадет объявляется "генералом выпуска", следующий "полковником" и т. д. Этот вид традиции был заимствован некоторыми корпусами из кавалерийских училищ. Цука не было ни в Вольском, ни в Тифлисском корпусе. Когда мы расходились, владикавказцы шли хмурые и перешептывались. На другой день было передано по классам, что владикавказцы никакого цука и "генерала выпуска" не признают, и в корпусной жизни все остается по-старому. Старшим кадетом является, как полагается по уставу, вице-фельдфебель. "Кавалеристам", как гостям, и меньшинству ничего не оставалось как подчиниться решению хозяев.

Я чувствовал себя больным, но все-таки пошел в отпуск к другу моего отца, персидскому консулу Давуд-хану. У него были гости, и я наслушался разговоров. Оказывается, Белая Армия под давлением значительно превосходящих сил красных катится на юг и вряд ли сможет задержаться на подступах к Кавказскому хребту. Особенно пессимистично был настроен сам хозяин. Давуд-хан вырос на Кавказе и хорошо знал обстановку. Он громил разбухший и разложившийся тыл белых и не надеялся ни на какую помощь западных союзников.
Я в мрачном настроении вернулся в корпус, а через два дня попал в переполненный лазарет с сыпным тифом и воспалением легких. В 1919-20 г. свирепствовала "испанка", осо-бенно зловредный грипп, от которого умирали сотни тысяч людей. Когда я пришел в себя, то узнал, что во Владикавказе находится и Петровско-Полтавский корпус, эвакуированный из Полтавы. Их корпусной врач, милейший др. Дер- бек, обходя своих полтавцев, всегда осматривал и меня. В лазарете начались хлопоты и волнения: запахло эвакуацией. Ко мне зашел старший врач др. Передельский и сказал, что я так слаб, что брать меня с корпусом по Военно-Грузинской дороге он не рискует, и поэтому я буду оставлен в городе. К счастью Давуд-хан взял меня к себе в консульство. На меня надели персидскую шапку и дали мне легкую работу в конторе.

Первыми вошли во Владикавказ скрывавшиеся в горах красные партизаны, под командой тов. Гикало. Среди них было много китайцев из отряда Пау-Ти-Сана. Китайский отряд был сформирован Кировым. Это были настоящие бандиты. Регулярные части красной армии показались мне похожими на их царских предшественников: те же круглые русские лица, та же походная форма, только без погон, кокард иногда без поясов.
Командный состав был, наоборот, совсем не похож на царских офицеров. По городу часто расхаживал какой-то старший командир с маленькой щеголеватой бородкой, воинственного, но никак не воинского вида: коричневый френч и галифэ, желтые сапоги со шпорами, тросточка и неизменный револьвер. Вероятно так же выглядел и известный авантюрист Котовский, из которого советская пропаганда сделала героя. Вскоре этот опереточный персонаж исчез: ходили слухи, что он был арестован Чекой.

Для налаживания дипломатических связей Давуд-хан пригласил в консульство на обед командира дивизии, взявшей Владикавказ, и его помощника. Не знаю, был ли это начальник штаба или политрук. Мне было приказано сидеть в своей персидской шапке на левом фланге и безмолвствовать. Советские гости были в неопределенной походной форме и показались мне похожими на дореволюционных писарей, сменивших свой дешевый шик на боевую подтянутость. В разговоре кто-то на правом фланге вместо "Антанта" сказал "Анкета", но все сделали вид, что ничего не заметили. Гости o как будто не обращали на меня внимания, но я несколько раз ловил быстрый любопытный взгляд начштаба. Вероятно, несмотря на свою высокую персидскую шапку, я мало походил на перса.

В городе начались аресты буржуазии, "изъятие ценностей", ночная стрельба. Заработала Чека. В числе ее сотрудников оказался один из нашей компании молодежи, интеллигентный еврей, сын местного аптекаря. Он знал, что я кадет, скрывающийся в персидском консульстве, но меня не выдал. Тогда еще иногда действовали дореволюционные нормы человечности. В консульство вселилась и перепуганная горско-бельгийская семья Бамат-Аджиевых. Отец - б. офицер царского конвоя - хорошо знал моего отца. Сопровождая Императора, он проезжал Брюссель, влюбился в красивую блондинку-немку и умудрился вывезти ее на Кавказ. Она приняла магометанство, стала Султан-ханум, выучила русский и горский язык евоего мужа и родила ему двух дочерей. Нина и Эмма совмещали в себе прирожденную западно-европейскую культурность с горячей природой горской женщины. Слушая рассказы обо всем творящемся кругом и красных расправах, Султан-ханум охала и вспоминала свой далекий и спокойный Брюссель.

А молодежь оставалась молодежью. Мы гуляли в "Трэке" и, о, глупость, о которой стыдно вспоминать, я щеголял в гимнастерке с перемычками от снятых погон, вот, мол, посмотрите кто я, белогвардеец. Давуд-хан решил, что мне пора возвращаться в Тифлис, к матери. Это было своевременно: вскоре после моего отъезда он, несмотря на всю свою дипломатическую неприкосновенность, был арестован и отправлен в Москву, где ему было предъявлено обвинение в укрывательстве "группы деникинских офицеров". Давуд-хан пристроил меня к своему предшественнику, уезжавшему по болезни. Давуд-хан выправил мне документы на девичью фа-милию моей матери, так как допускал, что местные старожилы-революционеры помнят моего отца - "золотопогонника". Мы тронулись по Военно-Грузинской дороге в Тифлис. И опять безрассудство: я взял с собой якобы хорошо спрятанные открытки-портреты белых вождей Алексеева, Корнилова, Деникина, Врангеля и Шкуро. Для чего было так глупо рисковать - сейчас уму непостижимо!
Большевики не щадили кадет, и найди они у меня этот контр-революционный материал, я был бы кончен. Действительно, Бог хранит детей и пьяных.

Путешествие по Военно-Грузинской дороге летом было гораздо приятнее нашего ноябрьского следования. Я забыл об открытках и любовался природой. К счастью, на советской стороне осмотр прошел благополучно, и мы оказались в безопасности на грузинской. Командир грузинского пограничного поста, посмотрев мои бумаги, спросил:
"Месхиев? Я кончил Тифлисский корпус с Ираклием Месхиевым. Как он вам приходится?" -
"Родной дядя".
"А, вот как. Чей же вы сын? Нины Месхиевой? Знал и ее. Но погодите, Если вы сын Нины Месхиевой, ваша фамилия не может быть Месхиев! Тут что-то не то"..
.

Мне пришлось все объяснить. Капитан посмеялся и сказал:
"И отца вашего помню. Ну, хорошо, что вы напоролись на меня, а не на какого-нибудь формалиста. Вернул бы он вас на советскую сторону, а там - сами понимаете...".
Я горячо поблагодарил доброго грузина и тронулся дальше.
Недалеко от советской границы к нашему фургону подошел горец, оказавшийся ротмистром Эльдаровым. Вместе с Кавказской армией генерала Эрдели он перешел в марте грузинскую границу, но остался поблизости, надеясь организовать в горах партизанское движение против красных.
Большевикам удалось сделать то, чего не могли ни царская администрация, ни горские старейшины - примирить осетин и ингушей, всегда враждовавших между собой. Два месяца большевистского гнета оказалось достаточно, чтобы они забыли эту вражду и почувствовали себя братьями, имевшими общего врага.

Свои последние гроши я потратил на билеты на автобус до Мцхета и с трудом добрался оттуда до Тифлиса, плотно закрытого для всех бегущих из оккупированных большевиками областей. Мать и бабушка были несказанно рады увидеть меня дома. В передней сиротливо висела отцовская шинель с красными генеральскими отворотами. Непростительно эгоистична и бездумна бывает молодость. За два месяца жизни в Тифлисе я много раз собирался и ни разу не собрался посетить могилу отца. Более того, последние вечера в Тифлисе я проводил не с матерью, ожидавшей до поздней ночи своего единственного сына, а с мало знакомыми девицами в летнем саду бывшего грузинского дворянского со-брания. Там же я познакомился с молодым дипломатом из польского посольства. Он оказался бывшим кадетом, что нас сразу сблизило. Когда я, раздираемый запоздалым раскаянием, написал матери из-за границы с просьбой простить мое невнимание, она ответила, что не помнит, чем я перед ней провинился и прощать ей нечего.

В Тифлисе осталось мало кадет. Кто мог, пробирался в Добровольческую армию, где многие кончили свою молодую жизнь в борьбе с беспощадным врагом. Ходили слухи о большевистских зверствах, называли фамилии замученных. Крас-ные вырезывали на плечах захваченных кадет погоны и не останавливались перед другими, более мучительными и циничными жестокостями. Кадеты-грузины одни поступали в училище и собирались служить в грузинской армии, другие уезжали в Крым. Было приятно слышать лестные отзывы о грузинах в армии Врангеля: генерале Ангуладзе, командовавшем одной из немногочисленных пехотных дивизий, полковнике Думбадзе, лихом дроздовском артиллеристе, его брате Ревазе, адъютанте легендарного Кутепова, и других. Одиночки готовились в университет и заранее нацепили сине-голубые студенческие фуражки, ставшие мишенью меткого кадетского зубоскальства. Собралась небольшая группа кадет, решившая ехать в Крым к Врангелю.

Заправилой был некто Борис, недавно приехавший с территории Добровольческой Армии и много нам рассказывавший, как идет там освобождение от большевиков. Для пущей важности он выступал иногда под именем "Илья" и не скупился на уговаривания. Но особенно и уговаривать не надо было: мы все стремились в Крым. К большому огорчению моей матери я тоже решил ехать. Мать понимала мои побуждения и поэтому меня не отговаривала, но ей было очень тяжело расставаться. Накануне нашего отъ-езда зачинщик Борис-Илья вдруг передумал и горячо убеждал нас отказаться от поездки к Врангелю. Что его заставило так круто переменить свое решение - осталось загадкой. Но мы твердо решили ехать, и никто из нашей группы его не послушался. Были выправлены нужные документы, и через несколько дней мы выехали в Батум. Официально конечной целью нашего путешествия был не Крым, а Константинополь. Грузинские власти боялись навлечь на себя гнев новых северных соседей - Советской России, и поэтому о Крыме никто не заикался. Сидя в вагоне батумского поезда, было трудно предположить, что через несколько недель мы действительно окажемся в турецкой столице. Вероятно, среди пассажиров в поезде были и советские агенты. Какой-то прилично одетый господин в штатском, с бородкой и бегающими глазами, все время заговаривал с кадетами, намекая, что и он едет не в Константинополь, а в Крым к Врангелю. Его настойчивое любопытство было подозрительно, и мы не удивились, когда белая контр-разведка в Севастополе пригласила его к себе на разговор.

В Батуме я пошел навестить семью "одесского" генерала Думбадзе. Я долго стучал, пока меня впустили в дом. В Батуме свирепствовала холера, и город казался вымершим. Богатая полутропическая растительность, плещущееся море и уютные дома с садами не могли рассеять гнетущего настроения. Думбадзе засыпали меня вопросами о Крыме, когда Врангель начнет наступление и освободит юг России. Они рвались в свою Одессу и были уверены в успехе Врангеля.


КРЫМ

После сравнительно спокойного перехода через Черное море - мое первое морское путешествие - мы, наконец, в Севастополе. Всюду развеваются белю-сине-краоные и андреевские флаги, приведшие нас в восторг, - как будто не было ни большевистского кошмара во Владикавказе, ни внешне спокойного сидения на готовом к извержению вулкане, в Грузии. Севастополь с его знаменитой панорамой севастопольской обороны, казенными зданиями, Графской пристанью и множеством военных судов напоминал своим военным профилем Владикавказ. Но там царили горы и армия, а здесь - и флот. Город кишел военными в различных формах и чинах, - больше всего было молодых офицеров знаменитых "цветных дивизий", Корниловской, Марковской, Алексеевской и малиновой Дроздовской. Мы сразу превратили наши полуштатские костюмы в форму и с гордостью нацепили свои кадетские погоны. Нас облюбовал вербовщик капитан-марковец и стал убеждать ехать с ним в артиллерию Марковской дивизии, где уже было много кадет. Я робко возразил, что хотел бы попасть в Сводный полк моей родной Кавказской кавалерийской дивизии. Марковец окинул критическим взглядом мою худущую фигуру и сказал:
"Ну, куда вам в кавалерию, рубиться со здоровеннейшими буденновцами! Они вам быстро голову снимут".

Судьба в лице генерала Врангеля сама сделала выбор: последовал приказ Главнокомандующего об отправке всех не кончивших корпус кадет в сводный Полтавско-Владикавказский корпус в Ялте. На севастопольских улицах нельзя было зевать: я дважды получил замечание за неотчетливое отдание чести. Военные были одеты скромно, некоторые даже бедно, но радовала глаз их бодрость и подтянутость. Последствия тяжелого отступления от Курска к Черному морю были преодолены и психологически, и организационно. Чувствовалась убежденность в правоте и успехе своего дела и вера в своего Главнокомандующего. Это были не толпы беженцев в форме, как рассказывали про Новороссийск, а боевой и патриотический отбор.
Недавно части Белой Армии, переименованной генералом Врангелем из "Добровольческой" в "Русскую" наголову разбили знаменитый конный корпус Жлобы, угрожавший Крыму. Большую роль сыграла белая авиация под командой генерала Ткачева, громившая красных с воздуха. Газеты восторженно приветствовали эту победу. Выход белых войск в Северную Таврию, как мы знаем теперь из советских же источников, вызвал переполох у красных. Новый командующий южным фронтом Фрунзе в панике доносил Ленину, что
"операция, предпринятая Врангелем, имела очень широкий размах и при удаче грозил нам уничтожением всех сил фронта... 13-ая армия, не-смотря на значительные подкрепления, ударов врага не выдерживает... дух войск сломлен, среди масс идут разговоры об измене; свежих сил, резервов нет... В самом Харькове у меня нет сейчас ни одной надежной части... Чувствую себя со штабом окруженным враждебной стихией...".
Этот советский документ показывает, как возможна и близка была победа белых даже в таких, казалось бы, безнадежных условиях как крымское сидение. Советская историография и литература о гражданской войне так цинично лжива и тенденциозна, что массовому читателю трудно добраться до истины - что же действительно происходило в один из самых трагических и жертвенных периодов тысячелетней русской истории. Но, слава Богу, органическая жажда к чтению и мужество отдельных советских редакторов и писателей в России помогают правде пробиться через эти завалы лжи. Постепенно отмирают выдуманные мифы о каких-то "14 походах" Антанты, о вооруженной интервенции капиталистических стран, о гениальной стратегии Ленина, Троцкого и Сталина, о классовой сущности гражданской войны и т. д. В 1964 году известный советский публицист Юрий Смолич, возражая против официального упрощения истории войны, писал:

"Но - только ли аристократы и отпрыски буржуазии пополняли ряды армий Колчака, Деникина, Врангеля и Петлюры? (Петлюра прибавлен здесь ни к селу ни к городу, очевидно, чтобы разжижить белогвардейский бульон)... Разве мало молодых людей из неимущих классов поглотило белое движение? Разве мало погибло их на полях гражданской войны за "единую, неделимую"?
Я вспоминаю мой класс в гимназии, которую я окончил. То была демократическая по тем временам гимназия в рабочем городке, и учились в ней дети чиновников, мелких служащих, квалифицированных рабочих, крестьян-середняков. В нашем классе не было детей потомственных аристократов; только сын 'захудалого помещика и сын чиновника, дослужившегося до статского советника... Эти мои сверстники - гимназисты, студенты, прапорщики военного времени - стали под зна-мена белых отнюдь не для того, чтобы отстаивать для помещиков землю, для банкиров - их капиталы. Они верили... в необходимость торжества, справедливости и порядка. Только они не ведали, что творили, не знали ни что такое справедливость, ни каков должен быть этот порядок...".
А знали - за какую справедливость и порядок боролись будущие маршалы Тухачевский, Блюхер и Егоров, политруки Уншлихт, Гамарник, Булин, Осепян и Амелик и комкоры и командивы Корк, Уборевич, Эйдеман, Якир, Ковтюх, Дыбенко, Федько и тысячи репрессированных в 30-х годах командиров красной армии, получивших в награду за свои подвиги в войне против белых пулю в затылок от своих же чекистов? В этом массовом пожирании революцией своих собственных детей есть историческая справедливость и последовательность. Если бы цвет красной армии и видных чекистов расстреливали белые, это было бы естественно, в этом была бы логика борьбы по ленинскому "кто кого". Но гибнуть по приговору своей же "любимой и всезнающей" компартии, от пуль своих же товарищей-чекистов - это страшный моральный удар, крушение смысла всей их жизни. Поэтому в стране не может не идти переоценка политических ценностей. Я лич-но в этом убедился.

В 1972 году мы с женой, проходя по узкой улочке старого Иерусалима, столкнулись с группой израильских фотографов и журналистов, сопровождавших какую-то молодую пару. Острые глаза жены сразу определили, кто это: известный танцор Валерий Панов и его жена Галина, только что вырвавшиеся в Израиль. Когда мы познакомились, я в шутливом тоне предупредил Панова, что я "белогвардеец". Я всегда говорю это при встрече с эмигрантами-евреями, чтобы они знали с кем имеют дело. Реакция Панова была неожиданной и очень для меня приятной.
"Белогвардеец? Да это герои, честные люди! Они первые взялись за оружие против коммунистов. Это трагедия, что они не победили. Галина, могла ли ты мечтать, сидя в Советском Союзе, что скоро увидишь настоящего белогвардейского офицера?"
Панов, которого я считал представителем той социально-этнической группы, в которой меньше всего можно было ожидать симпатий к белым, и я обнялись. Сопровождавшие его израильские чиновники, упорно называвшие его "гражданин Панов" (от "товарища" отстали, к "господину" не пристали), не были в восторге от этого объединения. Я вспомнил остроту, ходившую среди недавних советских граждан, эмигрировавших в Израиль: "От большевиков уехали, к меньшевикам приехали".

Громадная заслуга Врангеля была не только в том, что он "Преобразовал, воскресил Белую Армию и с честью вывез ее и многие тысячи гражданских лиц из Крыма, а и в том, что он правильно подошел к важнейшему вопросу о земле.
Председателем Совета министров во врангелевском правительстве был старый и опытный государственный деятель имперского Размаха А. В. Кривошеин, сотрудник Столыпина и последний министр земледелия императорского правительства. Подготовленная и проведенная им земельная реформа в Крыму сразу дала положительные результаты: крестьянство успокоилось, партизанское движение пошло на убыль. К сожалению, это было слишком поздно и географически слишком ограничено. Крым - только маленький кусочек громадной территории России.

Вторым удачным выбором Врангеля был его министр иностранных дел академик П. Б. Струве. Экономист, историк и социолог с громадной и всесторонней эрудицией, фанатически убежденный антикоммунист, знающий и Россию, и Европу, Струве был ценным сотрудником Врангеля. Его не любили крайне правые за то, что он в молодости увлекался марксизмом, в 1899 г. участвовал в составлении "Минского манифеста"и недолго был близок с Лениным, с которым вскоре быстро и резко разошелся. О Струве еще будет речь впереди. Но вернемся к Севастополю. В толпе мелькает с детства знакомая форма: малиновая фуражка, малиновые полулампасы, серебряный прибор - Северский драгун. Я подхожу к полковнику, беру под козырек и называю себя. Он всплескивает руками и обнимает меня. Через 11 лет, приехав в Париж на всемирную колониальную выставку, я разыскал "маневра" Туганова в дешевой гостинице.

Вместо блестящего штаб-офицера Кавказской кавалерийской дивизии передо мной сидел старенький, худой кавказец в более чем скромном штатском костюме. О нем, о Северском полковом объединении и вообще о военной эмиграции будет сказано позже.


Ялта

Я пошел в штаб, чтобы повидать помощника дежурного генерала, генерал-майора Эрна, последнего командира Северского полка. Всюду порядок, чистота и приветливая деловитость. Генерала к не застал, но познакомился с нижегородским драгуном ротмистром Червиновым, братом нашего Северца. В казарме, где мы остановились, жили кадеты, кончившие сводный Киево-Одесский корпус в столице Боснии Сараево и только что приехавшие в Крым для поступления в армию. Сараевцев направили в Сергиевское артиллерийское училище, а нас, небольшую группу тифлисцев - - в Ялту. Там в бывшем царском имении Ореанда, рядом с Ливадией, был размещен сводный Полтавско-Владикавказский корпус с новым директором генерал-лейтенантом Римским-Корсаковым.

Переход из Севастополя в Ялту на маленьком пароходе был мало приятным развлечением. Сильно качало, особенно когда мы огибали южную оконечность Крыма, так что нам свет был немил. Много позже я пересекал неспокойной осенью Атлантический океан, плыл из Хайфы в Венецию по Средиземному, Ионическому и Адриатическому морям, и вот это было удовольствие. Первенство в сильных морских ощущениях крепко осталось за Черным морем.
Чудная ялтинская природа, летнее солнце, горы, казавшиеся кадетам из России чем-то вроде Гималаев, а нам, кавказцам - чем-то вроде холмов, привычная, несмотря на полуголодное питание одной камсой, корпусная обстановка, и, главное, 16-летний возраст способствовали быстрому выздоровлению. В лазарете много играл в шахматы с Пушей Зеленским, которого через 58 лет похоронил в Вашингтоне собирал кизил с Толей Жуковским, ставшим в Белграде балетмейстером Королевской оперы, и ходил в отпуск в город.
В Ялте жили мои грузинские родственники, семья Кокоши Думбадзе, офицера-летчика, сына знаменитого ялтинского градоначальника и свитского генерала.
Про генерала ходило множество еврейских анекдотов. Не анекдот, а факт имел место незадолго до войны на одном из модных немецких курортов, куда он приехал лечиться. Не зная ни одного иностранного языка и не имея знакомых, генерал в непривычном для него штатском костюме присоединился к компании богатых русских евреев, любимой темой разговоров которых была его персона. Он внимательно слушал всякие истории о себе, интересовался подробностями и от души смеялся.
Анекдоты были не очень остроумны, но все рассказывали и переживали их с удовольствием.
Вот несколько примеров. Один еврей восхищается тем, что Император Николай Второй, желая проверить пригодность нового пехотного обмундирования, с полным походным снаряжением исходил всю Ливадию. "Это ерунда, - говорит другой евреи. - Вот если бы он надел наш лапсердак и прошел мимо думбадзевского дома - это был бы геройский поступок!"
Недалеко от берега тонет еврей и, увидя проходящего по набережной генерала Думбадзе с городовым, взывает о помощи. "Не трогать его!" - говорит генерал. Тогда догадливый еврей кричит: "Долой самодержавие!", на что немедленно следует генеральское: "Взять его!"
Уезжая, Думбадзе послал развлекавшей его компании бутылку шампанского и визитную карточку с благодарностью за прекрасно проведенное время и за интересные подробности о его жизни, о которых он не имел ни малейшего понятия. Генерал умер за год до революции. Вопреки всем этим анекдотам, ялтинские евреи отнеслись к его семье очень сердечно и помогали чем могли в трудные дни.

Посещал я также и нашего дальнего родственника князя Черкезова, исполнявшего в Ялте обязанности грузинского консула. Когда красные взяли Перекоп, и падение Крыма стало вопросом дней, Черкезов и его милая русская жена убеждали меня оставаться с ними и не эвакуироваться с корпусом куда-то в полную неизвестность. У них, мол, дипломатическая неприкосновенность, надо будет только переждать первое время, а потом они переправят меня домой, в Грузию. Но я уже пережил прелести советского владычества во Владикавказе и понимал, что в Ялте будет еще хуже. Разговоры о том, что большевики в 1920 году уже не такие свирепые, как были в 1918-ом, меня не убедили.
Ходил я в отпуск и к однополчанину и старому другу моего отца, генералу князю Бекович-Черкасскому, последнему ко-мандиру кирасир Его Величества. Обычно гвардейскими полками командовали гвардейцы, но для Бековича было сделано исключение. Во время Японской войны он уехал на фронт, получил орден Св. Георгия и вернулся в Северский полк. В гражданскую войну он был правителем Кабарды и пользовался громадным авторитетом не только среди своих кабардинцев, но и вообще среди горцев Кавказа. Он умер в Париже. Бывший северец и александриец Посажной посвятил ему стихи, правильно отразившие любовь кавказцев к Бековичу


    Слеза туманит эту фразу, 
    Черкасский князь, тебя уж нет! 
    Как передать мне твой Кавказу 
    Прощально-горестный привет.
                  Я грохот горного обвала 
                  В парижском гуле услыхал. 
                  Отчизна князя провожала, 
                  Кавказ ему салютовал. 
   Прощай, кунак! Мы вместе жили, 
   Делили мир, и пир, и бой, 
    Царям и Родине служили... 
    Прощай, кунак! Аллах с тобой!

Жена Бековича, тоже кабардинка из княжеского рода Каплановых, была моложе его на 25 лет, что ей не мешало обожать своего мужа. Я особенно ценил в ней "всероссийскость". Она много читала, копалась в исторических источниках и воевала с парижанами сепаратистами, особенно с грузинами. Им было трудно возражать княгине Надживат, так как она действительно знала Кавказ и его историю и не имела ни капли русской крови. Была она настоящей барыней, подходившей под английское определение "лэди", женщина, в присутствии которой мужчины чувствуют себя джентльменами.

Наш корпус был переведен в более просторные казармы в Массандру. Там произошел случай, показывающий, как кадеты относились к произволу над населением. В корпус пришли две женщины с жалобой, что они купили на толкучке у какого-то молодого человека одеяла, а через несколько минут подошли два кадета и "реквизировали" купленное, как казенное добро. Старшие кадеты - сплошь фронтовики - решили взять это дело в свои руки, чтобы примерно наказать виновных. "Продавец" и "представители власти" были опознаны, а одеяла возвращены пострадавшим. Ночью первая рота была поднята и было прочитано постановление старших кадет, что за мародерство с виновников снимаются погоны, и они будут выпороты шомполами. Это было очень неприятное зрелище, особенно когда один из них стал визжать как поросенок. На следующее утро все трое исчезли из корпуса. Начальство не знало или делало вид, что не знает о случившемся.

В первой роте расцвело увлечение спиритизмом, захватившее даже командира роты, полковника Редина. Он лично не принимал участия в спиритических сеансах, но не препятствовал им. У Редина на фронте пропал без вести сын, и он часто приходил посмотреть, как идут сеансы и нельзя ли узнать что-нибудь о судьбе сына. Вопросы задавались на животрепещущие темы, вроде: "Чем кончится гражданская война?" - "Победой белых". - "Когда?" - "Очень нескоро". "Что будет с нами?" - "Уедете за границу". - "Куда." - "В ....... Тут следовало непонятное сочетание букв. которое ярые адепты спиритизма позже, сидя в лагере в Югославии, задним числом подводили под его название: 'Стрнище. Спрашивали еще: "Все ли вернемся в Россию?" - "Нет, только 300 человек". На конкретные вопросы иногда следовали более или менее удачные ответы.

Население Крыма и сам генерал Врангель не знал о тайных и усиленных переговорах между Пилсудским и Лениным в октябре 1920 г. Достигнутое ими соглашение о перемирии, а затем о мире, было стратегическим предательством Польшей Врангеля.
Это было вторым предательством Пилсудского: первое имело место осенью 1919 года. Большевики действовали тогда через Мархлевского, друга Розы Люксембург, старого приятеля и Ленина, и Пилсудского. Теперь из польских первоисточников мы знаем, чем руководствовался Пилсудский и его преемники. Пилсудский, как старый революционер, сочувствовал больше большевикам чем белым генералам. Белые боролись за "единую и неделимую" Россию (что, между прочим, не распространялось ни на Польшу, ни на Финляндию), поэтому поляки на верхах считали, что помощь белым идет против польских национальных интересов. Сознательное бездействие польской армии осенью 1919 года позволило большевикам снять лучшие войска с польского фронта и перебросить их на юг против генерала Деникина. С другой стороны, как замечает бывший начальник польского генерального штаба генерал Галлер,
"слишком быстрое поражение Деникина также было не в интересах Польши. Мы предпочитали, чтобы его сопротивление продолжалось, что-бы советские войска были прикованы к фронту на более продолжительное время. Само собой разумеется, что вопрос был не в оказании эффективной помощи Деникину, а в продлении его агонии".
Начальник польской академии генерального штаба генерал Кутржеба идет дальше:
"Когда обнаружилось, что Деникин не соглашался признавать независимость Польши (что было ложью, т. к. признание Деникиным независимости Польши было "безоговорочным и полным"), Пилсудский решил не помогать Деникину, а помочь Советам справиться с ним. В итоге польская армия неделями бездействовала, соблюдая якобы негласное перемирие, пока Советы вели операции против Деникина. Таким образом Пилсудский дал им возможность разбить Деникина". ("Польска Зброина", 7 мая 1937).
О предательстве Пилсудским Врангеля советские источники, не ставя точек над "и", говорят не менее красноречиво:
"...Опасность со стороны неразбитой врангельской армии возрастала в августе 1920 г. в огромной степени.. ('курсив мой. Л. С.) Нужно было разделаться с крымскими бело-гвардейцами, чтобы предупредить возможность расширения фронта на юге и продвижение врангелевцев к жизненным центрам страны. Внутреннее положение советской республики становилось все более напряженным, признаком чего являлись восстания во многих областях страны...
. Заключение мира с Польшей дало возможность сосредоточить все силы республики на врангелевском фронте, добиться его ликвидации и таким образом выйти из войны".

Пилсудскому приписывается фраза, что он "сел в один поезд с Лениным, но вышел раньше, на станции, называемой "Польша". Ленин же поехал дальше к мировой коммунистической революции. 19-летнее пребывание наследников Пилсудского на этой "станции" кончилось 17 сентября 1939 г., когда красная армия нанесла полякам предательский удар в спину под предлогом освобождения от "фашистского ига" белоруссов и западных украинцев. Совето-польские переговоры о мире "велись в строжайшей тайне" от польского народа и от западных союзников. Третья русская армия генерала Бредова, ожидавшая в Польше перевоза к Врангелю, вместо Крыма попала за колючую проволоку.
Это было предательством, не спасшим в конечном итоге Польшу и погубившим последний антибольшевистский бастион в Европейской России. Прекращение военных действий на польском фронте сразу сказалось в Крыму. Ударный лозунг "Все на Врангеля!" стал решительно проводиться в жизнь. Численное и огневое преимущество красных возросло в несколько раз, спешно подвозились резервы и военная техника. Сама природа ополчилась на белых: зимние холода начались гораздо раньше, и замерзли обычно не замерзавшие Сиваши. Это значительно облегчило атаки на Перекоп. 15-ая пехотная дивизия обошла Сиваши, сибиряки 30-ой дивизии наступали на Чонгарские переправы, 51-ая дивизия Блюхера атаковала Перекопский вал, буденновцы 10-ой и 2-ой конной армии вели наступательные бои с упорно сопротивлявшейся конницей белых. Тут же и бригада красных крусантов из Петрограда, и корабли Днепровской флотилии, и сербские и китайские части, и другие бойцы-интернационалисты.
Махно также решил помочь наступающим красным и повернул свои банды на тачанках против белых. "Это был последний грозный момент, - пишет в приказе по фронту Фрунзе, - решение тяжбы труда с капиталом. Вся Россия (бедная Россия!) смотрит на нас!"
ИСХОД

Приказ об эвакуации пришел внезапно. Как я слышал потом, корпусное начальство растерялось и только с помощью старших кадет смогло провести эвакуацию в порядке. Жизнь в Ялте догорала, но никаких волнений не было.
Подходили части конного корпуса генерала Барбовича, прикрывавшие отступление войск генерала Кутепова. Глядя на усталых, но бодрых и подтянутых кавалеристов с белыми гвардейскими поясами, трудно было поверить, что они только что проделали тяжелый арьергардный переход от Северной Таврии до Ялты. Никаких демонстраций против белых я не заметил. Крым один раз уже пережил советскую окупацию и знал, что это такое. Жители смотрели на нас с симпатией, одни женщины нас крестили, другие всхлипывали. Мое активное участие в эвакуации выразилось в том, что один раз я был назначен в городской патруль по пустеющим ялтинским улицам и раз поссорился с кадетами, бравшими на молу шинели из английских тюков, не успевших доехать до фронта. Ге-нерал Врангель приказал оставить это обмундирование нетронутым, чтобы оно помогло русским людям, вольно или невольво оказавшимся под красными знаменами, перенести необычно суровую зиму 1920-1921 г.

1-го ноября сводный Полтавско-Владикавказский корпус погрузился на плоскодонную шхуну "Хриси", совершавшую лишь местные рейсы. Когда мы отплывали, был безветренный и ясный вечер. На "Хриси" яблоку было негде упасть, - все было заполнено кадетами, персоналом и корпусными семьями. Первая рота расположилась на палубе, всматриваясь в постепенно исчезающие огоньки "нашего" Крыма, нашей России. По-моему, лучшее описание прощания c родной землей дал в своих воспоминаниях творец "чуда в Крыму" сам генерал Врангель
vrangel1 (20K) "Спустилась ночь. В темном небе ярко блистали звезды, искрилось море. Тускнели и умирали огни родного берега... Вот потух последний... Прощай, Родина!.."
Разлука с Россией больно сжимала сердце, но не было ощущения, что это навсегда. Была даже не надежда, а уверен-ность, что исход из Крыма не окончание, а только перерыв в вооруженной борьбе против большевистского зла, завладевшего нашей Родиной. На корме стройно зазвучали голоса:
кадеты всех корпусов любили и умели петь. Под темнеющим, уже не русским, небом неслись старые народные, военные и казачьи песни, сменявшиеся новыми добровольческими о том, как "смело мы в бой пойдем за Русь святую и как один прольем кровь молодую"; "Вспоили вы нас и вскормили России родные поля, и мы беззаветно любили тебя, Святой Руси земля".

Эта грусть и жертвенная готовность умереть, "сложить головы", "пролить кровь молодую" была типична для Движения, что интуитивно почувствовала большая поэтесса Марина Цветаева. Ее стихи, посвященные Белым до сих пор еще под запретом на нашей родине. Цветаева, не выдержав трудностей эмигрантской жизни и тоски по Родине вернулась в Советский Союз. Как и Владимир Маяковский, она стала задыхаться в "социалистическом раю". Оба они добровольно ушли из этого рая туда, где "несть болезни печали и воздыхания". Но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Стихи Марины Цветаевой рано или поздно дойдут до советских читателей и напомнят им правду Белого Движения.

 
                          ДОН
Белая гвардия, путь твой высок, Черному дулу - грудь и висок. Божье да белое твое дело, Белое тело твое - в песок... Не лебедей это в небе стая, Белогвардейская рать святая Белым видением тает, тает... Старого мира последний сон: Молодость - Доблесть -Вандея - Дон. Кто уцелел - умрет, кто мертв - воскреснет, И вот потомки, вспомнив старину, - Где были вы? вопрос как громом грянет. Ответ как громом грянет - На Дону! - Что делали? - Да принимали муки, Потом устали и легли на сон... И в словаре задумчивые внуки За словом "долг" - напишут слово ДОН.
М. Цветаева.

Что касается Крымской эпопеи, есть два интересных отклика из белого и красного стана. Первый - короткое стихотворение двадцатилетнего казачьего офицера Николая Туроверова:

 
           "Уходили мы из Крыма  
             Среди дыма и огня, 
             Я с кормы все время мимо 
             В своего стрелял коня.
     А он плыл, изнемогая, 
     За высокою кормой, 
     Все не веря, все не зная, 
     Что прощается со мной. 
                     Сколько раз одной могилы 
                     Ожидали мы в бою, 
                     Конь все плыл, теряя силы, 
                     Веря в преданность мою. 
   
       Мой денщик стрелял не мимо, 
       Покраснела лишь вода... 
       Уходящий берег Крыма 
       Я запомнил навсегда..."

На меня, тоже пережившего уход из Крыма, эти стихи Туроверова произвели более глубокое впечатление, чем самые лучшие шедевры мировой поэзии. Из большевистского лагеря на крымскую эпопею откликнулся бард коммунистической революции, всю свою жизнь и поэтический талант принесший в дар красному Молоху, Владимир Маяковский.
И откликнулся совершенно неожиданно. Как будто на мгновение исчезла трагическая черта, разделившая живое тело России на красных и белых:

 
   Наши наседали, 
                  крыли  
                      по трапам, 
    Кашею грузился 
                последний 
                     эшелон, 
    Хлопнув дверью 
             сухой, как рапорт, 
   Из штаба опустевшего 
                 вышел он.
   
    Глядя на ноги, 
                 шагом резким
    Шел Врангель 
               в черной 
                  черкеске.
    Город бросили. 
    На молу  
                голо.
    Лодка шестивесельная 
                    стоит у мола. 
    И над белым  
            тленом, 
                  как от пули падающей, 
     На оба колена 
                упал 
                  главнокомандующий. 
      Трижды землю поцеловавши,
                 трижды город 
                     перекрестил... 
       Под пулями 
                 в лодку прыгнул. - 
       
        Ваше Превосходительство, 
                       грести? 
         Грести...
 
В. Маяковский,   1926
 

Эти строки Маяковского были опубликованы лишь в первом сборнике его стихов в Москве и, насколько я знаю, больше в советских изданиях не появлялись. На фоне бурной коммунистических декламации Маяковского они - как белая роза принесенная из красного стана общей матери- России одним из ее обманутых сынов.
За один этот порыв - дань белым, навсегда сохранившим верность России, много грехов простится Владимиру Маяковскому...

После образцово проведенной Врангелем эвакуации Ленин не нашел ничего лучшего, как поручить чистку Крыма от белогвардейских и буржуазных элементов венгерскому палачу Бела Куну. Этот выбор еще раз показал презрение Ленина к своему народу и доверие к интернационалистам. Бела Кун рьяно взялся за приятное его коммунистическому сердцу по-ручение партии. Под его умелым руководством красный террор в Крыму разбушевался вовсю. Незадачливый венгерский диктатор вымещал на страдальческой русской интеллигенции и мирных крымских татарах злость после своего поражения в Венгрии в 1919 г., когда венгерские патриоты под командой адмирала Хорти положили конец его четырехмесячной диктатуре.
Бела Кун сбежал в Москву, где верной службой он усердно зарабатывал свой партийный кусок хлеба с маслом, угождая Ленину и Сталину. Венгерские и советские коммунисты не забыли провала венгерского эксперимента. После окончания Второй мировой войны они тщетно добивались от американцев выдачи им на суд и расправу адмирала Хорти. Погубленные Бела Куном в Крыму многие тысячи невинных русских жизней не помогли ему. Историческая Немезида ска-зала свое слово. Палач Крыма был расстрелян всероссийским палачем Сталиным как "безродный космополит", каковым Бела Кун и был.

Л. В. Сердаковский.


У ХОРТИ В БУДАПЕШТЕ ( КП № 27, 1981)

В Белграде меня ждали вести от генерала Туркула. Он с семьей был спешно вывезен из Вены доктором Л., то есть, фактически немцами, в Будапешт, где безуспешно пытался связаться с венгерскими верхами. Он вызывал меня в Будапешт и сообщал, что венгерская виза будет для меня получена через того же д-р. Л.. Я категорически отказался.
Приехать в Будапешт по немецкой линии значило провалить всякую возможность контакта на верхах, ибо естественно что никакой венгерский государственный деятель не станет серьезно разговаривать с человеком находящимся на службе у немцев.
Поэтому я поехал к венгерскому поверенному в делах в Белграде, с которым был знаком и рассказал ему почему я хочу ехать в Будапешт. Добродушный толстяк, долго служивший консулом в Белграде, говоривший по-сербски и знавший всю обстановку на Балканах был настроен очень пессимистически.
«Поздно. Ни мой адмирал, ни Ваши белые генералы, ничего не смогут сделать. Восточную Европу ждёт рабство худшее, чем нашествие гунов»,
говорил он, но все-таки венгерскую визу дал. По своей инициативе он написал рекомендательное письмо своему сослуживцу в дни молодости заместителю министра иностранных дел д- ру Санта Миклоши. Так как Венгерский премьер-министр Калай был и министром иностранных дел, то Санта Миклоши фактически управлял его министерством.

Разрешение от немецких военных властей я быстро получил благодаря полковнику Кохутеку. Я также вез письмо от Лётича главе сербского меньшинства в венгерском парламенте д-ру Поповичу. Культурный и образованный Попович оказался пессимистом. Он считал, что все эти попытки воздействовать на финнов и венгров, а через них на Гитлера гроша медного не стоят. Поздно. Надо спешно установить контакт и вести переговоры с побеждающей стороной, то есть с американцами и англичанами.
На мои возражения, что это невозможно делать в стране, находящейся под немецкой оккупацией он отмахивался и продолжал твердить своё. Это была битая карта.

Как-то, прогуливаясь по городу ген. Туркул заговорил о д-ре Л„ Я ему откровенно сказал, что не могу понять каким образом д-р Л. добывает сверх-секретные планы высшего командования РККА, которые так ценятся немцами. Генерал Туркул объяснил, видимо со слов д-р Л., что во многих подразделениях советской службы связи сидят мобилизованные молодые карпатороссы его бывшие ученики по обществу «Сокол» и передают д-ру Л. эти сведения по коротким волнам. Он их воспитывал там в русском национальном и антисоветском духе, что между прочим подтверждали мне уже в Вашингтоне некоторые карпатороссы. Да, но как они получают эти данные?
Туркул ответил, что не знает технических подробностей и не спрашивал Л. о них.
У нас своего контр-разведывательного аппарата нет и приходится полагаться на немцев.
А у них двойная контр-разведка и между Абвером и СС идёт такая борьба чтобы заполучить д-р Л. к себе, что неоднократно их споры доходили до Гитлера. Когда я не удовлетворился и этим объяснением, Туркул меня прямо спросил, считаю ли я Л. тайным советским агентом, дурачущим немцев? Я ответил, что нет, не считаю, но не исключаю такую возможность.

Будапешт меня очаровал. Дунай делил город на Буда и Пешт. Красивые мосты, чудные здания парламента и королевского дворца, обилие — по сравнению с полу-голодающим Белградом и сидящим на пайке военного времени Берлином, продуктов, пирожные, торты и конфеты в кондитерских, хорошо одетая толпа, среди которых мелькали еврейские лица, создавало иллюзию мирного времени. Бич современной войны •— воздушные налёты, казались в Будаеште детской игрушкой по сравнению с английским и, осовенно американскими бомбёжками.
Прилетали только советчики и бомбили редко и не метко. Разница между советскими и англо-американскими воздушными силами была громадная.

Генерал Туркул устроил меня у отсутствующего д-ра Ланга. Это была типичная буржуазная квартира, хорошо обставленная, и уютная. Но странное дело; я чувствовал себя в ней как на неприятельской территории; как в окружении злых духов. Оккультисты бы сказали, что там был плохой астрал, присутствие угрожающей опасности.

Первым делом я пошёл в Министерство Иностранных Дел. Д- р Санта Миклоши принял меня очень приветливо: письмо из венгерской миссии в Белграде помогло. Он сказал, что Регента адмирала Хорти сейчас в Будапеште нет. Надо сделать визит его сыну Николаю Хорти, который числится по Министерству иностранных дел и может быть полезен в наших начинаниях, которым он Санта Миклоши вполне сочувствует. Он сам позвонит Хорти и на днях генерал Туркул и я получим приглашение во дворец. Когда я уже собирался уходить Санта Миклоши как будто невзначай спросил:
«А что Вы и князь Багратион одно и тоже, одна и та же группа?»
Я ответил утвердительно и откланялся. Когда я рассказал генералу Туркулу об этом визите произошел взрыв. Зачем я сказал, что я и Багратион одно и тоже. Я ведь знал, что ссылка на Багратиона не только не помогла, может быть даже и провалила миссию Л. Г. Романова вызванного в Будапешт для устройства генералом из Парижа свидания с Хорти.
Я стоял на своём. Я всегда считал, что если есть малейшая возможность говорить правду, то никогда не надо прибегать ко лжи. Ложь может выглядеть полезной на какой-то короткий срок, как сербы говорят «у лжи короткие ноги», но в конце концов она всё равно обернется бумерангом. Говорить правду это не только придерживаться некой отвлечённой нравственной нормы, но и руководствоваться практической целесообразностью. Так и в личной и в деловой жизни: быть честным не только морально, но и выгодно.
У англосаксонцев есть хорошая пословица: честность—-наилучшая политика.

•• Представление, что язык дан дипломатам для того, чтобы скрывать свои мысли и тем, в конечном итоге, не оправдало себя раньше и тем паче не оправдывает себя сейчас.

Со времён Венского Конгресса дипломатические методы расширились, изменились, но далеко не к лучшему. Вместо официальных и неофициальных, но определённых сообщений, с легкой руки поклонника и неудачного последователя австрийского канцлера горе-дипломата Генри Киссинджера упор стал делаться на вспомогательный способ — сигнализацию. До сведения противной стороны доводятся разными путями слухи, намёки, далеко идущие предложения, часто противоречащие официальной политике — догадайся мол, сама. Посылаются частные лица, не имеющие никакой ответственности, но фактически правильно выражающие подлинные намерения правителей, чем декларации президентов и министров иностранных дел. По немецкой пословице — зачем так просто, когда можно сделать гораздо сложнее. Более целеустремленная изобретательная и циничная сторона всегда имеет в этой игре преимущество, особенно советская власть имеющая громадный опыт дезинформации: за подрывную деятельность иностранных компартий отвечает не советское правительство, а Коминтерн (Коминформ и т. д.) Советское правительство и коминформ — разные институции.

Приглашение во дворец не приходило, ген. Туркул нервничал и упрекал в неудаче меня. Вдруг в один прекрасный день подъезжает мотоциклист в форме: приглашение во дворец генералу и мне на 20 марта. У нас обоих отлегло от сердца. Но радоваться было преждевременно.
Накануне нашей аудиенции у Хорти германские войска вошли в Будапешт. Правительство Калая было свергнуто и власть перешла к немногозначительной фашистской партии, регент Хорти арестован немцами. Что нам делать? Туркул решил, что внутренние венгерские дела нас не касаются и раз мы приглашены во дворец мы должны идти.
Снаружи и внутри дворца была усиленная охрана и сновали какие-то люди в штатском, вероятно агенты новой власти и гестапо. Мы вошли с таким независимым видом, что никто не спросил наших документов, видимо предполагая что мы какие-то важные лица. Дойдя до внутренних палат мы сказали дежурному лакею, что у нас аудиенция у министра Хорти в 11 ч. утра. Через несколько минут появился встревоженный хозяин.
Когда ген. Туркул назвал себя и представил меня тревога на лица Хорти сменилась удивлением.
«Это просто невероятно» сказал он — «как вы проникли во дворец? Ведь я, как и мой отец и все правительство находимся под арестом».
Туркул рассказал ему о нашем торжественном шествии среди десятков всяких вооруженных и невооруженных людей во внутреннем дворе замка.
«Мы не могли не откликнуться на Ваше любезное приглашение», закончил Туркул. Хорти долго смеялся и сказал:
«Так могли поступить только офицеры Русской Императорской Армии».
Что касалось меня это был незаслуженным комплиментом. Когда мы кратко объяснили цель нашего визита, Хорти сказал, что он, как и его отец, — полностью разделяют наше беспокойство и готовы были бы всячески помочь, но сейчас они превратились из союзников в пленников и ничего сделать не могут. Да и до переворота положение было безнадёжное. Его отец пытался переубедить Гитлера, но без всякого успеха. Гитлер не хочет никого слушать. И Германия, и Венгрия, и вся восточная Европа обречены.
Были надежды на англичан и американцев, но и из этого ничего не вышло. Мы тепло распрощались с Хорти и так же не спеша направились к выходу. Нас не остановили, но провожали подозрительными взглядами.

Благополучное завершение нашего визита действительно было редкой удачей. Но лиха беда начало. Я решил зайти в министерство иностранных дел и поблагодарить д-р Санта-Миклоши за его любезное содействие, которое ни к чему не привело по причинам от него не зависящим.
В министерстве полный беспорядок: сновали какие то люди, на полу на столах лежали кипы бумаг. Санта-Миклоши видимо готовясь к сдаче должности и вероятно к аресту — разбирал документы. Когда я сказал ему, что зашел только поблагодарить его и попращаться, он встал и крепко пожал мою руку.
Выслушав рассказ как мы с Туркулом проникли во дворец к Хорти, Сан-Миклоши печально улыбнулся, махнул рукой и сказал:
«С момента переворота рискнул зайти ко мне в министерство только один человек и тот оказался русским».
Будапешт резко изменился за каких-нибудь два-три дня. Обилие продуктов, как будто сдуло ветром, толпа стала меньше и еврейских лиц в ней больше не было Всюду чувствовалась озабоченность. Немцы держали себя корректно: ведь они вопреки всем правилам войны заняли не столицу врага, а столицу союзника.
Л. В. Сердаковский



ГЛАВА 2. — КАДЕТСКИЕ ГОДЫ

Оба брата моей матери кончили Тифлисский кадетский корпус, и, конечно, я всей душой рвался туда же. Моя мать была категорически против этого. Она считала, что военная карьера не дает материального обеспечения, в чем она убедилась на примере своего отца, братьев и мужа. Но я, девяти лет отроду, проявил твердость характера: только корпус! Отец не поддержал мою мать, и она махнула рукой — пусть идет!

За три недели до экзамена на моих глазах на Головинском проспекте автомобиль раздавил моего пса Тузика. Это, вероятно, поразит западных горе-специалистов по русским делам: в 1914 году в отсталой России в каком-то азиатском Тифлисе вместо верблюдов и ишаков по улицам уже бегали автомобили и даже давили собак! Отец сразу же повел меня в ближайшую кондитерскую Науменко, где я ел мороженое, поливая его горькими слезами.

Из-за этого первого детского горя я выдержал вступительные экзамены только удовлетворительно. Для поступления в Тифлисский корпус, обслуживавший большой Кавказский военный округ, этого было недостаточно. Было предложено три других корпуса в центре России, из которых мои родители выбрали Вольский, как ближайший к Тифлису.

Это был трагический 1914 год. Объявление войны застало нас в сердце Кабарды, Нальчике. Съехались три сестры — все офицерские жены — Тамара Думбадзе из далекого Омска, Елена Нижарадзе из Царицына и Нина из Тифлиса. Летние каникулы были скомканы. Мы все поехали в Тифлис чтобы попрощаться с дядей Ираклием, уходившим на фронт со своими гренадерами. Для отцовской родии война началась трагически: в первом же бою был убит мой двоюродный брат Дионисий, только что произведенный в офицеры. Ровно за 10 лет до этого в самом начале русско-японской войны был убит его отец — пехотный офицер.

Попрощавшись с родственниками, уезжавшими в Действующую Армию, отец, мать и я выехали в далекий неведомый Вольск. Разлука с Кавказом воспринималась тогда мною как большое огорчение. Потом я понял, что это была удача, давшая мне возможность пожить на берегах великой русской реки, столь отличной от кавказских Куры, Арагвы и Терека. Я испытал суровую русскую зиму и очарование постепенно расцветающей русской весны, познакомился со среднерусской природой и архитектурой и воочию убедился, как велика и разнообразна была Россия. Без этого мое представление о России ограничилось бы Кавказом и Крымом, драгоценными, но не типичными жемчужинами в короне Российской Империи.

Вольск оказался маленьким уездным городом, еще более провинциальным, чем Владикавказ. Известен он был лишь красивым видом на Волгу, печенежскими курганами, в которых прятались когда- то пугачевцы, и окрестными монастырями.

В городе было много церквей и несколько совсем не внушительных присутственных мест. Высоких домов я не помню даже в центре. Была тут еще одна весьма сомнительная достопримечательность: Вольск послал своим представителем в Государственную Думу А. Ф. Керенского. На весь город было два генерала: директор кадетского корпуса и мой отец, который недолго выдержал в этой провинциальной тишине и укатил в Москву. Я жил в корпусе и только по праздникам приходил в отпуск к матери, поселившейся в маленьком, но очень уютном и теплом деревянном домике. Всю первую ночь будущий вояка проплакал.

Утром проснулся от страшного грохота: барабанщик выбивал подъем над моей головой. Было темно и холодно. Когда мать на следующий день пришла навестить меня, я, глотая слезы и забыв о своих настойчивых приставаниях «Хочу в корпус!», просил ее сейчас же взять меня домой. Мать всполошилась и собралась идти к директору.
Дежурный офицер, воспитатель уговорил ее подождать, уверяя, что именно такие малыши «маменькины сынки» потом становятся хороши- ми кадетами. И действительно, я скоро привык к кадетской жизни и навсегда полюбил эти замечательные русские учебные заведения.
Вольский корпус незадолго до моего поступления был переформирован из «исправительной школы» в обыкновенный кадетский корпус. От прошлого осталась только строгая дисциплина и желтый погон. Отношение воспитателей и преподавателей было, как и в других корпусах. Они не ограничивались формальным выполнением своих обязанностей, а старались подготовить нас к высокому офицерскому служению. Как они это делали, показывает случай, происшедший со мной.
Я шел с матерью по улице и встретился с офицером в неизвестной мне форме Я не знал, нужно ли его приветствовать и прошел мимо.
На вечерних занятиях наш отделенный офицер-воспитатель задал нам два вопроса: первый — как надо относиться к человеку в несчастье? Ответ ясен: внимательнее, чем обычно. Второй вопрос: какое самое большое несчастье для офицера? Для нас, сыновей офицеров, ответ тоже был ясен: попасть в плен к неприятелю.
«Правильно», — сказал воспитатель, — а вот вчера я видел, как Сердаковский не отдал чести пленному турецкому майору, то есть офицеру, попавшему в несчастье, (в Вольске были поселены пленные турецкие офицеры), к которому надо было бы быть вдвойне внимательным.
Ты понял?»
— «Так точно, понял!
» И запомнил на всю жизнь.

Я думаю, что русские кадетские корпуса были лучшей средней учебной школой в мире. Громадная заслуга в этом принадлежит царственному поэту, писавшему под скромными инициалами К. Р.
Великий Князь Константин Константинович, генерал-инспектор военных учебных заведений, был широко образованным и отзывчивым человеком, знатоком и ценителем русской литературы, поэтом и драматургом, написавшим «Царя Иудейского». Очень любил молодежь. Благодаря своей романовской памяти, Великий Князь запоминал всех кадет, которых встречал, помнил их фамилии, корпуса, в какие училища и полки они выходили. Кадеты его обожали, а малыши старались незаметно срезать пуговицы с его сюртука и пальто себе на память.

Память о К. Р. бережно хранится всеми бывшими кадетами, «последними могиканами», которые твердо верят, что рано или поздно им на смену придет в России новое поколение кадет «суворовцев».
В гражданскую войну белых часто называли «кадетами», совмещая представление о мальчишках в погонах, дравшихся против «вооруженного авангарда мирового пролетариата», красной армии, с сокращенным названием буржуазной партии конституционных демократов.

Стремясь использовать историческое и культурное наследие ненавидимого ими царского режима, большевики в своих политических целях создали по примеру кадетских корпусов суворовские и нахимовские училища. Форма была у них совсем такая же, за исключением звезды, серпа и молота, заменивших корону и двуглавого орла. В старых корпусах никакой политграмоты не было, а в новых училищах настойчиво вбивался марксизм-ленинизм. В этом противоестественном сочетании сказалась вся ложь и цинизм КПСС. С одной стороны великий русский полководец Суворов, глубоко верующий человек и русский патриот с его «С нами Бог, мы русские!», с другой — безбожники и ненавистники России Маркс и Энгельс, считавшие славянство удобрением для немецкой расы.
Живи Суворов, Кутузов и Нахимов в дни октября, они были бы расстреляны как «золотопогонники». А потомки убийц царских генералов и адмиралов кощунственно используют их имена для укрепления своей марксистской диктатуры в России. Обмануть можно один- два раза, но обманывать бесконечно — нельзя. Советская молодежь — будущее страны, как всякая молодежь — чутка к фальши и лжи. Рано или поздно ей придется сделать выбор между Марксом и Энгельсом, с одной стороны, и своими шефами Суворовым и Нахимовым — с другой.
Можно не сомневаться, что молодежь выберет Суворова, а не Маркса, и тому есть доказательства. В 1960-х годах в советских вооруженных силах возникла оппозиционная «Кадетская лига», созданная бывшими суворовцами. Название «кадетская» было принято, чтобы подчеркнуть преемственность суворовцев и нахимовцев от царских кадетских корпусов. По словам одного из его участников, сила этого движения была в дружбе и доверии друг к другу, в стремлении быть полезным России и в понимании ложности коммунизма. Члены «Лиги» подвергаются постоянным репрессиям, но дух ее жив. Известно, что с ослаблением настоящей или воображаемой угрозы Советскому Союзу извне патриотическая пропаганда временно сдается в архив.
В советской печати появились руководящие статьи против ношения царских орденов, о которых вдруг вспомнили, когда немцы стали подходить к Москве, и о разнице между советскими училищами и старыми кадетскими корпусами. Другая, мол, идеология, разные цели, разный классовый состав и т. д. Я думаю, что поздно. В минуту опасности пришлось выпустить на свободу духов славного русского прошлого, начиная от Св. Князя Александра Невского до генерала Драгомирова. Но загнать их обратно в ящик Пандоры будет гораздо труднее. В критический момент русская военная молодежь — настоящие и бывшие суворовцы и нахимовцы вспомнят, чьи имена они носят и к чему это их обязывает.

С переходом во второй класс я был переведен в Тифлисский корпус. После Вольска Тифлис показался мне столицей. Война тут ощущалась мало: появилось больше военных в новой защитной форме.
Как-то в субботу, идя с одноклассниками из корпуса домой, я встретил отца. Желая похвастаться, я скорчил рожу. Отец остановился и сказал:
«Возвращайся в корпус и доложи, что не умеешь становиться во фронт». Делать было нечего, я вернулся в корпус.
«Ты знаешь этого генерала?» — спросил дежурный офицер.
«Так точно, знаю».
— «Как его фамилия?»

Я молчу, но... все-таки пришлось сказать. Дежурный распек меня и оставил без отпуска. Но и отцу досталось от моей матери, когда она узнала причину моего опоздания. Мы, одиннадцатилетние мальчишки, были очень горды своей кадетской формой и родством, по словам К. Р., с «великой военной семьей». Это чувствовалось во всем.
В театре, во время антракта мой отец, старый генерал, и я, кадет 2-го класса, стояли рядом, т. к. в антрактах военным сидеть не полагалось. Эта традиция пошла из Петербурга, где в театрах бывал Государь. А какое чувство национальной гордости и воинского единства вызывали звуки русского национального гимна «Боже Царя храни», этого музыкального шедевра!

Уже тогда у меня зародился живой интерес к политике. Помню, как отец и его друзья, такие же отставные генералы, обсуждали поражение 2-ой армии генерала Самсонова. Огорчение было общим, но никому не приходило в голову, что это якобы предрешило исход войны. Было ясно, что это жертва для спасения союзной Франции, большая, но местная, неудача на одном фронте, в то время, как на других — австрийском и кавказском — были победы.

Жизнь в корпусе шла своим чередом. Появились новые воспитатели из раненых офицеров. Один из них не очень подходил для этой роли, но магический белый крест на его груди — орден Св. Георгия — с лихвой окупал его светские недостатки. Однажды он крикнул перед построенной третьей "стой:
«Эй, жирнай, выйди из строя!»
«Жирнай» — правнук светлейшего князя Барятинского, победителя Шамиля и личного друга Императора Александра Второго, неповоротливый и невозмутимый толстяк, неуклюже потоптался и вышел из строя. Инцидент был исчерпан.

Кадеты внимательно следили за ходом войны. В младших классах собирали портреты союзников: английского короля Георга Пятого, двоюродного брата нашего Государя. Они были очень похожи друг на друга. (Знаменитый знаток отечественной истории и великий советский государственный деятель Никита Хрущев был поражен, увидев, что в кабинете английского премьер-министра висит портрет Государя Николая Второго. Антони Идеи объяснил высокому советскому гостю, что это портрет не русского Императора, а его двоюродного брата, английского короля Георга). Кадеты охотились за портретами французского президента Пуанкарэ с лентой и звездой на фраке, сербского короля Петра и черногорского короля Николая. Исторический штрих: когда, в то время еще князь Николай Черногорский приезжал в Россию, Император Александр Третий провозгласил за него тост как за «единственного друга России». Особенно популярны были бельгийский король Альберт и сербский престолонаследник Александр. Кадеты первой роты волновались, что из-за нашей скорой победы они не успеют попасть в действующую армию. На мраморной доске появились фамилии георгиевских кавалеров — бывших тифлисских кадет. Среди них был наш родственник князь Коци Нижарадзе. Он командовал, если не ошибаюсь, 82-ым пехотным Дагестанским полком. Его солдаты подобрали на поле боя маленькую девочку, турчанку, которую полк удочерил. Она была крещена Александрой в честь Императрицы и получила фамилию по полку — Дагестанская. Я ее видел потом в Тифлисе, где она никак не могла освоиться в гостинных, но по-русски уже болтала.

В тифлисском корпусе было воистину смешение языков — Абашидзе, Азери, Ахвледиани, Балбашевский, Барнов, Бебутов... и так до Якунина, — список моего отделения, который я не забыл за 65 лет. Почти в каждом классе были персы, включая принцев династии Каджар. Поначалу им было трудно с русским языком, но их тянули изо всех сил, и начальство, и товарищи-кадеты. Пребывание в русских корпусах и училищах делало персов, сиамцев и других иностранцев друзьями России. Это была дальновидная политика царского правительства.
Я дружил с Турабом Азери, сыном персидского генерального консула, потом окончившим знаменитый французский Сен- Сир.
Для неправославных посещение церковных служб было необязательно, но многие ходили добровольно. Службы были короткие, «строевые», пел свой кадетский хор. 8-го ноября, в день корпусного праздника, на Св. Михаила, приезжал епархиальный архиерей со своим хором, и тогда происходило соревнование между певчими. 14 января, в день Св. Нины, просветительницы Грузии, устраивался бал в Заведении Св. Нины — тифлисском втором институте «благородных девиц».
Приглашались туда старшие кадеты. Мне удалось побывать на этом балу только раз, и то фуксом.

ГЛАВА 4 — ФЕВРАЛЬСКИЕ ЦВЕТОЧКИ И ОКТЯБРЬСКИЕ ЯГОДЫ

В Тифлисе революция подкралась как-то незаметно. На улицах исчезли городовые, кое-где появились красные флаги. Неприятное впечатление производили войска, марширующие с этими флагами. Играли «Марсельезу», — до «Интернационала» докатились позже.
Никакого энтузиазма среди населения я не заметил, но, конечно, наблюдения 13- тилетнего мальчика были ограничены. Новый Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич выехал из Тифлиса в Ставку, но Временное Правительство не допустило его к должности и немедленно уволило.

Это была одна из самых больших ошибок февральских умников: Николай Николаевич был популярен в армии, особенно среди солдатской массы («не любит генералов») и своим авторитетом мог бы остановить начавшийся развал.
Мне особенно запомнился день, когда пришло известие об отречении Государя. Корпус с оркестром на правом фланге был построен в парадном зале. Директор корпуса генерал-лейтенант С. С. Дурново кратко сказал об отречении и закончил так:
«А теперь в последний раз за здравие Его Императорского Величества Государя Императора — ура!» Грянул, гимн и такое «ура», какого я никогда в жизни не слышал. Мы кричали до хрипоты, и офицеры-воспитатели не могли нас остановить. Почти у всех на глазах были слезы. В своих монархических чувствах тифлисские кадеты не были исключением. То же самое было и в других корпусах. В Одесском корпусе кадеты сожгли красный флаг и промаршировали по городу с обугленным древком, что привело к серьезным осложнениям.

Показательный случай рассказывает генерал Позднышев: «Синий императорский поезд шел без задержек, держа направление на Оршу, Смоленск, Вязьму, Царское Село. Все было мирно и спокойно, как всегда... На больших станциях царский поезд встречали и провожали местные власти... Подходя к одной из маленьких станций, поезд сильно замедлил ход. Вдали на платформе стояло множество людей. Вдруг, как огневая искра, прорезая мглу, донеслись звуки «Боже Царя храни». Как будто теплая радостно-дрожащая волна заполнила души человеческие. Свита бросилась к окнам. Пехотный полк шел на фронт. Часть рот стояла в строю, другие бежали вдоль царского вагона и кричали исступленно- восторженно: ура, ура, ура!.. .»

Дома настроение было скептическим. Большинство родственников и знакомых считало, что устраивать революцию во время тяжелой войны с внешним врагом и, буквально, накануне победы — безумие. В корпусе революция обрадовала лишь нашего ротного каптенармуса, не долюбливавшего «дворянчиков». Было приказано снять с погон вензеля нашего шефа Великого Князя Михаила Николаевича, бывшего Наместника на Кавказе, где его любили и помнили.
Характерна была реакция кадет: вензеля сняли, но кто мог доставал накладные офицерские «М» с короной и цеплял на погоны. Было отменено титулование «Ваше Превосходительство и было приказано называть директора корпуса «господин генерал», а инспектора, старого и заслуженного действительного советника — «господин инспектор». Хорошо еще, что не «товарищ!» Было также отменено становиться во фронт.
Отдавая дань говорильному недержанию, было приказано выбрать двух представителей от класса. У нас выбрали недавно переведенного из России второгодника, невозмутимого Хака Михтулинского и меня. В чем именно состояли наши обязанности — не знали ни мы сами, ни начальство. За все время мы имели только один деловой разговор с кем- то из преподавателей, и это все. Выбирали ли своих представителей малыши третьей роты — не помню.

Октябрьский переворот был воспринят в Закавказье как узурпаторский акт, грозящий политическим и экономическим хаосом, и вызвал спешное образование Закавказского комиссариата, вскоре распавшегося па Грузинскую, Азербайджанскую и Армянскую республики. Ни о каком отделении от России не было речи; это была санитарная мера временного отрыва от центра анархии. Кавказский комиссариат и его наследники — республики считали себя не самостоятельными государствами, а членами Российской Федерации. Ни одна из грузинских партий об отделении от России не заикалась. Их азербайджанские и армянские товарищи повторяли слова Гегечкори, что считают Закавказье только «частью России». Сепаратистские и антирусские настроения обозначились позже, уже в эмиграции.

Эти влияния имеют свою историю: сначала они поддерживались Австрией, потом Польшей, затем частично англичанами и, наконец, Германией. Позиция Соединенных Штатов в русском вопросе была ясной и твердой. Государственный Секретарь Роберт Лансинг писал в 1918 году, что Америка «сделает все возможное, чтобы защитить интересы России ...
В начале войны ни одна армия по духу не могла сравниться с русской; только благодаря преданности армии был преодолен недостаток артиллерийского снабжения. Россия выполнила свой долг великой державы, положив начало победы над Германией. Русский народ заслужил право рассчитывать на помощь в его попытках самому распоряжаться своими собственными делами... Мы должны твердо стать против анархии, классовой тирании и большевистского террора...»

Из разговоров старших мне особенно запомнился спор между Николаем Думбадзе — одним из четырех братьев-генералов, о которых шутя говорили, что на них держится Российская Империя, — с видным грузином большевиком Цхакая. Неискушенный в политике генерал говорил мало, но толково, а Цхакая сыпал цитатами, именами и цифрами и доказывал неизбежность конечной победы коммунизма. Это был мой первый урок политграмоты.

Порча русско-грузинских отношений затронула и мою семью. К нам приехала из Царицына сестра моей матери княгиня Елена Нижарадзе с двумя сыновьями и дочерью. Ее муж поехал дальше з Баку. где ему было предложено штаб-офицерское место в новой азербайджанской армии. Там не хватало своих офицеров, и военный министр, царский генерал Мехмандаров набирал офицеров-грузин. Пережив в Царицыне ужасы красного террора и экономическую анархию, Нижарадзе попали в свободную Грузию, у младших Нижарадзе, не знавших ни слова по- грузински, грузинский шовинизм, которого они не чувствовали, живя в мирное время в России. Я же как кадет и кавказец отталкивался от растущего в Грузии местного шовинизма и тянулся к обще-российскому единству, декларированному в лозунге Добровольческой Армии «За единую и неделимую Россию».

Много желчи и чернил было пролито противниками «единой». А вот совершенно такая же формула принята в присяге флагу Соединенных Штатов.
Вместо обычной мальчишеской пикировки «кадеты — гимназисты» между мной и моим кузеном начались стычки по национальному признаку — «ваши бояре и холопы», «ваши князья и кинтошки».
Грузинские князья часто бывали темой для острот. Раз в Париже в присутствии князя Дадиани кто-то из русских сострил, что если у грузина есть пять баранов и сам шестой, то он уже и князь.
«Это не всегда так, — сказал Дадиани, — я знаю одного грузина, у которого 180 миллионов баранов, а он все-таки не князь».

В Тифлисе появились германские войска. Это было гораздо лучше турок, но все-таки немцы были врагами. В других частях России они приносили с собой освобождение от большевистского террора и порядок, и поэтому это забывалось. В Грузии порядок был и без них. Грузинское правительство, лавируя в сложной международной обстановке, старалось задобрить немцев. Немцев сменили англичане, и шотландские юбки стали объектом шуток тифлисских кинто. С англичанами, как с союзниками России, кадеты пытались объединиться, но мешало незнание языка.
Первая годовщина независимости Грузии была отмечена торжественным парадом. В длинной процессии шли красивейшие девушки и юноши всех частей Грузии, Особо выделялись пшаты и хевсуры в рыцарских доспехах времен крестоносцев. Эти два маленьких племени были потомками западных рыцарей 4-го крестового похода, не дошедших до Святой Земли и вместо Иерусалима взявших в 1204 году Константинополь. Контратака Алексея Комнена отрезала часть крестоносцев от выхода в Мраморное море. Рыцари осели на черноморском побережье Кавказа, смешались с местным населением, и их правнуки сохранили доспехи 13-го века. В первой колеснице ехала красавица Нина Утнелова, изображавшая Грузию.
Странная вещь человеческая память: сколько фамилий забыто, а эта случайная осталась, запомнилась, как и фамилия примабалерины тифлисской оперы Бауерзакс и балетмейстера Вакарец, которых я видел только на сцене казенного театра, и то редко.
Во второй колеснице во всем красном восседала Революция. К моему возмущению она оказалась моей кузиной Муней, не посмевшей сказать об этом дома.
Изображай она что-либо другое, никто бы ее не попрекнул, но княжна Нижарадзе в роли Революции — неприлично!

Вскоре Нижарадзе переехали в Баку, и весной 1919 года я поехал их проведать. Политически между Тифлисом и Баку была большая разница.
В Грузии чувствовался порядок и некоторая, явно временная, но все же устойчивость. В Азербайджане, имевшем гораздо меньше своей интеллигенции и офицерства, было неспокойно. Ощущалась близость турок, заинтересованных как в бакинской нефти, так и в своих мусульманских соседях.
Большую тревогу вызывало другое, еще более опасное соседство: русские большевики, всячески подстрекавшие бакинский пролетариат и обострявшие национальные противоречия.
Азербайджан жил под знаком политических событий: религиозные чувства уступали место политическим страстям. Одним из моих ярких детских впечатлений была мусульманская процессия в Баку, куда мы приехали в гости. Шла громадная полуголая толпа мусульман-шиитов. Под клики «шах-сэй-вахсэй» люди били себя цепями и кололи кинжалами, кровь текла на тротуар. Не было ни полиции, ни зрителей: европейцам рекомендовалось сидеть дома с запертыми дверями. Это была настоящая Азия. В Грузии было тоже не легко, но надо отдать справедливость грузинской социал-демократии, правившей страной в короткий период ее самостоятельности. За исключением ошибочной политики по отношению к Добровольческой Армии и чрезмерного доверия к обещаниям их европейских товарищей по Второму Интернационалу, грузинские меньшевики проявили государственную зрелость и распорядительность в исключительно тяжелых условиях.
Когда начался распад Кавказского фронта, и солдатские массы, потерявшие всякий воинский вид, потекли на север, домой, грузинское правительство направляло до отказа набитые эшелоны на Баладжары в обход Тифлиса. Этот маневр сохранил столицу Грузии. Председатель грузинского правительства Ной Жордания имел полное основание заявить, что «наша политика спасла нас от разгрома самовольно снявшихся с фронта полков», что «мы избежали гражданской войны, уберегли себя от внешних авантюр, удержали все завоевания революции ...».
Сакраментальное упоминание о «завоеваниях революции» было обязательным ритуалом всех смутных времен.
Деникинские войска очистили от большевиков Северный Кавказ, и бело-сине-красный флаг сменил серп и молот на северных границах Грузии. Надо было налаживать отношения с новыми соседями, официальным представителем которых приехал в Тифлис генерал Баратов. Это был удачный выбор. Баратов был осетин; прекрасный офицер генерального штаба, знавший и любивший свой родной Кавказ, где его считали своим. Он отбывал ценз генерального штаба в Северском драгунском полку, приняв на год первый эскадрон от моего отца. В Первую мировую войну Баратов командовал экспедиционным корпусом в Персии, в который входила Кавказская кавалерийская дивизия. Получив приказ связаться с английскими войсками в Месопотамии, на которых сильно наседали турки, Баратов отправил туда казачий отряд сотника Гамалея. Казаки проделали труднейший переход через безводную пустыню, и связь с англичанами была установлена. Это было сенсацией, прославившей Баратова.
Советское правительство сразу учло опасность его пребывания, как представителя Добровольческой Армии в грузинской столице и приняло соответствующие меры. Местные большевики бросили в экипаж Баратова бомбу на Верийском спуске. Генерал остался жив, но ему пришлось спешно ампутировать ногу. По желанию отца я навестил генерала в военной больнице и был поражен его бодростью. Но своей миссии — примирения Грузии с белым командованием он физически выполнить не мог.
Его заменил нижегородский драгун полковник Ден. Ден хорошо знал Тифлис и грузин, но не имел такого авторитета и связей как Баратов.

В эмиграции Баратов создал Союз русских военных инвалидов и развил кипучую деятельность по сбору пожертвований. Маленького хромого генерала в черкеске с орденом Св. Георгия знала вся Зарубежная Русь и ее иностранные друзья. Баратов умел находить и поддерживать нужные связи с «сильными мира сего».
Кажется в 1924 г. я пришел к Баратовым на 1-ый день Пасхи. Генерал куда-то торопился. Он внимательно осмотрел меня с головы до ног — я был еще в военной форме — и сказал:
«Сырную пасху попробуешь потом, а сейчас. поедешь со мной к Патриарху Димитрию. Мне сообщили, что там будет Король Александр».
Тут опытный стратег сделав тактическую ошибку: вместо того, чтобы нанять такси». мы поехали на трамвае. И когда, наконец, доплелись до резиденции Патриарха, было поздно: Король уже уехал.
Баратов умер в тридцатых годах в Париже, но созданный им Союз русских военных инвалидов за границей продолжает существовать и до сих пор.

После отъезда Баратова из Тифлиса отношения между генералом Деникиным и грузинским правительством стали ухудшаться. Вместо серьезного совместного обсуждения тревожного положения обе стороны соперничали в упрямстве в спорах о мелких пограничных вопросах. Английские военные представители на юге России пытались примирить белых и Грузию, но это только вызвало обвинения со стороны Грузии в том, что англичане пристрастны к Деникину.
Грузинское правительство начало по-настоящему беспокоиться и приобретать оружие только тогда, когда исчез прикрывавший их с севера белогвардейский заслон, и части красной армии вошли в Терскую область. Мобилизация была объявлена в Грузии в апреле 1920 года после падения Азербайджана, что решило и судьбу Грузии. На фоне этих грозных событий восторг грузинских социал-демократов по поводу юридического признания Грузии 27-го января 1921 года Верховным Советом Союзников представляется верхом наивности, и это было не событием «величайшей важности», а очередным самообманом Великих Демократий и введением в заблуждение демократий не великих.

Армения была уже в руках большевиков, а Грузия окружена со всех сторон советскими войсками. В начале февраля 1921 года местные большевики создали «грузинский совнарком» в маленьком местечке Шулаверы и обратились с призывом о помощи к командующему 11-ой советской армией Геккеру. 11-ая армия перешла границы Грузии в нескольких местах. 27-го февраля грузинская армия оставила Тифлис, и на третий день Шулаверский совнарком въехал в столицу Грузии.
Независимая Грузия, официально признанная советским правительством, 7-го мая 1920 года, перестала существовать. Все старания грузинского социал-демократического правительства сохранить страну, строго придерживаясь нейтралитета, и расчеты на помощь западных демократий оказались тщетными. Не помогли ни визиты знатных гостей — делегации Второго интернационала с бельгийцем Вандервельде и французом Альбертом Тома, ни старания не раздражать своих недавних товарищей по революционной работе. Надо было не ждать, пассивно, своей очереди восхождения на советский эшафот, а действовать активно: заключить военно-оборонительный союз с Азербайджаном, Арменией, горцами Северного Кавказа, и прежде всего с Добровольческой Армией, которая признала независимую Грузию почти на два года раньше правительства Ленина (25 сентября 1918 г.).
Ленин прекрасно понимал, какую опасность для советского режима представляли бы объединенные антисоветские силы. «... если бы все эти маленькие государства пошли против нас, — писал он потом, нет сомнения, что мы потерпели бы поражение. Это прекрасно понимает каждый. Но они не пошли, потому что понимали, что большевики более добросовестны...».

Уход белых поставил закавказские республики лицом к лицу с беспощадным и коварным врагом. Конечно, критиковать через 60 лет много легче, чем принять правильное решение на месте, в условиях революционного угара и военной беспомощности. Подтвердилась пословица, что чужим опытом никто не богатеет. Трагедия закавказских республик ничему не научила ни прибалтийские страны, ни великие демократии Запада.
Часто говорят, что политика, мол, грязное дело. Это не совсем так. Хирургическая операция тоже грязное дело — кровь, гной, опасность заражения. Но руки и намерения хирурга должны быть чисты. То же самое относится и к политике. Подлинный государственный деятель — не тот великий комбинатор, который в интересах своей страны или класса или идеологии, не говоря уже о личном честолюбии, прибегает к обману, идет на компромисс с совестью и не щадит ш человеческие жизни, а тот, кто помнит уроки истории, разбирается в сложностях мировой обстановки и сознает свою ответственность перед нынешним и будущим поколениями.
По существу вопрос идет сейчас не столь о «демократизации» тоталитарных режимов, сколь о христианизации или хотя бы моральном упорядочении политического мышления и поведения «сильных мира сего».

Л. В. Сердаковский


подпоручик К. М. Перепеловский:
К воспоминаниям Сердаковского о Тифлисском корпусе.

Сердаковский очень мало пишет собственно о корпусе. Конечно, проведя 14-15 учебный год в Вольске, он ничего не мог скаазть о посещении нашего корпуса Государем в октябре 14-го года проездом на Турецкий фронт, но о корпусном празднике ноября 15-го года он мог бы упомянуть, так как парад наш в этот день принимал Вел. Кн. Николай Николаевич, только что назначенный Наместником Государя на Кавказе.

На параде этом Вел. Кн. сам приколол три Георгиевских креста и три медали на мундиры шести кадет, побывавших на фронте во время летних каникул.
В том же 15-ом году в Тифлис был привезен прах князя Багратиона, офицера, кажется, лейб-гвардии Конного полка, перешедшего в начале войны в пехоту и убитого на Германском фронте.
Кн. Багратион был мужем дочери Вел. Кн. Константина Константиновича Княжны Татьяны, впоследствии игуменьи Тамары. В Тифлисе на всем пути торжественной похоронной процессии были выстроены шпалерами войска гарнизона и все учебные заведения города и наш корпус.
Уже в 60-х годах, встретив на кладбище в Сент-Женевьев игуменью Тамару, возвращавшуюся из Нью-Йорка в Иерусалим, я представился ей, как преемственно возглавлявший тогда Объединение Киевского военного училища, шефом которого был ее отец, и напомнил ей об этих похоронах, на которых присутствовал еще мальчиком.
Был там, наверно, и Сердаковский.


Памяти Л. В. Сердаковского

19-го мая 1980 года мы хоронили в Вашингтоне корнета Льва Викторовича Сердаковского
Коренного Кадета Тифлисского Кадетского Корпуса, окончившего Крымский Кадетский корпус с первым выпуском в Югославии.
По окончании корпуса и Николаевского кавалерийского училища в Белой Церкви он вышел в 18-ый драгунский Северский полк по согласию общества офицеров этого полка, находившихся в Югославии.
Поступив на гражданскую службу покойный одновременно слушал курсы офицеров Генерального штаба созданные заграницей генералом Головиным и успешно их закончил.
Во время Второй мировой войны Лев Викторович был сотрудником генерала Крейтера заведывавшего в Белграде Управлением русских эмигрантов.
Преступная политика Гитлера по отношению к России и русскому народу способствовала решению Сердаковского обратиться к союзникам Германии и через них повлиять на политическое направление Гитлера. В 1942 году ему удается встретится в Хелсинки с маршалом Манергеймом, в Будапеште с сыном адмирала Хорти, тогда уже находившегося под домашним арестом и с министром иностранных дел Италии графом Чиано в Риме.
Его горячие слова были внимательно выслушаны, но обезумевший Гитлер не считался ни с какими советами.

По окончании войны он становится секретарем Т. А. Шауфус возглавлявшей Толстовский Фонд в Европе, где участливо помогает всем хлопочущим о выезде в США. По приезде в Америку короткое время он преподает русский язык в военной школе в Монтерее в Калифорнии, а затем по предложению из Вашингтона поступает в федеральное учреждение, которое покидает по достижении предельного возраста, имея высокий чин.

Память об этом отзывчивом, предельно воспитанном Кадете с большой буквы, хранившим до конца кадетские традиции товарищества и верности, мы сохраним на долгие годы.
От всего сердца желаем Ксении Георгиевне, супруге почившего, обрести душевный покой и глубоко ей сочувствуем в ее тяжелом горе.

Н.В.К. (КП № 27, 1981) Воспоминания Л. Сердаковского публиковались в нескольких номерах КП и приведены здесь


L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     last update: 27.07. 2005