Магнитные бури
нашего Отечества



Кадет Борис Прянишников

  

После бала веселого. Последние бои Микрофон в кабинете генерала Миллера
ПОСЛЕ БАЛА ВЕСЕЛОГО
Последние бои.

Из журнала "Кадетская перекличка" № 34
Б. Прянишников

     То был последний бал в просторном двусветном сборном зале Донского Императора Александра III кадетского корпуса. Давно это было - в 1919 году. Как и в прежние годы, наш традиционный бал давался в день корпусного праздника 6 декабря, когда Православная Церковь отмечает память Святителя Николая Чудотворца.
А до революции это был и табельный день - тезоименитство Государя Императора Николая Второго.

Многое стерлось из памяти за долгие годы эмиграции. Но все же прекрасно помню, что в тот день я был, одним из распорядителей бала. Стараниями кадет классные помещения были превращены в нарядные гостиные, с картинами на стенах; были устроены и киоски с прохладительными напитками. К балу готовились тщательно. Среди приглашенных были не только начальствующие лица Всевеликого Войска Донского, но и наши обычные гостьи - донские институтки и гимназистки. Пригласили мы и институток Смольного и Харьковского институтов, вынужденных покинуть захваченные большевиками Петроград и Харьков.

1919 год... Год надежд на скорое свержение большевицкого ига. Но стал он годом трагических разочарований, годом гибели всего, что тогда было особенно близко и дорого сердцу донского казака и русского человека.

В этот вечер 6 декабря в стенах корпуса веселье было безмятежным. Множество нарядной публики, заполнившей сборный зал и гостиные, гимназистки и институтки трех институтов, любезные хозяева-кадеты. Вполне понятно, что особое внимание кадеты уделили изгнанницам из Петрограда и Харькова, что, конечно, вызвало оевность наших донских. Эту ревность испытал и я на собственном опыте.
Веселились под звуки отличного духового оркестра. Кружились в вальсе пары, лихо отплясывали мазурку и старомодный па-д'еспань. Конечно, был и флирт. Даже больше:
мой одноклассник и приятель Сережа Слюсарев молниеносно влюбился в прелестную харьковчанку. Что тут скажешь? Дело молодое, всем понятное, блажен, кто смолоду был молод. И эта первая встреча кончилась предложением руки и сердца, сделанного Сережей харьковчанке Е. Л.

Сережа был в числе тех, кто по зову сердца и долгу патриота пошел, на фронт воевать против большевиков. В гражданскую войну немало кадет старших классов уходило на фронт с пользой для отечества проводить летние каникулы. Так и я провел лето 1918 года в рядах Партизанского пешего казачьего полка, впоследствии переименованного в Алексеевский пехотный полк. С этим полком я прошел по степям Ставрополья и Кубани во время Второго похода Добровольческой армии. Кое-кто из кадет за отличие в боях был произведен в первый офицерский чин, среди них был Сережа Слюсарев. Летом 1919 года в боях на Московском направлении пали смертью храбрых мои одноклассники Михаил Золотухин и Борис Штубендорф. Были и другие, отдавшие жизнь в борьбе за Россию, к сожалению, имена их, Ты, Господи, веси.

Павшим в боях не пришлось веселиться на нашем последнем балу. И вот, отзвучали вальсы и мазурки, в вихре которых носились молодые пары; никак не предполагавшие, что над ними уже нависла грозная вражья сила - конная армия Буденного и множество красной пехоты. Быстрыми бросками двигались они к беззащитному Новочеркасску. Рождество Христово мы все, кадеты первой сотни, встретили в Задонье, отходя на Кубань. В яркий солнечный день нашего последнего Рождества в России сияли золотом купола Новочеркасского собора, одного из самых больших и красивых соборов России. Не думал я тогда, что вижу собор в последний раз.

Отступая по Кубани, мы дошли до станицы Павловской, где и расположились по квартирам у местных жителей. Уже на походе из Новочеркасска через станицы Аксайскую и Ольгинскую наша первая сотня была включена в Донскую армию, на нас была возложена тыловая служба. В конце января наш XXXI выпуск, около 70 человек, был переведен на младший курс Атаманского военного училища. Тут нас встретили однокашники XXX выпуска, радостно приветствовавшие "хвостатых". А 6-ой класс, 32 выпуск, отправился в Новороссийск на присоединение к младшим классам, уезжавшим к англичанам в Египет.

Конец января 1920 года. Свирепствует тиф, валятся с ног один за другим юнкера. Заболел и я. На фронте вновь крупные неудачи, возобновляется отступление. В морозный день нас, больных и по большей части находившихся в бессознательном состоянии, погрузили на станции Сосыка в теплушки и отправили в Екатеринодар кружным путем через Староминскую и Тимашевскую.
В екатеринодарском запасном госпитале № 4 ВСЮР я лежал в огромной палате для тифозных больных. Едва стал поправляться, как заболел другим тифом - возвратным.
Первые дни марта 1920 года. Красные подступают к столице Кубани. И опять эвакуация. В вагонах санитарной летучки на всех полках, в том числе и на багажных, расположились больные юнкера, среди них многие кадеты 30-го и 31-го выпусков. Страдали от последствий тифа, питались чем Бог послал. Медленно тащилась санлетучка, умудрившаяся проделать за три дня путь, обычно проходный пассажирским поездом за четыре часа. Наконец, прибыли в Новороссийск и перебрались из санлетучки в вагоны-теплушки, стоявшие в одном из железнодорожных парков товарной станции.

Настали дни новороссийской катастрофы. Утром 13 марта по-весеннему приветливо и ласково светило солнце. А где-то недалеко ухали пушки - красные подходили к Тоннельной. С трудом взобравшись на крышу вагона, я был поражен открывшимся передо мною зрелищем. По обе стороны железнодорожного парка змеились колонны отступавших белых полков. Их было так много, что у меня невольно возник вопрос: неужели с таким количеством закаленных в боях воинов нельзя организовать крепкую оборону Новороссийска? Сразу пришел к заключению, что пора и нам, больным и, может быть, забытым, собираться и уходить в порт на погрузку. К счастью, мы не были забыты.
Начальник училища, генерал Семенченков, послал, в сопровождении казака, старшего портупей-юнкера Н. Ф. Кострюкова, обрадовавшего нас вестью о том, что нас ждут на пароходе. Стали быстро собираться в трудный для слабосильных пятиверстный переход.. Тех же, кто из-за слабости не мог двигаться самостоятельно, предполагали перевезти на подводах. Увы, подвод не оказалось, и свыше тридцати юнкеров осталось в санлетучке, все они попали в руки красных.
Среди тяжело больных был и Сережа Слюсарев. Сквозь полузабытье он все же сообразил,, что нужно уходить. Он едва выбрался из теплушки, но идти не смог. Тогда его усадили на лошадь Н. Ф. Кострюкова и поддерживали с двух сторон, чтобы он не свалился на землю. Так он с нами добрался до Восточного мола. В этот момент перегруженный людьми пароход "Россия" отчаливал от мола. Помнится, что Н. Ф. Кострюков успел погрузить Сережу на пароход, а мы остались на молу в ожидании чуда. Закутавшись в одеяла, разбросанные по молу из разграбленных отступавшими частями складов, мы, примерно двадцать юнкеров, задремали, предварительно насмотревшись на гигантские пожары, взметнувшиеся к ночному небу над складами Новороссийска.

Чудо все же свершилось! Кто-то надоумил, англичан, и ночью к молу, как раз против нас, пришвартовался их миноносец. Словно бревна, час перебрасывали на палубу миноносца сильные руки английских моряков. Спасены!
Утром в открытом море англичане перегрузили нас на пустой угольщик "Доланд", видимо с опозданием шедший в Новороссийск, уже занятый красными. Черные от угольной пыли, через несколько часов мы приплыли в Феодосию, где нас встретили офицеры и юнкера нашего Атаманского училища.
А затем - славные дни Крыма под водительством генерала П. Н. Врангеля. Бои под Каховкой. Служба по охране тыла от зеленых в горах Крыма. Краткий период нормальных занятий в Севастополе в казармах Брестского пехотного полка. Последний поход училища на фронт после захвата красными Северной Таврии. Занимая участок фронта по Сивашу между Сальковским и Перекопским перешейками, мы слышали гул канонады на обоих наших флангах и готовились к последней схватке. Но для нас она не состоялась. Пришел приказ форсированным маршем уходить в Джанкой и следовать дальше поездом в Севастополь. Вместе с Сергиевским артиллерийским училищем мы охраняли Севастополь во время посадки на пароходы отступивших от Перекопа войсковых частей. По-следний парад на Нахимовской площади, принятый генералом Врангелем.

Лемнос. Палатки и пронизывающая сырость греческой зимы. Скудный французский паек. Унылое настроение, тоска по покинутой России. И зов французских сирен - поступайте в Иностранный Легион. Среди уговаривавших - бывший преподаватель французского языка в корпусе, Феликс Павлович Шмидт, офицер французской армии. К сожалению, зов сирен не остался гласом вопиющего в пустыне. Несмотря на наши уговоры, несколько юнкеров, в том числе и воспитан-ников XXX и XXXI выпусков, поступило на службу в Легион. Среди них был и Сережа Слюсарев. Что с ним сталось потом, в точности не знаю. Были только вести, что он, как и Володя Вологурин, пал смертью храбрых в боях с друзами в Сирии. Вероятно, с ними пали и другие. Царство им Небесное и вечная слава! (*)

Б. Прянишников, 31 вып. Д.К.К.

В журнале КП № 37 за 1988г. есть заметка, которую написал о своей матери Александре Павловне Слюсаревой ее сын Сергей. Так что выжил он, не погиб в Сирии, Сережа Слюсарев!
Л.Л.


МИКРОФОН В КАБИНЕТЕ ГЕНЕРАЛА Е.К. МИЛЛЕРА

Гласность в СССР коснулась архивов ОГПУ-НКВД. Так в №№ 19 и 20 московского еженедельника „Новое Время" от 14 и 11 мая 1990 года напечатана большая статья Леонида Млечина „Министр в эмиграции. Неизвестные страницы советской разведки". Речь идет о С.Н. Третьякове, установившем микрофон в кабинете генерала Е.К. Миллера.
Млечин не сообщает о том, как и почему Третьяков стал агентом советской разведки. Поэтому следует привести сведения об этом бывшем министре из „Эпилога" моей книги „Незримая Паутина".

Сергей Николаевич Тертьяков происходил из именитой московской семьи. Его дед Сергей Михайлович, состоятельный человек, был одно время московским городским головой. Он основал всемирно известную Третьяковскую галерею. Третьяковым принадлежали Большая Костромская льняная мануфактура, дома и земли в Москве. Внук основателя галереи, Сергей Николаевич, был женат на Наталии Саввишне Мамонтовой, происходившей из богатейшей московской семьи.

В сентябре 1917 года С.Н. Третьяков занимал пост председателя Высшего экономического совещания в последнем коалиционном правительстве А.Ф. Керенского. Во время гражданской войны Третьякову был предложен пост министра торговли и промышленности в Сибирском правительстве адмирала Колчака. В сентябре 1919 года Третьяков прибыл в Омск и вступил в управление своим министерством.
Но в это время началось отступление Сибирской Армии, и правительство было вынуждено переехать в Иркутск. Вместо ушедшего в отставку П.В. Вологодского, премьер-министром был назначен В.Н. Пепеляев, предложивший Третьякову пост заместителя председателя Совета министров и министра иностранных дел.
Третьяков согласился. Крах Белого Дела вынудил Третьякова уехать в Париж. В 1921 году в Париже образовался Торгово-промышленный союз, и Третьяков стал одним из наиболее деятельных его членов.

Эмигрантская жизнь была нелегкой. Семья Третьяковых, у которых были две дочери и сын, нуждалась в деньгах. Французские банки считали господина Третьякова кредитоспособным и дали ему взаймы несколько сот тысяч франков. И свою кредитоспособность он оправдал, сумев продать Рябушинским национализированную большевиками Б. Костромскую мануфактуру.
Состоявшаяся в Лондоне сделка окутана туманом. Полученные от Рябушинских сто тысяч долларов, сумма по тем временам немалая, позволили Третьякову расплатиться с французскими банками и на несколько лет обеспечить семье безбедное существование.
Но шли годы, средства исчерпались и настала острая нужда. Пришлось покинуть просторную и удобную квартиру и поселиться в дешевом отеле в Бийанкуре, поблизости от Порт де Сэн Клу. Жена торговала парфюмерией, одна из дочерей мастерила дамские шляпки. Сам Третьяков поступил на службу к Миронову, издателю популярного журнала „Иллюстрированная Россия". Разъезжая по Парижу в метро, он собирал подписку на журнал и заказы на объявления.

В своих разъездах Третьяков нередко бывал в юридическом кабинете И.А. Кириллова, бывшего деятеля Союза городов в Сибири. Тут он случайно встретился со старым знакомым, инженером Окороковым, управлявшим в Сибири министерством торговли.
Окороков не скрыл от него своих связей с большевиками. Вероятно, эта встреча оказалась роковой для Третьякова.

В то время он опустился, сильно пил. Часто его можно было видеть пьяным, сидевшим на скамье в сквере около Порт де Сэн Клу. Однажды он покушался на самоубийство, приняв большую дозу веронала. И умер бы, если бы в критическую минуту не пришла его дочь, вызвавшая скорую помощь.
В больнице врачи вернули его к жизни. И он стал советским агентом. По словам Млечина, „Сергей Третьяков, бывший министр Временного правительства, оказавшийся после революции в Париже, начал работать на советскую разведку в 1930 году. Первоначально ОГПУ пыталось использовать его в процессе над 'Промпартией'. Потом он получил из Москвы неожиданное задание".
Вот это первоначальное задание ОГПУ использовать Третьякова на процессе „Промпартии" „чуть не привело к его провалу". Выступая с обвинением, Крыленко „лихо выбрасывает свой главный козырь: но всё же не все документы были уничтожены. В материалах, касающихся деятельности текстильной группы, имеются письма Третьякова к Лопатину и Лопатина к Третьякову." Прочитав эту фразу в советской газете, парижский резидент ОГПУ, занимавшийся Третьяковым, „буквально похолодел". В течение некоторого времени советские разведчики опасались встреч с Третьяковым. „Но никакого волнения в эмигрантских кругах по поводу заявления Крыленко не наблюдалось.
Связной встретился с Третьяковым и между делом поинтересовался, не читал ли он речь Крыленко. Третьяков равнодушно кивнул головой. В Париже никто не рискнул предположить, что ОГПУ получило письма от Третьякова. Эмиграция решила, что переписка была конфискована после смерти Лопатина. А Лопатин умер в 1927 году, за три года до процесса. Сам же Третьяков, в разговоре с советским разведчиком заявил, что „никого из обвиняемых по делу 'Промпартии' я лично не видел и разговоров с ними не вел".
В довольно подробном докладе советскому разведчику он сообщал, что не французское правительство, а деятели Торгово-промышленного союза давали крупные суммы главному обвиняемому Рамзину. В 1920-1924 годах, особенно много давал богатый промышленник Денисов. В то время кое-что давал и Третьяков.

Сначала Третьяков доносил о деятельности Торгово-промышленного союза. Однако, советскому разведчику пришла мысль о неискренности Третьякова. Тогда на встрече с ним в январе 1931 года бывший министр заявил ему: „Я ваш приказчик, а вы мой хозяин". И в доказательство вручил агенту чистый лист со своей подписью внизу. Третьяков обещал только точную информацию, только то, в чем был полностью уверен.
И, по словам Млечина, „с середины 1931 года материалы Третьякова становятся всё более интереснее". Своим хозяевам он сообщил, что вообще вся эмиграция „это — одна пыль". Но одновременно указал, что настоящим противником СССР надо считать РОВС.

Между прочим, Млечин пишет: „Советская разведка всегда стремилась завербовать людей, имеющих доступ к тайнам РОВС и среди ее агентов были весьма высокопоставленные сотрудники (курсив мой, Б.П.) Общевоинского Союза". Это признание примечательно. Однако Млечин, даже сейчас, в эпоху гласности, не называет „высокопоставленных", как и вообще умалчивает о „внутренней линии", опутавшей РОВС, начиная примерно с 1924 года.
Из „высокопоставленных" Млечин называет генерала Скоблина, агента ЕЖ/13. А „высокопоставленные" и некоторые их вольные или невольные помошники на местах отмечены в моей книге „Незримая паутина". Все же сведений о „высокопоставленных" оказалось недостаточно. Нужно было проникнуть в тайны председателя РОВС'а генерала Е.К. Миллера. И вот „летом 1933 года советская разведка начинает одну из своих самых успешных операций". По словам Млечина, один из советских разведчиков „обратил внимание на то, что семье Третьяковых принадлежит дом на улице Колизе, где расположен штаб РОВС". Откуда же собственный дом у разорившегося Третьякова? Тут Млечин лжет. На самом деле Третьяков снял сразу три квартиры в доме № 30 на рю дю Колизе. Нет никакого сомнения в том, что советская разведка и ссудила его деньгами, поскольку Третьяков, он же „Иванов" был ее агентом с 1930 года!

Miller1 (29K)Прежнее помещение канцелярии РОВС'а на рю Казимир Перье было дорогим. Желая сократить расходы, генерал Миллер искал с 1933 года более дешевое помещение. Узнав об этом, Третьяков предложил генералу квартиру в этом доме. Цена оказалась подходящей, и в 1933 году управление РОВС переехало на рю дю Колизе. А Третьякову, как пишет Млечин, дали денег на ремонт квартиры. Затем попросили Москву доставить „самый примитивный по чувствительности прослушиватель", прозванный чекистами „Петькой".
Млечин пишет, что „установка аппаратуры оказалась непростым делом, но с 12 января началось постоянное прослушивание разговоров, ведущихся в кабинете председателя РОВС Евгения Карловича Миллера, командовавшего когда-то Белыми войсками на Севере России". Млечин приводит длинные выдержки из донесений Третьякова. Не только секреты, но и общая картина жизни и деятельности РОВС'а становится ясной для ОГПУ-НКВД. Сведения подслушивавшего „Иванова" подтверждал и Скоблин, агент ЕЖ/13.

Генерал Евгений Карлович Миллер

Во второй части своей статьи Млечин приводит ряд секретных в те времена документов НКВД. В одном из них говорилось: Когда Фоссу стало известно о подготовке в Софии по директиве Исполбюро Национального Союза Нового Поколения покушения на полпреда тов. Раскольникова, он немедленно поставил в известность болгарскую полицию".
Дальше больше: „Основываясь на информации, полученной в том числе и от Сергея Третьякова, советская контрразведка ликвидировала террористические группы, направлявшиеся РОВС'ом через румынскую границу. Об этом свидетельствуют записи Третьякова и сообщения других агентов внутри РОВС". В частности эти документы проливают свет на провалы в работе румынской линии полковника Жолондковского, что очень возмутило начальника IV Отдела РОВС'а генерала Барбовича, узнавшего о гибели в СССР Е.К. Димитриева и А.А. Богдановича не от Жолондковского, а из сообщений советской печати.

Следует отметить, что еще до своей трагической гибели, генерал Кутепов был встревожен деятельностью Жолондковского. В „Незримой паутине" есть глава „Бунт маршалов". Так на обиходном языке РОВС"а были названы действия тринадцати старших начальников, во главе с генералами Фоком, Туркулом и Скоблиным. По получении сведений от своих агентов в ИНО ГУГБ был составлен секретный документ следующего содержания: „ИНО ГУГБ получены сведения, что 22 февраля с.г. к генералу Миллеру без предупреждения явилась группа командиров отдельных воинских объединений РОВС во Франции. Командиры вручили ген. Миллеру меморандум, суть которого сводится к следующему: к моменту похищения ген. Кутепова главное командование РОВС обладало огромным моральным престижем и, кроме того, имело крупные средства. Последние годы жизни Кутепова ознаменовались активной борьбой с большевиками. Теперь у главного командования авторитета нет, и борьба не ведется. РОВС не имеет никакой политической линии и поэтому уже давно потерял среди эмигрантов всякий престиж. В меморандуме предлагается провести реорганизацию РОВС. В противном случае лица, подписавшие этот документ, выйдут из организации. Зам нач. ИНО ГУГБ..."

В „Бунте маршалов" Скоблин сыграл двойную роль. Вместе с остальными начальниками он участвовал в составлении меморандума о политизации РОВС'а и в то же время осведомлял обо всем генерала Миллера.
Млечин пишет: „Сравнительно молодые генералы пытались гальванизировать свой Союз, сделать его более боевым"... Но это не всё. Тут нужно указать на роль „Внутренней линии", агенты которой сеяли в группах РОВС'а на местах, а особенно в Париже недоверие к генералу Миллеру, названному в ее документах „старческой головкой". Пытались сменить его на посту председателя РОВС'а молодым и энергичным. На такую роль могли претендовать Туркул и Скоблин. Генерал Миллер отверг требования „маршалов", но его престижу был нанесен несомненный ущерб. Генерал Туркул увел из РОВС'а большую группу дроздовцев и организовал Русский Национальный Союз Участников Войны — РНСУВ, на деньги японцев обзавелся газетой „Сигнал" и вместе с ближайшими помошниками выработал политическую платформу. Уход Туркула очень устраивал Скоблина — тем самым у него исчезал соперник в среде „молодых".

Млечин пишет, что недовольные Е.К. Миллером генералы готовили переворот втайне от Ивана Егоровича Эрдели, и называет его начальником контрразведке РОВС'а. В это время И.Е. Эрдели был начальником 1-го Отдела РОВС'а. Мне известно, что он заинтересовался деятельностью крупного агента „Внутренней линии" капитана Н.Д. Захаржевского, по переписке Димитриева.
Думаю, что именно это обстоятельство и послужило поводом для Млечина назвать генерала Эрдели начальником контрразведки.
На следующий день после встречи „маршалов" с генералом Миллером в его кабинете в газете „Последние новости" появилась сенсационная заметка об этом событии. По словам Млечина „Бунтовщики вычислили, что заметку в газете через своих людей дал Эрдели. Но от кого он узнал о совещании? Начальник артиллерии Алексеевского полка Бурлаков подал рапорт с требованием провести техническое исследование кабинета Миллера, чтобы выяснить, не установлен ли там микрофон. Миллер, правда не придал значение рапорту Бурлакова, считая его рассуждения смехотворными, но молодые генералы пришли к выводу, что Эрдели вполне способен установить прослушивание кабинета своего начальника. И все эти разговоры записывал Третьяков, испытывавший, должно быть в тот момент только одно желание: немедленно бежать. Работающий с ним сотрудник советской разведки писал в центр: „Получасовой обыск микрофон обнаружит. По проводам они дойдут до 'Иванова'. Но ломать сейчас систему нельзя. Во-первых, это технически неисправимо. Во-вторых, это связано с необходимостью проникнуть ночью в кабинет Миллера, ломать карнизы... Шума будет столько, что провал неминуем".

Думали, гадали и рекомендовали Иванову в случае необходимости сказать Миллеру: „Микрофон я поставил в своей квартире из соображений сугубо частных. Сдавая часть моей квартиры РОВС'у я вел переговоры с Иваном Георгиевичем Эрдели, которому счел нужным сказать о существовании микрофона. Именно Эрдели убедил меня, что о нем нужно молчать, и просил делиться подслушанным. Эрдели вел работу против вас в чью-то пользу, видимо, Деникина. Что касается меня, то я собирал материал для книги о военной эмиграции".

В изобретательности советской разведки не откажешь. Но генерал Миллер был однополчанином Эрдели по лейб-гвардии Гусарскому Его Величества полку и трудно было бы поверить в то, что Эрдели шпионил в чью-то пользу. Он был джентельмен в лучшем смысле этого слова.

Итак, Третьякову повезло. Обыска не было, и продолжалось дальнейшее подслушивание разговоров в кабинете генерала Миллера. Так длилось вплоть до похищения Миллера Скоблиным 22 сентября 1937 года.
Ночью с 22 на 23 сентября, по словам Млечина, убежавший из помещения РОВС'а разоблаченный запиской генерала Миллера Скоблин нашел временное приют у Третьякова, тем оказавшего „советской разведке огромную услугу". Из Франции его переправили в Испанию, где он погиб при невыясненных обстоятельствах".

Последняя ночь Скоблина в Париже описана в „Незримой паутине". А гибель Скоблина вполне объяснима: как „сожженный" агент, он был ликвидирован.

О Скоблине Млечин пишет, что он стал советским агентом в 1930 году. Но это неверно, как и неверно утверждение, что Скоблин, якобы, не имел отношения к похищению генерала Кутепова. Именно после похищения Кутепова он разбогател и в конце мая 1930 приобрел в рассрочку за 82 тысячи франков дом № 345 на авеню Марешаль Пэтэн в городке Озуар-ля-Феррьер, в 40 км от Парижа. И французское следствие по делу о похищении генерала Миллера приписало Скоблину похищение Кутепова. Соучастница похищений известнейшая певица Плевицкая, жена Скоблина, была судима и приговорена к 20 годам каторожных работ.

Вопреки современной гласности КГБ и теперь продолжает лгать. А если и говорит правду, то далеко не всю.
Млечин не пишет о том, как Третьяков продолжал пользоваться „Петькой" после похищения генерала Миллера. Кабинет похищенного занял новый начальник 1-го отдела РОВС'а генерал Витковский, и Третьяков подслушивал разговоры нового хозяина кабинета. Во время войны с СССР немцы обнаружили, по сообщениям берлинских газет „Локаль Анцайгер" и „Новое Слово", в архивах Минска бумаги, свидетельствовавшие о работе Третьякова на большевиков.
В июне 1942 года агенты Зихерхайтсдинст явились в кабинет генерала Витковского и обнаружили, к большому удивлению генерала, микрофон, спрятанный под плинтусом около камина, напротив его письменного стола. Провод от микрофона привел их в квартиру Третьякова. По словам Млечина его „вынужденного покинуть родину, но преданно служившего ей до конца", арестовали и вывезли в Германию. 16 июня 1944 года Третьякова расстреляли в концлагере в Ораниенбурге, вблизи от Берлина.
Бывший министр Третьяков, ставший негодяем „Ивановым", получил по заслугам.

Б. Прянишников


L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     last update: 28.10. 2005