Магнитные бури
нашего Отечества

  

В.Н. МАНТУЛИН

В журнале "Кадетская перекличка" № 1, 1971г. и № 66-67, 1999г.

      
ВОСПИТАНИЕ РОССИЙСКОЙ МОЛОДЕЖИ
mantulin (39K)
(Докладъ прочитанный на Съезде Кадет)

     Полувековое сидение наше за рубежом можно разделить на две равные части: до Второй Мировой Войны и после. Для молодежи эмигрантский это деление можно обрисовать еще ярче: 25 лет эмиграции с кадетским корпусом и 25 лет без кадетского корпуса (воспитания).
Представители, точнее, продукт первой системы воспитания сидят в этом зале и в дополнительной характеристике не нуждаются.
Представители второй группы, наши наследники, на плечу которых скоро ляжет судьба мира, мало
известны, мало понятны и тщательному анализу до сих пор не подвержены.

Российская эмиграция, как сами слова показывают, вышла ив недр России, отстаивала доброе имя России, и всегда была устремлена к России. Это относилось ко всем слоям нашего общества, а к кадетам в особенности.
Современная молодежь, будь то в Нью йорке или Париже, Мюнхене или Каракасе, на Россию не ориентируется. Той щемящей боли за судьбу России, которую испытывали наши мальчики-кадеты, пробиравшиеся через Румынию к себе на Родину, больше нет. Горькие, беспомощные слезы покойного Бобки Фомина, которого всю ночь утешал, тоже покойный, Алеша Нещерт, эти святые слезы о России, пролитые взрослым уже студентом, - сегодняшним студентам непонятны и смешны.

В лучшем случае, после долгих родительских уговоров, такой современный юноша едет на родину своих предков из чувства обывательского любопытства. Осмютрев Эрмитаж, Кремль и искупавшись на Сочинском пляже, такой новоиспеченный турист возвращается в свою - Америку, Южную или Северную, и выносит свой вердикт, в том смысле, что дураки де, советские граждане, раз живут в такой нищете, скуке и рабстве. На этом контакт с Россией у них кончается. Если каким-либо чудом сегодня мюжно было собрать всех эмигрантских детей вьппускного возраста и прочесть им ту знаменательную речь генерала Адамовича, где он призывал выпускных поступать в патриотические организации и продолжать бюрьбу за Россию, то наши дети ничего бы не поняли и сочли бы генерала Адамовича чудаком.

Если бы такого эмигрантского отпрыска возможно было вернуть на 30 лет назад, чтобы он вместе со своим отцом пережил и прочувствовал восторг корпусных парадов, благоговение зари в канун праздников, апокалипсис 1941-го года и разгром 1945-го, то все это показалось бы ему "дикой сказкой". У нынешней молодежи нашей атрофировано чувство патриотизма. Тщетно ожидать от них, что они захотят познакомиться с родной культурой, наукой, что они заинтересуются ксторией побед и поражений, коронаций и смут, что они смогут отыскать на карте родной город своей матери.

Дальше уже этническое разрушение идет легко. Дети перестают поверить по-русски. Дети негодуют, протестуют, они стыдятся говорить на родном языке, не только в присутствии американцев, но даже друг перед другом. Брат стыдится сестры если она говорит по-русски.
Трагедия русского языка в Америке настолько знаменательна и показательна, что ее нужно выделить особо. Наша эпоха резко отличается от всех бывших доселе тем, что жизнь человека и днем и ночью протекает под непрерывным и все возрастающим давлением орудий массового воздействия. Ребенку промывают мозги с пеленюк. Утром его слух бомбардируют радио-волнами, по дороге в школу на него давит со всех сторюн уличная реклама и портативное радио, в школе его обрабатывают либеральные учителя и распущенные соученики, после обеда его индоктринирует бейсбольная площадка, а вечером он весь под гипнозом телевизора. Вполне естественно, что на русский язык у ребенка не остается ни времени, ни сил. Эта мания электроники оказалась такой чудовищной силы, что она отстранила все наши культурные противодействия, семью-отца-мать-бабушку с дедушкой, приходского священника, субботнюю школу, молодежные организации и летние лагеря, и на место их возвела свои авторитеты, свои идолища, которые заменили нашим детям и закон и пророков. И посколько эти чревовещатели голубого экрана по-русски не говорят, язык этот отметается нашей молодежью, как ненужный балласт.

Наши дети обращаются с упованием к русскому языку, только в том случае, когда избранная специальность в университете оказывается не по зубам, Тогда они в панике хватаются за соломинку русского преподавания, вступая на педагогическую деятельность со словесным запасом, значительно уступающим любой рязанской колхознице.

Политический пульс эмиграции всегда бился очень напряженно, а в Корпусе вдвойне, ибо, во-первых, юношам свойственно "жертвовать собой в пылу святого рвенья", а, во-вторых, все корпусное воспитание готовило кадет к делу освобождения России.
Современную нашу мюлодежь нельзя назвать аполитичной; наоборот, та начинает проявлять себя в значительно раннем возрасте, чем делали это мы. Но какие проблемы ее волнуют? Некоторые наши дети участвуют в демонстрациях против войны в Вьетнаме, против Пентагона, они ратуют за гражданские права негров, за отмену цензуры на датские кинофильмы, за все что угодно, кроме одного - судьбы России. Настоящая политическая борьба военная, тактическая, дипломатическая, конспиративная, им совершенно чужда и непонятна.
Наряду с политическим психозом, наших детей обуревают и другие виды одержимости, например, в музыке. Шквал, с позволения сказать, мюдернизма в популяряой музыке и ритмов вроде рок-н-ролла, извратили эстетическое чутье русских детей до предела. То, чему мы внимаем с умилением и восторгом: песни народные, военные, произведения Глинки, Мусоргского, Чайковского, все выброшено вон из детской жизни в угоду наркоманам-биттлсам, воющим мелодию, кстати сказать, зачастую украденную у вышеназванных классиков и переделанную до неузнаваемости.

Но существуют психозы бюлее опасные, поражающие самое ядро детской жизни, душевнюй и физической. К таковым относится психоз эротический. Половая вседозволенность, котoрая планово внедряется в жизнь не только через порнографические журналы, а даже посредтовом т. н. сексуального образования в школах, достигает ныне своего апогея.

Трагедия нового поколения не тслько в том, что оно очертя голову пошло по пути т. н. новой морали, а в том, что ото отвергло. весь наш опыт, и все моральные достижения, на формулировку которых человечеству потребовались тысячи лет культурного развития. Современная молодежь вернулась к допотопной, пещерной трактовке половой любви, которая выдается за последнее достижение эротической философии. Результаты уже на лицо. Учащаются случаи ухода в битнические коммуны, растет число разводов и открытого сожительства при полном отрицании семьи; все чаще узнаем о смешанных браках с иностранцами. В среду нового поколения проникают болезни и даже преступления. Чтобы не быть голословным, я предлагаю вашему вниманию заглавную страницу самой бюльшой Нью-Йоркской газеты, на которой фотографии убийцы и жертвы. Русский юноша задушил и затем изнасиловал свою сверстницу. Впоследствии смертная казнь ему была заменена пожизненной тюрьмой.

Я нарочно оставил на конец самый главный вопрос, о вере, ибо к стыду нашему и наших детей, вопрос этот занимает у них одно из последних мест в градации ценностей. Для того чтобы уяснить религиозную пропасть между нами и ими, достаточно привести один живой пример. Среди нас здесь сидит один кадет, который, будучи плохо подготовленным к малой матуре по сербский истории, промолился весь подготовительный период, чтобы ему выпал на экзамене вопрос о Душане Сильном. Сколь бы не была наивна такая вера, она для нас вполне понятна и приемлема. Для современных детей такой эпизод может показаться просто бесвкусной шуткой. Мы в детстве молились много и горячо; они не любят молиться и не испытывают в этом потребности. Между прочим, мюлившийся кадет вытянул вопрос о Душане Сильном и получил хорошую отметку.

Когда нет нужды в молитве, когда живнь слишком комфортабельна, когда атрофируется тайна смерти, восторг Богоискательства и в церковь ходить незачем. Мы, вот сокрушаемся, что в Советском Союзе в храмах стоят одни лишь старушки. Не лучше ль на себя кума юборотиться: ведь и у нас храмы не заполнены юношами и девушками. Наши дети не поют в церковных хорах, не знают Евангелия, не читают пю церковно-славянски, не мечтают о постриге монашеском, не жаждут мученичества во славу Христа. Их абсолютно не интересует гибель катакомбной Церкви, ни большевизация Патриархии, ни вопрос автокефалии. Их нельзя назвать ни верующими, ни атеистами.

Таким образом, вместо русский молодежи у нас разростается конгломерат безродных космополитов, агностиков, раздираемых битничеством, наркоманией, сексоманией, радикализмом и другими пороками нашего века.

Столь суровый приговор нашему молодому поколению обычно вызывает сильное негодование со стороны родителей, священников, руководителей летних лагерей. Главный довод их сводится к тому, что есть де еще хорошие дети, есть патриархальные семьи, есть дружные приходы. Никто и не оспаривает, что есть одиночные исключения. Мне особенно хочется указать на прекрасную молодежь в Венецуэле, видно здесь все еще царит благодать Духа Святого. Однако если взять всю эмигрантскую молодежь в массе, то на пюверку выходит, что если она вообще показывает признаки жизни, то на религиозном, национальном и культурном фронтах она провалилась.
Вот например, наша Церковь переживает тяжкие нестроения. Где эта живительная, конструктивная струя молодежи за освобождение церкви. Где массовое движение молодежи за освобождение России, как это имело место в наши годы. Где молодые поэты, которых у нас было не малое количество. Где издательства детских книг и журналов, которые достигали в наше время десятка и сотни экземпляров. Где молодежные хоры, оркестры, театры. Где весь этот дух молодежный, которым дышали русский Белград, Париж, Шанхай. Все это погибло.

Таким образом мы потеряли нашу молодежь, а общество, лишенное смены обречено на этническую смерть, на полное вымирание.
И вот разбирая язвы и пороки нашей эпохи и ее современной цивилизации, нельзя не заметить, чтю в нашем эмигрантском положении остается единственный выход, чтобы сохранить молодежь в массе: это, конечно, путь кадетского воспитания. Мы все помним, как стройно, гармонично и просто решались в корпусных стенах вопросы церковного воспитания, языка, литературы, исторических традиций, музыкального образования, товарищеской спайкм, спортивной закалки, т. е. буквально все вопросы над которыми мы сейчас, воспитывая нашу молодежь бьемся, как рыба об лед.
Откройте нашу кадетскую Памятку и вы увидите конкреткие, наглядное, творческое решение главнейших вопросов воспитания молодежи сегодня.
25 лет тюму назад, когда погиб наш последний Кадетский Корпус, этот вопрос встал перед нами во всей его неумолимой остроте. Тогда еще был шанс спасти, хотя бы часть нашей молюдежи, хотя бы наших собственных детей. На этой почве у нас произошло острое столкновение, кончившееся довольно печально, и не приведшее ни к какому решению. Первое послевоенное поколение оказалось брошенным на произвюл судьбы и до сегодняшнего дня не дало ни однюго нового члена нашего Объединения. И наше Объединение, которое могло быть организацией бессмертной, попало в ряды вымирающих организаций Зарубежья, дни которых сочтены.
Своим отказом помочь нашим детям мы совершили акт самоубийства, общественного, государственного, исторического. Мы нарушили слово Спасителя переданное нам Евангелистом Иоанном: "аще умрет, мног плод сотворит" (Гл. 12, стих 24). Мы не пожелали умереть, т. е. принести в жертву нашим детям самих себя, все свое имущество, весь свой труд, и остались одинокими.
Поэтому на нас сейчас лежит не легкая задача обсудить и выяснить, является ли наш Съезд праздником, заслуживающим фанфарных ликований, или наоборот событием глубоко прискорбным, требующим особых решений.


В. Н. МАНТУЛИН

КАДЕТСКИЕ ТРАДИЦИИ

Доклад на XIV съезде в Петербурге 1 сентября 1998 г.

Ваше Преподобие, господа офицеры, милостивые государыни и милостивые государи, дорогие однокашники, дорогие наши младшие братья кадеты!
Сегодняшнее событие, XVI по счету и Первый в России, Общекадетский съезд, в котором мы все здесь соборно участвуем, возможно было осуществить благодаря особому явлению, которое на языке кадетском именуется кадетскими традициями.
Почти все здесь присутствующие имели возможность почерпнуть из богатой кадетской литературы факты о возникновении и сохранении этих традиций, о филологических корнях этого слова, о смысловом его толковании, как «личные нравственные правила, воспринятые от предшественников и передаваемые преемникам».
Предыдущий, XV Съезд, уделил много внимания вопросу традиций и устами его председателя, Игоря Андрушкевича, дал точную формулировку этому феномену: «В состав передаваемого входит только лишь полученное»; и далее:
"Идеологии можно выдумывать, ибо любая идеология есть УТОПИЯ, то есть еще никогда не бывшее, в то время как традиции являются реальным бытием». И, добавим мы: личным опытом каждого кадета, учившегося в корпусе. И в другом месте, ссылаясь на Аристотеля, Андрушкевич говорит:

mantulin2 (62K)

«Общество держится более на "неписанных законах", чем на законах писаных».
Но соблюдение всех писаных правил, подробно изложенных по отделам и параграфам во многих армиях мира, а особенно в Российской, было возможно, пока существовала данная армия со всеми ее полками, военными академиями и кадетскими корпусами. И даже полковые объединения из офицеров в отставке, доживавших свой век в захолустьях Франции, Бразилии или России, даже они питались духовными соками своих военных альма матерь.

Необычайность этого съезда заключается в том, что его организаторы сохранили историческую реальность духа традиции не только Русской Армии, но и всей Российской Империи, пронесли его через всю планету и донесли до обеих столиц России, несмотря на то, что их кадетский корпус, Первый Русский Великого князя Константина Константиновича, погиб в Югославии 54 года тому назад.
На первый взгляд, все обычаи, мероприятия, ритуалы и юмористические выходки буйной молодежи в этой области могут показаться верхом наивности и легкомыслия: «похороны» физики или «сугубой химии» в конце учебного года, дружное сочинение двустиший «Журавля», высмеивающих как воспитателей, так и кадет, ночные парады, иногда в обнаженном виде, но обязательно со знаками отличия, торжественная передача регалий с громогласным чтением очередных памфлетов под дружный хохот собравшихся, вся внутренняя жизнь корпуса, пронизанная еле заметными обычаями, символами, тонкостями, даже просто намеками.

Донской кадет Николай Воробьев в своих воспоминаниях о нашем Русском кадетском корпусе в Сараево, рассказывает, как один из воспитателей, не знакомый с кадетскими традициями, занес в Журнал с проступками, что кадеты ночью «хоронили» анатомию, и на следующее утро лично доложил директору, генералу Адамовичу, о случившемся, на что последний не моргнув глазом наложил резолюцию: «Ну, и вечная ей память».

Но в центре внутренней жизни кадет стояла «Звериада», большая увесистая книга наподобие Евангелия, из толстых листов меловой бумаги, с бархатной или сафьяновой обложкой, на позолоченных застежках, украшенная эмблемами и нагрудными значками данного корпуса. Однако само наименование книги в свою очередь вытекает из одноименного названия стихотворения, происхождение которого чрезвычайно интересно.
Согласно «Памятке Николаевского кавалерийского училища», начальную «Звериаду» сочинил поэт Михаил Юрьевич Лермонтов в бытность свою юнкером Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерейских юнкеров, как она тогда, в царствование Николая I, называлась. Эта школа находилась в районе бывших казарм лейб- гвардии Измайловского полка, ныне кварталы от 1-й до 7-й Красноармейских улиц.
К сожалению, в «Памятке» Николаевцев не указано, где же, по существу, находилось их здание. Тут на помощь пришла нам Ирина Владимировна Дутикова, отец которой закончил училище, и прислала мне вместе с «Памяткой» и карту Красноармейских улиц, в которой все-таки нельзя было установить дореволюционное расположение казарм.
Наконец загадка была разрешена «Справочником для путешественников», «Хандбух фюр Райзенде», изданном Карлом Бедекером в 1901 году в Лейпциге. При беглом взгляде на тогдашнюю карту все становится ясно. Измайловский поенный городок располагался между Фонтанкой и Обводным каналом с одной стороны, а с другой — между Забалканским проспектом и Новопетергофским проспектом, выходившим на Египетский мост. Сегодня это Московский и Лермонтовский проспекты. Двенадцать улиц, соответственно, носили названия 12 рот Измайловского полка. Само же здание Николаевского училища находилось в южной части района и выходило фасадом на Обводный канал против Балтийского вокзала. На микроскопически четком плане Путеводителя ясно напечатано: «Николаус Каваллери Шуле».

Перелистывая это миниатюрное издание, невольно диву даешься, насколько туристическое бюро кайзеровской Германии было осведомлено о российских учреждениях вроде ^Хауптфервальтунг дес Индирект Штойерн», и совершенно непонятно, зачем немецким туристам нужно было знать, где находится казарма кавалергардов. Если бы Валентин Пикуль имел под рукой этот справочник, читатель бы увидел еще более схватывающие романы из эпохи до Первой мировой войны.
Кстати, эту изящную книжечку, библиографическую редкость, подарил нашей семье кадет Крымского кадетского корпуса, князь Николай Кудашев, букинист, тоже питомец Николаевского кавалерийского училища, только не в Петербурге, а в Белой Церкви в Югославии, и прежде всего военный поэт, по таланту достойный преемник своего великого предшественника.

Итак, после вынужденного экскурса в историю, географию и картографию Петербурга, возвращаемся снова к «Звериаде».
Юнкера старшего курса, поколение за поколением, пели «Звериаду», этот воистину юнкерский гимн. Во время пения юнкера младшего курса стояли смирно, с трепетом прислушиваясь к словам и мотиву этой песни. «Звериада» как-то сближала между собой юнкеров и после окончания училища. Всегда впоследствии, когда собирались старые юнкера школы, при звуках «Звериады» все немедленно объединялись и чувствовали себя в своей товарищеской семье.
Одной из важнейших традиций, строго соблюдавшейся с основания школы, были похороны инспектора классов, по современной терминологии — завуча, происходившие два раза в год: в декабре и весною, по окончании экзаменов. В этих похоронах принимал участие весь старший курс. Готовились к похоронам тщательно и долго, наряжаясь в старинные формы различных кавалерийских полков, гражданские мундиры, фраки, бухарские халаты, черкески и даже монашеские рясы. Появлялись парикмахеры с париками и бородами. В четвертом взводе, в котором были собраны юнкера низкого роста, видны были костюмы балерин, облачения монахинь и просто траурные дамские платья.
В день похорон чувствовалась необычайная суета в эскадроне, а вечером около девяти часов происходили самые похороны представителя науки, инспектора классов, в начале этого века старого генерала Цырги, который, кстати сказать, очень интересовался своими «похоронами» и даже гордился ими. Любопытно будет заметить, что впоследствии, когда начальником училища стал враг всех юнкерских традиций генерал Павел Плеве, запретивший совершать «похороны» инспектора, упомянутый выше генерал Цырга тайком выразил кадетам свое огорчение и... скоропостижно скончался.

Младший курс принимал лишь пассивное участие в этом обряде: на его долю выпадало стоять шпалерами по пути следования кортежа в довольно оригинальной форме: ночная рубашка, кушак, за плечами винтовка и в руке зажженная свеча. Медленно двигалось шествие с гробом инспектора: ниереди певчие, за ними юнкерское руководство, а за гробом ряженые юнкера, фантастические маски и костюмы. В каждом изводе кортеж останавливался и читалось надгробное слово. По окончании похорон провозглашалась анафема помощнику инспектора классов. После завершения ритуала младший курс, полный впечатлений, ложился спать, а старший собирался в «корнетских уголках» на поминки, продолжавшиеся до ранних часов.

Общеизвестно, что в кавалерийских училищах господствовал цук. Старшие юнкера обычно встречали новичков довольно сурово. Постоянно раздавались оклики «Смирно, сугубые звери! Кругом! Трепещи, молодежь! Явитесь корнету!» и другие не особенно подбадривающие возгласы. На штатских такой прием производил тяжелое впечатление, кадеты же к этому были готовы и быстро входили в жизнь училища.

На этом месте следует с полной ответственностью заявить, что традиции кавалерийских училищ мы переняли, но их цук отвергли. Во всяком случае, в зарубежных корпусах остатки этого дурного обычая были изжиты. Мы слишком дорожили личностью кадета, чтобы допустить унижение человеческого достоинства. Здоровые кадетские традиции — самое лучшее противодействие всем армейским изъянам, включая, так называемую, дедовщину.
И еще одно важное пояснение: по кавалерийской терминологии «зверь» — это юнкер младшего курса, новичок. В кэдетских же корпусах под словом «звери» подразумевались члены педагогического персонала. Как этот термин перекочевал из одной крайности в другую, не совсем ясно. Кадетские историки об этом все еще рассуждают.

Трудно себе представить более саркастическое словосочетание для изображения педагогического персонала, висевшего круглосуточно дамокловым мечом над кадетскими буднями, чем «звери» «ада», что при слиянии обоих слов, по правилам русской граматики, преобретало «I» десятиричное, сообщая тем самым окончательному продукту необыкновенный и зловещий оттенок.
С пушкинской лаконичностью кадеты отразили эту постоянную зависимость в четверостишии:

Но в кадетском обиходе доминировал «Журавель»:

Это про нашего любимого воспитателя, полковника Чудинова, который действительно давал команды и распоряжения пронзительным, тонким и тягучим голосом.
Но помимо преподавательского состава, в «Журавле» высмеивали также и отдельных кадет и даже целые корпуса.
В хронологическом порядке, начиная с Морского Наследника Цесаревича кадетского корпуса:


L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     last update: 26.12. 2004, 18.11.1012