Магнитные бури нашего Отечества

  

Алексей Мальчевский




ВОСПОМИНАНИЯ

Из журнала "Кадетская перекличка" № 5

Часть 1
ГЛАЗАМИ ПЕРВОКЛАССНИКА
1. ФЕОДОСИЯ

Проходят года, притупляется память. Нередко трудно вспомнить то, что еще вчера было. Но где-то глубоко, внутри, копошатся воспоминания детства и вырисовываются яркими, живыми отдельными картинами. Все труднее на склоне лет связать их в общую панораму, ибо многих полотен недостает, а другие побледнели и выцвели так, что даже кое-где просвечивающие контуры и узоры рисунков не дают возможности восстановить их полностью в памяти.
Вот из этих ярких картин прошлого и из тех, что уже вылиняли, вырисовывается кадетский интернат в городе Феодосии. Основан он был при Киевском Константиновеком пехотном училище приказом главнокомандующего Добровольческой армии, генералом Деникиным.
Целью основания интерната было желание стянуть в него кадет, разбросанных на юге России и создать нормальные условия для окончания среднего образования. Несмотря на эту возвышенную цель, вначале интернат пополнялся весьма слабо добровольно прибывающими юнцами. Ядром его были младшие кадеты Сумского корпуса во главе с полковником князем Шаховским. Главным образом пополняли его малыши, црибывшие в Крым со своими родителями, а иногда и в одиночку. Иногда появлялись маленькие группы, которым удавалось вырваться из городов, уже занятых красными. Кадеты чуточку постарше годами обыкновенно старались примкнуть к какой-либо встреченной на пути боевой части и многие из них, плечом к плечу со своими старшими товарищами участвовали в кровавых стычках и боях с большевиками. Они настолько привязывались к своим частям, что добровольного отклика на призыв главнокомандующего ожидать было невозможно. Тогда их начали водворять в интернат или хитростью, или попросту силой.

И вот уже на молу набережной, около пакгаузов, около табачных фабрик Стамболи и Месаксуди, около пляжей, на базаре или на Итальянской и Карантинной замелькали фигуры малышей-военных в кадетских или лихо заломанных английских фуражках, в мундирах, рубашках, защитных френчах или в кожаных безрукавках, в кавалерийских зеленых рейтузах с нашитыми светлыми кожаными леями, уродливо намотанами обмотками, в огромных, по лошадиному подкованных, «танках». Только по погонам можно было определить из каких городов необъятной России слетелись птенцы в новооснованное кадетское гнездо.

С каждым днем интернат пополнялся новыми питомцами. Водворяли их силой. Привозили вшивых, изорванных, разутых, больных, а иногда только что оправившихся от ран. Все они заботами начальника интерната князя П. Н. Шаховского и двух единственных воспитателей-капитанов Шевцова и Шестакова — при участии каптенармуса приводились в христианский вид, иногда наталкиваясь на упрямство и недоброжелательность новоприбывших.
Их мыли, стригли, переодевали. Отбирали все, от головного убора до портянок включительно, поскольку у некоторых такие все же были. Вместо засаленных и испачканых до неузнаваемости цвета фуражек и бескозырок, выдавались английские защитные «блины», которые в несколько мгновений при помощи колен и рук получали свой новый «заломанный» фасон, господствовавший, в те времена, в военной среде.
Большое, не по росту, неуклюжее английское обмундирование, включая длиннющие обмотки, которыми с успехом до трех раз можно было перемотать детские ноги, безобразили фигуры кадет. И уж, конечно, не могли вызвать зависть у местных гимназистов и восхищение женского пола (соответствующего возрасту кадет).
О стройности и подтянутости, каковой славой еще недавно пользовались в России кадеты, нельзя было и мечтать при самой буйной фантазии. Да и как создать эту подтянутость, когда бриджи у большинства доходили (под френчами) чуть ли не до подбородков. Единственно можно было создавать намек на талию перетягивая френчи кожаными поясами, от чего они вздымались на кадетских спинах надутыми парусами и еще больше безобразили фигуры. Но зато все это было чистым, сухим, теплым и защищало от временами бушевавших нордостов. Поэтому «публика» с этим мирилась, постепенно собственными руками переделывая, перекраивая и создавая из этих даров «гордого Альбиона» что-то свое собственное, которое более отвечало тогдашним вкусам.
Начальство на это не обращало внимания, было не до этого. Разве что иногда, перед строем, кто-нибудь из воспитателей съязвит: «У кадета (такого-то) одна штанина галифе, а другая свиное ухо».

Но своих погон, прибывающие фронтовики, не сдавали. И не было такой силы, которая бы заставила их расстаться с ними. Были тут, кроме погон разных кадетских корпусов, и черно-красные корниловские и малиновые дроздовские и черные марковские и даже, помню, у одного из юнцов погоны кирасир Его Величества, с которыми он никогда не расставался, даже тогда, когда в интернате были введены однообразные — красные, солдатские без всякого трафарета.

Как будто это было вчера, так хорошо запомнилось лицо этого юного «кирасира». Георгиевский крест на защитном английским френче перепоясанном лакированным, потрескавшимся поясом с до сумасшествия начищенной кадетской бляхой. Выходя из корпуса в город, он тут же, за углом, занимался переодеванием погон и щеголял в погонах полка, в котором принял свое бевое крещение и не раз, как равноправный однополчанин, ходил в штыки со своими взрослыми товарищами. А ведь трехлинейная винтовка с привинченным штыком должна была быть выше его роста, примерно, на целый штык.

Многие из прибывающих в интернат долго в нем не задерживались и при первом удобном случае бежали на фронт, на передовые позиции. Были и такие, которых по несколько раз силой водворяли в интернат, хотя бы для того, чтобы «побриться и выкупаться», как на их счет острили наши воспитатели. И многие исчезали опять, чтобы больше уж никогда не появиться в кадетской среде, похороненные в братских безымянных могилах защитников былой славы и Белой идеи, разбросанных по безбрежным равнинам юга России ... От Орла до Перекопа. ..

Некоторые, которых не принимала ни одна добровольческая часть по малолетству, прибывали в интернат добровольно (?). Другого ничего и не оставалось. Пробирались они в Крым маленькими группами или в одиночку. Был даже такой «мужичок» — он пробирался откуда-то с севера, долго и упорно.
Слетались из разрушенных гнезд, растеряв родных и родителей. Помню одного москвича «истребителя калачей» с трафаретом Екатерины II на красных погонах, какой-то киевлянин, «драпнувший» не то от батьки Махно, не то от гетманщины и скитавшийся долгие месяцы вокруг да около, пока кто-то не направил его по верной дороге. Помню двух орловцев Богалдина и Ситарского. Их дорога на юг была сплошной авантюрой. Полный добродушный «Боголдуша» и суховатый Ситарский с неисчерпаемым запасом происшествий, граничащих с фантазией барона Мюнхгаузена, которые, мы малыши слушали, разинувши рты и развесив уши.

Поступали в интернат и новички еще недавно бывшие «шпаками». Одна из групп «шпаков» прибыла из Севастополя. Почти все были детьми моряков: Братья Казнаковы, братья Шевченко, Ментов, Афанасьев. .. К таким же «шпакам» относился и я с моим старшим братом. Обоих нас зачислили в младший возраст и попали мы под команду полковника Некрашевича.

К тому времени воспитательский состав состоял уже из трех воспитателей и начальствующего князя Шаховского. Преподавателей, насколько помнится, было не больше, если не меньше, и заимствовали их из военного учлиища. Разбить нас на классы все еще не было возможности по разнообразию знаний (или вернее незнаний). Поэтому были введены «возрасты».

Вспоминается наше первое появление в военной форме (мое и брата) в квартире родителей в доме богатого винодела и поставщика двора Его Величества синьора Бианки. Дом находился в начале Карантинной, но это было почти на периферии города. После эта улица и целый край будут местом кровавой расправы с теми, которые по каким-либо причинам не смогли эвакуироваться с добровольческими частями в ноябре 1920г.

Для того, чтобы прийти домой, мы с братом должны были пересечь площадь, вымощенную булыжником, в середине которой стояла колонка с водой, около которой было всегда людно и шумно. Это был один из тех несносно знойных, душных дней, когда от окружающих раскаленных скал пышит таким жаром, что не чувствуется никакой свежести от близлежащего моря. Пот ручьями стекал по нашим лицам, а одежда неприятно липла к телу и казалась предательски тяжелой, не по нашим силам. В этом не было ничего удивительного: еще не перешитые рейтузы доходили нам до горла, а перетянутые ремнями английские френчи висели мешками и не пропускали внутреннего тепла наружу. Но хуже всего были по нескольку раз на одних и тех же местах намотанные обмотки и наши детские тонкие ноги, в этом наряде напоминали ноги слонов или какие-то несуразные чурбаны. И в довершение к ним это гениальное изобретение гордого Альбиона, кожаные «танки». Не думаю, что это чудо двадцатого века только из-за своей тяжеловесности получило свое название, но, вероятно, и из-за производящего грохота и скрежета, какой и мы с братом производили, неумело передвигая ноги в этих сооружениях по булыжной мостовой, высекая гвоздями целые снопы искр из под подошв . ..

Подыматься в гору было сплошным мучением, ноги скользили по каменной мостовой, мы спотыкались, на увеселение татарчат и татарок, сошедшихся к колонке, но мы не сдавались и, поддерживая друг друга с чувством какой-то новой гордости, что мы уже военные, перли вверх. Потом на обратном пути оказалось, что спуск с горы был еще более затруднительным и то, что мы не искалечили наших ног можно приписать только счастливому случаю.

Встреча с отцом очень напоминала встречу гоголевского Тараса с сыновьями. Разница была только в нашем домашнем воспитании, да и возрасте ради чего в драку с отцом мы не полезли. Мать застала нас уже дома, и отец, знакомя ее с новоиспеченными кадетиками, не смог, чтобы не съехидничать:
«Любуюсь своими Фанагарийцами!»
Свою военную службу отец начал в этом полку, и поэтому его понятие о доблести и красоте было связано с именем этого гренадерского полка, чьим шефом был генералиссимус Суворов. Вероятно, он предвидел узреть перед собою таких же бравых и подтянутых юнцов, каким он сам был в молодости. Теперь же перед ним было два «огородных пугала», как он окрестил нас при первой встрече.

Несмотря на неудобства и мучения, происходившие от нашей «кадетской» формы, все мы добровольно подвергали себя уже настоящему мучению, появляясь на Итальянской улице, где (как нам казалось) лихо отдавали честь юнкерам и офицерам. Оно носило характер нескончаемой непрерывности и рука при первом поднятии к козырьку не отрывалась от него до того момента, когда она теряла всякую чувствительность и немела. Тогда приходилось сворачивать в первый закоулок, где, по всей вероятности, не было военных.

Случайно попавшие в Феодосию «представители» антанты с любопытством рассматривали нас, как будто мы были детьми другой планеты. На наши военные приветствия некоторые из них удостаивали нас поднятием руки к головному убору, а англичане «отмахивались» стэком, как бы невзначай щелкнувши им по козырьку фуражки. Как-то нашелся между ними и такой, который, поманив к себе рукой, протянул плитку шоколада, что было воспринято нами, как помощь Ллойд Джорджа борцам Добровольческой армии. Тогда мы еще не догадывались о том какой мрачной фигурой вырисовывался сей маститый муж на фоне российского лихолетья.

Однажды, прогуливаясь по Набережной, мы, несколько малышей, нарвались на целый фонтан матерщины по нашему адресу. Мы с недоумением глазели на ругавшего нас типа, буквально ничего не понимая, ибо еще не были знакомы с этим художественным ответвлением богатого русского языка. Но инстинктивно понимали, что этот тип является нашим врагом и что в смысле его слов много угрожающего и зловещего.

Этот эпизод я упомянул, как иллюстрацию к тому, что, несмотря на революцию, разные потасовки и переживания, мы все еще были воспитанными мальчиками и похабщина еще не успела проникнуть в наши ряды. Но это совсем не значит, что во всех других отношениях мы были «паиньками», об этом будет речь дальше.

Запомнился парад по случаю поражения Жлобы. Молебен на площади. Прохождение церемониальным маршем. Мы проходили вслед за юнкерами, бодро печатавшими шаг. Наши воспитатели чувствуя, что этот шга не для нас малышей, старались перед нами семенить ногами, давая этим нам возможность подтянуться. Но старшие, желая сохранить требуемую дистанцию и не отрываться от юнкеров, ретиво рвались вперед, а мы за ними летели галопом, насколько это позволяли танки.
Со стороны это зрелище должно было быть очень комичным. Но все же мы были встречены овациями, как будто именно мы были виновниками этого торжества. После парада нас ожидал завтрак с обилием сладостей и фруктов, посланных нам дамами-патронессами.
Отдавая должное истине, надо сказать, что не раз нас баловали сладостями, как местные состоятельные семьи, так и те из беженцев, которые все же что-то успели захватить с собою, оставляя родные места. Всем этим руководило дамское общество. Этими воспоминаниями я отдаю должную честь русским женщинам, не забывшим в трудные минуты таких же несчастных, как и они сами, может быть, только чуточку более обездоленных.

Мы увлекались военными событиями на передовых линиях и строили самые чудовищные выводы и заключения, на основании тех обрывков слухов, которые доходили до нас и, конечно, толковали по- своему. В этом нам помогали наши старшие товарищи-«стратеги», побывавшие на фронте. Для каждого происшествия, для каждой злободневной новости они имели в запасе свое собственное, точно такое же, а иногда и похлеще. А когда дело доходило до спора или до «обмена мнениями» последнее слово оставалось за «фронтовиками», а покушавшийся оспаривать чепуху, которую несли эти знатоки военного дела, получал или подзатыльник или просто «Заткнись!». Приходилось придерживаться общеизвестного: «Не любо — не слушай, а врать не мешай». Обыкновенно «затыкались». Да и что говорить, никто как «фронтовики» пользовались у нас неопровержимым авторитетом и соответственно этому и уважением и завистью. Помню вихрастого москвича-николаевца, на синих погонах которого блестели перекрещенные медные пушки. Как уверял этот «бомбардир», он получил их «лично» (что было особенно подчеркнуто) от командира батареи за умелую наводку (?)
Что это означало, между нами, знали не многие. Но тайно все мы завидовали ему и за эти медные пушки (Бог знает каким путем им прижитые) и за «умелую наводку». Несколько раз он бежал из интерната на «свой» бронепоезд, и снова его водворяли к нам обратно. При последнем побеге он так и не вернулся. Уже будучи в Югославии в Стрнище в день праздника Георгиевских кавалеров в рядах юных героев промелькнуло снова передо мною его знакомое вихрастое лицо. Лицо юного «артиллериста».

Постоянного числа воспитанников интерната не существовало. Жили по поговорке «в тесноте, да не в обиде». Воспитательско- педагогическому составу из нескольких человек заниматься и воспитывать нас было не легко. Наше воспитание и знания были самые разнообразные. К тому же сказывалось на воспитании уже пережитое и еще переживаемое в это трудное и распущенное время и, конечно, отрицательное влияние «фронтовиков», вносившее в детскую жизнь солдатскую грубость и дурные привычки вплоть до площадной ругани, курения, а иногда даже до бравирования употреблением спиртных напитков. Правда, об этом последнем, что это именно было так, утверждать не берусь. И, может быть, редкие появления некоторых из «фронтовиков», в положении «на веселе» были только наигранными. Но площадная брань, которой при моем поступлении в интернат не существовало, постепенно вползала к нам и как всякий дурной пример становилась заразительной.

Занятия, если о таковых можно говорить, происходили в помещениях местной гимназии, расположенной по близости от казарм. Происходили они в самое разное время.
А учились мы «понемногу», если вообще это можно назвать учением: не было преподавателей, не было учебных пособий. Чаще всего мы оставались в классах с нашими воспитателями, так как преподаватели по каким-то причинам не приходили на уроки. Наш педагогический (постоянный) состав не превышал трех преподавателей. Это были Н. Н. Доннер, Писаревский и Казанский. Кто и что преподавал не запомнилось. После отправки в Орианду старших кадет нас, оставшихся, разделили на два возраста, но от этого учение вперед не продвигалось. Иногда нас приводили в классы, воспитатели оставляли нас, а преподаватели на урок не приходили. Это называлось «свободными» уроками, которым мы особенно радовались, устраивая в классах сплошной балаган. Устраивали «мала куча», «давили масло», играли в чехарду или развлекались щелчками и другими «азартными» играми, вследствие чего кто-либо оставался с синяком или подбитым глазом. На переменах, если в то же время происходили занятия и в младших классах гимназии, затеивали драки со «шпаками». Иногда делали «вылазки» в окрестные фруктовые сады. Набивать пазухи и карманы наших широчайших бридж нежными душистыми «ранетами» воровством не считалось и даже поощрялось, как уменье и ловкость. А то, что капитан Шевцов на следующий день, после такой «вылазки» приветствовал нас перед строем с «Здорово, воры!» нисколько не смущало нас и мы как всегда дружно гаркали «Здравия желаем сын тан ....»

У нас были собственные понятия о вопросах чести и уклада жизни, что (совсем логично) не отвечало вкусу и желанию наших «зверей» (педагогов и воспитателей). То что они рассматривали, как воровство, нами третировалось, как удаль. Ведь мы были полны энергии и на что-то ее нужно было употребить.
Был у нас даже неписанный кодекс своих законов и правил, как и понятий о морали.
Если «в складку» мяли бока какому-либо зазевавшемуся гимназисту, которому кто-нибудь из нас «случайно» подставил «ножку», это было вполне нормально: во-первых он был «шпак», а во- вторых «не зевай!». Но совсем иначе расценивалось, если гимназисты «мяли бока» кому-нибудь из наших. Ибо, опять же это были «шпаки», пользовавшиеся «нечестностью», подставив нашему малышу «ножку». Тут уж начинало действовать правило «все за одного» и начиналась общая потасовка, иногда переходящая в настоящее побоище. Кончались они всегда интервенцией наших воспитателей и гимназических классных наставников.
Схитрить, соврать что-либо «зверю» и даже не выполнить его приказания, по нашим понятиям, было мудро и граничило с геройством. Но солгать или не выполнить приказания постороннего офицера, хотя бы курсового из училища, считалось предосудительным и недостойным кадета, ибо он был офицер.
«Спереть» у торговки на базаре грушу или кисть винограда не считалось преступлением. Это было «умение». «В другой раз не зевай тетка!» Отобрать, при помощи какой-либо хитрости, на виду у всех, какое-либо лакомство от своего же малыша не ставилось в вину насильнику. Он действует «в открытую». Но взять то же лакомство скрытно от других и хозяина, считалось недопустимым воровством, которое не прощалось провинившемуся. Такому обыкновенно устраивалась «темная» и били его смертным боем, а после еще держали на бойкоте. Площадная ругань, насколько помню, внедрилась уже к концу пребывания интерната в Феодосии и занесли ее все те же «фронтовики».
Шпаргалки и подсказывания на уроках считались оправданными, но ни к одному из этих способов просвещения юнцов не было никакой нужды прибегать. Я не помню, чтобы нас вызывали к доске для ответов... Даже не помню, чтобы нам ставили баллы. Если не ошибаюсь, то единственный балл, который я имел за все мое пребывание в интернате был за поведение. Обещать разрешалось, что угодно и кому угодно, но это и не значило выполнение обещанного. Но ... Если к такому обещанию еще давалось не какое-либо, а «честное слово кадета», то тогда хоть лопни, а обещание выполни. В противном случае для «ряжки» провинившегося могли оказаться чреватые последствия. И такому в «серьезном» случае могли общим судом «спустить сопатку» (разбить нос).
«Честное слово кадета» считалось чем-то магическим и с ним не шутили. Мена вещей и предметов личного обихода всегда царила во всех русских учебных заведениях. Было" это и у нас и в этом не было ничего удивительного. Но все же следили «в оба» (глаза), чтобы сделка была доброкачественной и чтобы не было обмана товарища. Допускались и другие, самые разнообразные сделки.

Вспоминаю двоих левофланговых. В первой шеренге Вова Шевченко — «крыса», в затылок Шмельц. Шли мы строем не то на купание, не то возвращались с пляжа. Не знаю по какой причине, но у Шмельца вдруг появилось желание сделаться выше Шевченко. Для этого надо было поменяться местами и перейти в первую шеренгу. Может быть, он попросту хотел, хоть на момент ощутить себя не самым маленьким, что ему очевидно надоело. За это он обещал Вовке отдать причитавшуюся ему порцию винограда, который в этот день интернат получил от какой-то милой дамы, нашей благотворительницы. Сделка состоялась и теперь уже Вова оказался самым левофланговым, а Шмельц «на голову выше». Такое соглашение никто из нас не оспаривал и не осуждал. Оно было полюбовным. А от перемены мест слагаемых сумма не изменилась, да и полковник Некрашевич тоже ничего не заметил.

Очень скверные воспоминания связаны с нашим питанием. Было оно слишком однообразным и часто недостаточным. Самым нелюбимым блюдом были у нас всевозможные перловые каши. Иногда ввиде «размазни», иногда на подобие «шрапнели». Это название так и сохранилось за ней на нашем кадетском языке.
Для наших же воспитателей была она («шрапнель») настоящим бичом Божиим. При наличии этого блюда в столовой начиналась «перестрелка». Делалось это следующим образом: ложка наполнялась «шрапнелью» и водворялась на стол в вертикальном положении так, что содержимое ее было направлено в сторону выбранной жертвы. Затем быстрым движением правой руки углубление ложки с содержимым оттягивалось в обратную сторону от жертвы, одновременно делался прицел и «выстрел». Содержимое ложки, если прицел был точный, попадало в физиономию жертвы. При этих операциях требовалась особенная ловкость и быстрота, которыми не все из нас обладали. И часто «шрапнель» попадала не по назначению, а в кого-либо из силачей, следствием чего иногда были драки. С размазней дело обстояло еще хуже: ее, попросту, или выливали на некрашенные столы и тут же для подтверждения названия, руками размазывали по поверхности столов. Или же, наполнив ложки, брызгали содержимым во все стороны, что по понятным причинам, приводило в ярость присутствовавшего в столовой воспитателя; особенно капитана Шевцова, который называл нас хулиганами и выгонял из столовой.

Теперь, когда уже прошло после этого 50 лет, и после того, как я попал в Америку, я задаю себе вопрос: что бы сказал капитан Шевцов, когда на экране телевидения узрел бы любимый юмор американцев, запускающих друг-другу в физиономии не осточертевшую ненавистную размазню, которую отказывались воспринимать наши кадетские желудки, а первоклассные сладкие пироги покрытые густой пеной взбитых сливок?
Ведь мы не бесились с жиру. Это только был своеобразный детский протест, конечно, все же не лишенный хулиганства. Еще несколько слов о препровождении нашего свободного времени:
В холодные дни норд-оста, когда мы не могли купаться в незабываемом Черном море, ловить бычков на самодельные крючки из загнутых булавок или заостренных гвоздей, шататься по набережной или устраивать набеги на татарские фруктовые сады для того, чтобы «отомстить неразумным хазарам».
Любимым нашим занятием было пение. Пели все без исключения. И с голосами и безголосые. И со слухом и без. Больше всего пели боевые добровольческие песни. Но пели и модные, и «яблочко» и «жареного цыпленка» и даже песенки Вертинского. А «журавель» был просто несмолкаем. Пели как умели, чем шумнее и громче — тем лучше, а «дравшие козла» получали тумака. Но на фронтовиков тумаки не распространялись. Иначе и быть не могло, ибо, по их словам, у них з «полку» пели именно так. Перед такими необоримыми доказательствами нам приходилось «затыкаться».

Вспоминается последний день проведенный в стенах интерната.
Последний день на родной земле.
Как сейчас вижу высокую, дородную фигуру князя Шаховского, собравшего всех нас перед цейхгаузом. Слышу, как он приказывает каптенармусу выбрасывать из цейхгауза все содержимое и разрешает каждому из нас брать то, что ему необходимо. И как ни странно, но в эти моменты все мы были объяты не детской серьезностью ... Даже не было попыток к созданию такой любимой «мала куча» или розыгрыша вещей «на шарап». Спокойно один по одному мы подходили к разбросанным вещам, выбирали то, что казалось нужным и отходили в сторону.
В полном порядке в тот же день весь интернат был посажен на «Корнилова».
Лично я и мой брат, по желанию отца, который по своей инвалидности был временно прикомандирован к Киевскому пехотному училищу, эвакуировались на транспорте «Дон» ...

Со своими однокашниками встретился я уже в Югославии, в Стрнище, когда интернат был полностью влит в состав Крымского Кадетского Корпуса.
Таким образом с днем эвакуации из Феодосии нашего интерната совпадает и конец первой части моего пребывания в первом классе. Всего их было три, пока, наконец, я попал во второй класс.

"Феодосию мы. никогда не забудем. 
Мы по запаху Черное море найдем ..."


Алексей Мальчевский.

Этот период жизни посвящаю одному из «стаи славных», помогавшему воскресить в памяти дтта нашего нелегкого детства — Вове Шевченко.


ПЛЕН. О РАЗНЫХ НЕОЖИДАННОСТЯХ.

Началась охота за русскими черепами. Нас выделяли из общей массы югославских военнопленных. Среди русских была группа бывших кадет, которые держались, за малым исключением, всегда вместе. Общее количество русских было довольно большое. Некоторые из нас по собственной инициативе подавали рапорты и слали письма в ОКВ (Оберкомандо Вермахт), прося освобождения из плена на основании принадлежности к русской национальности. Судьба этих рапортов вначале была нам не известна и казалось, что они не трогали сердец комендатуры лагеря.
Но вот, совсем для нас неожиданно, в нашем лагере началась охота за русскими черепами. Большинство из нас к этому не было готово, и поэтому никто не выработал план действий, чтобы парировать это начинание. У меня было твердое решение вместе с сербами переносить и дальше все горечи, неприятности, лишения и голод ибо как офицер Королевской Югославской Армии, помимо данной мною присяги, я считал себя не только собратом по общему несчастию, но и полноправным членом их «семьи». Кроме того, этим я как бы отдавал долг за полученное от них гостеприимство.
Были у нас частые споры на эту тему, так как некоторые не соглашались с моим мнением, хотя большинство русских находящихся со мной в том же лагере — Офлаг ХШ-А-Лангвассер — были мнения схожего с моим.
Отказываться от собственной национальности и считать себя Сербом я не мог, хотя я и был сербофил, и женат был на Боснийке, но как рожденный в России, и от русских родителей, я оставался Русским.
Были у нас чудаки, которые в анкетах, в рубрике о национальности ставили курьезные сочетания как, «Серб-Казак»... Эта новая национальность была причиной многих шуток над сербским казаком...
Вскоре все мы пришли к заключению, что необязательно снабжать нашего общего врага правдивыми данными о себе и в конце концов он и не вправе устанавливать нашу национальность. А поэтому негласно было решено, что каждый может поступать по собственному желанию...
Сами же немцы очень плохо разбирались в нюансах национальности народов принадлежащих к группе Славян и провести их, при желании, было пустяковым делом. Первая попытка Немецкого командования лагерем закончилась для них неудачей. Больше половины русских черепов все еще было не выловлено. Инструкции высшего начальства вероятно требовали определенного числа этих голов на основании тех рапортов, которые русские подавали, хлопоча об освобождении из плена. И по подсчетам свыше результаты первичной охоты были недостаточными...
Начальство видимо не считалось с фактом, что со времени подачи рапортов прошел уже достаточно длинный срок и многие уже успели всеми правдами и неправдами выбраться в Болгарию, Венгрию, Румынию, а Черногорцы в Италию оказавшись неожиданно, как для себя, так и для своих новых соотечественников Итальянцев, подданными Его Вел. Короля Италии и небеизвестного Муссолини.
Гестапо и Обер-Командо Вермахт требовали число — количество...
Личности их не интересовали. Как всюду и везде главным были номера и количество. Новый метод постройки Новой Европы...

Ярким примером такого метода был у нас русский старичек... Этот глубоко штатский человек в свои 60 с лишним лет никогда, до приезда в лагерь не носил военного мундира. К тому же не был даже югославским подданным. В Нише, где он жил со своей старушкой, выйдя из дому, чтобы купить что-то для хозяйства, он задержался на улице рассматривая военнопленных проходивших в это время под конвоем немецких солдат...
Надо было чтобы какой-то бравый ефрейтор решил произвести подсчет своих подопечных. Число их оказалось недостаточным. Нехватало одного пленного вероятно улучившего какой-то подходящий момент и сбежавшего по дороге...
Кто знает о чем тогда думал дедушка? Может быть о теплом завтраке, который к его возвращению готовила его супруга, но, к которому так он и не попал. По его же словам он просто зазевался, что помогло ефрейтору без труда впихнуть его в один из рядов пленных и покричав «Лос, лос...» переменить в корне судьбу бедного человека...
После нескольких дней транспорта, при новом пересчете оказалось, что у ефрейтора один лишний военнопленный. Знай дедушка немецкий язык и не будь таким покорно- застенчивым может быть тут бы его и отпустили, но ефрейтор решил эту задачу опять по своему и попросту отпустил «левофлангового»...
Сам же дедушка после признавался нам:
«Ну куда бы я в незнакомом месте... Документов да и денег ведь у меня при себе не было... В недобрый час взяли бы меня как заложника и повесили бы где-ллбо на фонарном столбе...»
Пожалуй его рассуждения были правильны... Но дедушке все же повезло попав в группу военнопленных офицеров... Тут по совету какого-то доброжелательного подпоручика дедушке пришлось покривить совестью определив для самого себя чин капитана «прве класе» (отвечает русскому чину капитана), что подтвердил и его доброжелатель, уверив переводчика, что он служил именно у дедушки в подчинении в каком-то интендантском складе...
Тут же кто-то из соседей по бараку подарил дедушке куртку на которой кто-то на защитных погонах красным химическим карандашем провел посередине черту и расположил на ней ромбом 4 звездочки...
Таким образом дедушка спас не только себя, но и свою старушку в Нише регулярно высылая ей большую часть своего «офицерского жалованья», которое нам выплачивали немцы, по какой-то собственной расценке, марками для военнопленных. Для нас эти марки (в самом лагере) не значили ничего, но в странах оккупированных немцами местные власти вели расчет как и с настоящей райхс-маркой...

Знали мы, что число требуемое ОКВ должно быть пополнено и что правдами и неправдаеми немцы докопаются и до нас, которые решили выдать себя за сербов... Правда, кто-то пустил слух, что выделяют всех русских для того чтобы отправить их сперва по домам, для отдыха, а после по мере надобности употреблять их в качестве переводчиков для непонятно-огромного количества советских военнопленных, оказавшихся в плену с самых первых дней войны с СССР. А так как желающих ехать домой было достаточно, лов на наши черепа показался многим особенно удобным для достижения этой цели и русские ряды пополнились новоиспеченными русскими, у которых неожиданно матери оказались русскими. Так среди нас появились Марковичи, Поповичи и Петровичи, не говорившие ни одного слова по русски.
Благодаря этому гестапо — офицеру Фуксу — удалось прибавить уже к имевшемуся списку русских еще несколько новых имен, а некоторым русским нежелавшим признать себя таковыми удалось остаться и дальше в югославском лагере до окончания войны.
Типичная немецкая административная бюрократия начала свою работу. Сперва вызывали нас из отдельных бараков, собирали около какого-либо определенного места, строили, пересчитывали...
Обыкновенно этим делом занимался один из двух постоянно приставленных к нам унтеров. Потом приходил зон-дерфюрер с важным видом и с папкой под мышкою... Опять нас пересчитывали... Немцы что- то между собою тихо говорили... Наконец подаваалсь команда «ЛОС!» и мы направлялись, в рядах по пяти к выходу из нашего блока... При выходе опять нас пересчитывал после чего, уверившись, что по дороге никто не сбежал, часовой брал под козырек сопровождавшему нас зондерфюреру, с азартом щелкал каблуками, чем и начиналась наша прогулка за проволоку нашего блока. Выйдя из нее мы попадали уже в другое заграждение проволокой, хотя это заграждение носило чисто психологический характер. Проволока была с меньшим количеством колючек-терний и затем не было ни ежей ни второго ряда. Наконец наша группа появлялась около барака гл. управления лагерем.
Из барака комендатуры выходил офицер. Нам подавали команду «Бефел!» опять нас пересчитывали, после чего офицер из папки доставал список, делал поверку страшно искажая некоторые фамилии и имена...

Делаю маленькое отступление и переношусь в Офлаг 4 Ц, куда нас и отвезут после всей этой кутерьмы и, где уже были собраны офицеры русского и «украинского» происхождения из Французской, Бельгийской, Польской и Югославской армий... Там тоже сперва поверку делал капитан Эгерс — офицер запаса и историк по профессии. Ему тоже приходилось очень туго с произношением наших фамилий и приближаясь к концу списка он впоследствии передавал его нашему старшему майору Михайлову, ибо знал, что фамилию Коли Жемчужникова так и не удастУся ему выговорить. Сперва он пытался это делать сам. Но у него это не получалось. Тут был и посвист и шипение и все что хотите, но не зная того что это фамилия именно его, Коля никогда бы не догадался откликнуться на нее...

Закончив с перекличкой нам давали команду «вольно», но не разрешали расходиться. Каждый из нас ждал своей очереди когда его вызовут внутрь барака... А в бараке за письменным столом сидел герр хауптман Фукс и, имея перед собою анкету, задавал вопросы каждому испытуемому. Отдельно сидел за пишущей машинкой какой-то немец из нижних чинов и строчил все то, что ему сообщал герр хауптман...
Между самим хауптманом и испытуемым почтительно склоняясь перед своим шефом был кто-либо из переводчиков лагеря, а было их несколько и насколько помнится все они были югославские немцы.
Были они славными парнями. Некоторые откровенно разделяли наши взгляды и так же ненавидели своих братьев из великого Райха и с удовольствием вспоминали королевскую Югославию, где никто над ними не стоял с палкой и они, несмотря на то, что принадлежали народному меньшинству, пользовались всеми правами югославских граждан.
Испытуемому военнопленному офицеру задавались вопросы самим капитаном, следуя порядку анкеты лежащей перед ним... Я не помню всех вопросов, но очень хорошо помню, что кроме главных данных о себе, имени, фамилии, годе рождения, чина, рода войск и семейного положения, были еще и другие. Один из считавшихся главным, был:
«ПОСЛЕДНИЙ ЧИН В ИМПЕРАТОРСКОЙ РУССКОЙ АРМИИ»...
На этот вопрос большинство из нас отвечало, что по малолетству нам не приходилось служить в императорской армии...
Но вот один из наших, перед самой войной по ускоренному выпуску произведенный в подпоручики, решил пошутить. Шутка могла бы окончиться для него весьма печально. Спас положение переводчик, тот симпатичный «шваба», называвший себя «Београжданином» и женатый на сербке из Белграда.

Произошло следующее. Когда дело дошло до вопроса о годе и месте рождения офицер ответил, что родился в Белграде в 1922 году. Ему показалось, что Фукс был удивлен этим ответом потому что задал ему сразу же вопрос «Почему?»
«Ну, что дураку скажешь — рассказывал он. — Сперва ошарашил меня переводчик тем, что перед Фуксом надо стоять смирно и застегнуть все пуговицы на тужурке, отвечать коротко и ясно... Я попросил переводчика передать капитану, что за пуговицы отвечают его солдаты, которые за 4 месяца плена обыскивали меня больше 100 раз, а ящик с моими запасными пуговицами очевидно где-то в их историческом военном музее, как важный трофей. Что он ему передал, не знаю, но капитан одобрительно тряхнул, головою и начал с распросами. Но вот, когда он задал мне вопрос «почему», я и впрямь не знал, что на этот вопрос ответить. Подумав сказал, что это секрет моих родителей, а мне до сего времени не приходило в голову спрашивать почему именно в Белграде.
Ну и затем уже последний вопрос:
— Ваша служба в императорской армии и ваш последний чин...
Ну, тут уж совсем я был огорошен мудростью этих культуртрегеров и юбермен-шей... Да знает ли он — болван — что уже в 1917 году, по их же милости не было ни царя, ни царской армии... Злость меня взяла, ну я и бахнул — АДМИРАЛ! Ну, что другое идиоту скажешь. Кажется, достаточно было взглянуть на меня, чтобы знать ответ на этот вопрос».
Когда он дошел до «АДМИРАЛА» в нашей толпе настал такой взрыв смеха, что не только наши конвойвожатые растерялись, но даже и сам зондерфюрер как будто бы побледнел от страха, что ему порядком влетит за этот смех, если Боже упаси, слышал его сам Фукс. Но Фукс к счастью не слышал.
Потом мы уже узнали от нашего переводчика «Београжда-нина», что ответ подпоручика-адмирала (как мы его после в шутку называли) мог для него окончиться весьма печально, ибо этим ответом затрагивалась честь «ГЕСТАПО-ОФИЦЕРА»... А с этими шутки плохи...
Видя, что сам Фукс как бы понимает глупость заданного вопроса и как бы взвешивает дерзость молодого военнопленного офицера, переводчик, желая спасти подпоручика, быстро сказал ему: «Скажите, что хотите на сербском языке, скорее», а тот удивленно спросил, чего от него еще хотят. Этого переводчику было довольно, чтобы, предупреждая гнев Фукса, перевести:
«Подпоручик говорит, что его отец был контр-адмиралом, а он по малолетству в царских войсках не служил»...
Положение было спасено.
Вскоре после этого опроса все мы из Офлага XIII А были перевезены в Саксонию, в городок Кольдитц (один из городков некогда населенных Лужичкими Сербами), где уже застали офицеров из других армий таких же военнопленных как и мы.

На этом я закончу, часть своих воспоминаний связанных с моим первым пребыванием в лагере Лонгвассер XIII А. Первым потому что я вскоре опять попал в этот лагерь после отказа кооперировать с немцами.

Алексей Мальчевский.


ВЫШЛА НОВАЯ КНИГА
А.П. МАЛЬЧЕВСКОГО
"СТУПЕНЯМИ В ПРОШЛОЕ"
В книге 14 рассказов, о лично пережитом самим автором или пережитом его друзьями чему он был свидетелем.
Автор широки известен своими произведениями печатавшимися в русской зарубежной печати.
Книга имеет 175 стр. Цена - 5 долл. Пересылка 1 долл.
А1ех Маlсеvsky 853 Нотеl РаlоАlto,СА 94301


БИБЛИОГРАФИЯ «СТУПЕНЯМИ В ПРОШЛОЕ» (Сборник рассказов А,, Мальчевского)

Бывает, что, читая какую-нибудь «новорожденную» книгу, чувствуешь, что хочется высказаться о ней. Бывает и обратное: нет желания писать о новом произведении. И вовсе не потому, что в первом случае произведение превосходно, а во втором что-то не так. Это чувство необъяснимо, но его трудно преодолеть.
Вот передо мной сборник рассказов Алексея Мальчевского, изданный в 1979 году в Сан Франциско, и мне хочется поделиться с читателями мнением об этом произведении. Прежде всего в книге видишь переплет, посмотришь секунду и открываешь книгу. Не так было в этом случае. Взяла в руки бережно, как беру всякую книгу, посмотрела на переплет и задумалась над ним. Автором сделан набросок: угол дома, калитка, ступени... Вероятно те, по которым не раз ходил автор. Заглавие написано вертикально, сверху вниз. И не только интересно, что все это хорошо оформлено, а сразу же невольно чувствуется символика: медленно идет человек по ступеням своей жизни к закату и вот воспоминания ведут его теперь по этим же ступеням в прошлое...
Открываю книгу. Эпиграф из Дон Аминадо я бы поставила только к первому рассказу, а не ко всей книге, т. к. в сущности на глаголе «амаре» основан только этот рассказ. Потом воспоминания очень разнообразны и рассказы имеют совсем другой стержень, часто более трагичный и во всяком случае далекий от лирики. На этой первой вещи «Там, где встретились Запад с Востоком» нужно остановиться. 17 страниц — это описание города Сараево, сделанное с большим знанием и с большой любовью. Здесь и географические данные и подробно описанные социальные особенности населения и очаровательные бытовые штрихи, дополняющие общую картину: «Где-то кого-то бьют по невыясненной причине, а жертва побоища истошно голосит»..: и т. д.. «Около маленького ларька старик с белой бородой и в чалме, какие носят ходоки на «Чабу» (паломники) в Мекку, продает разные травы и корни 'от всех заговоров, печалей и болезней» и т. д.. «Из кондитерских тянет запахом горячей баклавы, урмашиц, халвы и других восточных ла- комств и прянностей»... и т. д.. Всего не перечислить. Вся эта первая часть, как нельзя лучше удалась автору. Отметим прекрасно сделанный перевод известной песни: «Я собрался на Бендбашу»...
После описания Запада и Востока, автор вводит нас в лирико- драматический сюжет своего рассказа. Это юная и светлая любовь, запретная потому, что нельзя победить разделения на Восток и Запад. Действие развивается занимательно и читается расказ с интересом. Искренний тон и непосредственность передачи диалогов вызывает сочувствие и симпатию к молодым героям повести. Только хотелось бы, чтобы автор, использовав какое-нибудь образное сравнение, не повторял бы его, т. к. оно в таком случае становится навязчивым. Сравнение глаз Пакизы с хризолитами в повести повторяется... 6 раз. В своем вступлении автор предупреждает, что допущена какая-то доля «фантазии», но читатель и не требует документации в такого рода рассказе и, посколько фабула занимательна и хорошо обработана, можно отнести это произведение к большой авторской удаче.
Совсем в другом роде рассказы «Обрывки воспоминаний», «Зарисовки из плена» и «Воспоминания из плена». Здесь автор вспоминает предвоенное и военное время в Югославии и жизнь в плену. Как ни странно, эти годы почти не нашли отражения в литературе, а ведь жизнь в Югославии тогда изобиловала всевозможными событиями, сведения о которых пригодились бы будущим историкам. О жизни русских из Югославии в немецком плену, мне вообще еще не приходилось нигде читать. Рассказы А. Мальчевского в какой-то степени заполняют этот пробел. Думаю, что у многих переживших это время, рассказы эти вызовут соответствующие воспоминания. Написаны они также со знанием положения тех лет и в них даже иногда указано точное время событий: «В конце марта 1941 года я получил повестку»... и т. д.. Типы описаны живо, а диалоги естественны и сочны. Можно также считать удачей рассказы о бабушке и внуке, где вероятно, все настоящие разговоры бабушки и внучки просто талантливо обработаны автором в виде рассказов. Несколько слабее произведения «Кремовая рапсодия», «Глории», очень подходящие для газетного фельетона, но не для сборника рассказов.
Общим недостатком книги является избыток «сербизмов», которые близки сердцу каждого жившего прежде в Югославии, но делают этот сборник очень локальным и недоступным читателям, не знающим сербского языка. Это могло быть во время устранено. Жаль, что набрана книга неодинаково, т. к. собраны произведения уже бывшие в прессе и напечатанные разным шрифтом. Но — главное, что книга существует и мы с радостью можем поздравить Алексея Мальчевского с рождением этого сборника и от души пожелать успеха и книге и автору.
Нонна Белавина (КП 25)


6 февраля 1991 года скончался Алексей Павлович Мальчевский,
кадет Русского кадетского корпуса.
Во время второй мировой войны покойный, будучи резервным офицером югославской армии попал в плен, где и отсидел до конца войны , отказавшись сотрудничать с немцами.
После войны с семьей переехал в США, где принимал деятельное участие в жизни кадетского объединения. Печатался в русских газетах и был ценным сотрудником „Кадетской Переклички". Им была издана книга „Ступенями в прошлое", получившая похвальные отзывы за рассказ, описывающий патриархальную жизнь в городе Сараево.
Тяжелая болезнь жены подорвала его силы. (КП 50)

L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     last update: 22.05. 2005