Магнитные бури
нашего Отечества


  

Владимир Бодиско. Из воспоминаний


Петр Лещенко      Борис Белоусов
 
 
ВЫ ВСПОМИНАЙТЕ ЦЫГАНА ПЕТЮ

Встреча с Петром Лещенко
Из журнала "Кадетская перекличка" № 31

     Ранней осенью 1943 года группа чинов Русского Корпуса, возглавляемая капитаном Б. А. Залесским, была командирована из Белграда в Румынию для организации записи добровольцев. В состав группы входили Л. С. Думбадзе, Р. Н. Ротинов, Ф. И. Гопуренко, А. А. Бертельс-Меньшой, Г. Н. Сперанский, А. Н. Гонтарев и пишущий эти строки. Как видите, трое из восьми, кадеты Крымцы, до сих пор принимают активнюе участие в жизни наших объединений.
В силу особенностей формирования и внутренней организации Русского Корпуса, русские и немецкие чины участников группы представляли собою невероятный винегрет. Так, герой Великой и Гражданской войн, полковник Думбадзе, о котором тепло вспоминает в своем романе "Туманы" Ариадна Делианич, как и военный топограф поручик Гопуренко, знаменитый на всю Югославию инструктор по гимнастике, на немецкой службе были всего ефрейторами, "Вольноперы", по-учившие первый русский офицерский чин уже в Корпусе, Глеб Сперанский, Гонтарев и я- унтер-офицерами. Лишь капитан Залесский, сотник Ротинов и корнет Бертельс-Меньшой носили соответствующие немецкие чины хауптмана, обер-лейтенанта и лейтенанта. Возможно, что эта чехарда в чинах, заставлявшая "старших" относиться с особым уважением к "младшим", была одной из главных причин той атмосферы дружбы, без намека на амикошонство, что сложилась в группе.

До сих пор с улыбкой вспоминаю шутливые перепалки между известным всему Белграду бывшим хозяином "Казбека", армянином Рубеном Ротиновым, чья настоящая фамилия была, сколько знаю, Ротиньянц, и совершенно обрусевшим грузином Леваном Думбадзе.
"Ну что ты все пыжишься: мы грузины, мы грузины", говорил Рубен,
"а ведь про вас Пушкин написал: "бежали робкие грузины".
"Вот видишь, как ты врешь",
кричал в ответ Леван, который кроме хамарджоба, по грузински мог сказать только аллаверды, "во первых фамилия твоего Пушкина была Лермонтов, а во-вторых о грузинах он сказал совсем не так. В, оригинале было написано: погибли храбрые грузины, а наборщик, наверное какой-нибудь армяшка, на зло нам заменил правильную фразу клеветой. Зато про вас тот же Лермонтов сказал сущую истину: ты трус, ты раб, ты армянин!".

После обнищавшего и голодного Белграда, Бухарест поразил нас чистотой, порядком и обилием. Помню, что в первый же выход в город, и попав случайно на базар, купил я у какой-то торговки четверть кило свежайшего творога, столько же сметаны, перемешал, обсыпал сахаром и ничтоже сумняшеся, слопал все тут же на улице.
Работать нам предстояло в провинции, но в организации что-то не ладилось и первые несколько дней мы все провели в Бухаресте. Эти дни нам очень скрасили дружелюбие и радушие одного милого русского супружества, чью фамилию назвать не решаюсь, в эфимерной надежде на то, что удалось им пройти невредимо румынскую катавасию и дожить до сего дня. Супруг был офицером русской армии, сражался за Белую Идею, а потом осел в Румынии, будучи уроженцем Бессарабии. Жили они в небольшой, но очень благоустроенной квартире, чьи двери широко открыли для всех нас. Там и провели мы большинство вечеров в спокойной беседе, слу-шая игру на рояле хозяйки или песенки Вертинского в испол-нении Бориса Залесского.
Чувствуя приятный долг, хоть как-то отблагодарить хозяев за их гостеприимство, обратились мы к ним с просьбой предоставить нам свою квартиру для устройства "солдатского" ужина, где главными блюдами будут борщ, мясо из него извлеченное, и гречневая каша. А главным напитком - "алкохолуй монополуи", т. е. попросту водка. Согласие было получено незамедлительно, а в день самого ужина, утром, хозяин спросил нас, не будем ли иметь что-либо против пригла-шения на этот вечер Петра Лещенко с его неизменной гитарой. Понятно, что все мы были больше чем "за".

С полной уверенностью могу сказать что после Вертинского, Лещенко был самым популярным эстрадным певцом русской эмиграции. Конкурировать с ним мог бы только "баян русской песни" Юрий Морфесси, но в то время голос его зву-чал уже плохо и спасала его лишь былая слава да умение "подать" исполняемую вещь. Лещенко же был в расцвете своего таланта, много пел в разных странах, записывал свое пение на пластинках, т. ч. вся русская эмиграция знала и любила этого певца.
Откровенно говоря, при первой встрече я был разочарован. В моем представлении должен был он быть красавцем мужчиной, высокого роста, широким в плечах, этаким Алешей Поповичем, что ли. А вошел в комнату небольшой, коренастый человек, с чисто русским круглым, немножко скула-стым лицом, одетый в форму румынского лейтенанта. В моих воспоминаниях Петя Лещенко лицом напоминает портрет Лжедимитрия , помещенный в учебнике Платонова. Было ему тогда лет около сорока и производил он впечатление сильно усталого и чем-то озабоченного человека.

Сначала все дружно навалились на незатейливый, но очень вкусный ужин, а потом пошли разговоры, особенно искренние в силу общности взглядов на прошлое и настоящее, общего пессимизма в отношении будущего, т. к. немцы уже катились из Предкавказья и Кубани и, если не ошибаюсь, Ро-стов был уже в руках красных. Лещенко много говорил о себе. Увы, прошедшие годы почти все сгладили в памяти. Знать бы, что придется защищать его имя, расспросил бы я и больше, и детальнее. Напишу только о том, что помню уверенно.
Юношей Лещенко воевал на стороне белых и эвакуировался вместе с остатками армии. Уже тогда он пел под гитару и пользовался успехом у своих соратников. Пел он что-то и на пароходе. После одного из очередных импровизированных концертов, к нему подошел старый цыган, похвалил, указал на многие недостатки и предложил научить его настоящему цыганскому пению. Уроки начались на пароходе и продолжались в лагере на острове Лемносе. По словам цыгана, гита-ра при исполнении песен имеет то же значение, что и голос. Прежде чем начинать петь, нужно научиться безупречно иг-рать на гитаре. И долгое время Лещенко только мурлыкал мо-тивы песен, посвятив все свое внимание акомпанименту, под руководством своего учителя, настоящего виртуоза. Затем пришло время и для пения и тут цыган сумел передать та-лантливому ученику ту изюминку, без которой любая цыганская песня звучит как банальный романс.

Кончилось лагерное сидение, разлетелись белые воины по разным странам, куда-то уехал и цыган, а Петя Лещенко через Болгарию добрался до Румынии, где были у него какие-то бессарабские связи. Тут и началась его певческая карьера.
Румыния в период между двумя войнами была слабым отголоском былой России. В этой чисто земледельческой стране, где нефтяные промыслы сосредоточены в очень небольшом районе возле Плоэшти, господа помещики были доминирующим классом. Жили они широко, повеселиться любили, а музыка и пение, особенно цыганское, играли в их жизни большую роль. Да и вообще румыны исключительно музыкальны. Даже я помню как в военном Петрограде родители мои ходили слушать оркестр Гулеско, игравший в каком-то ресторане и настолько знаменитый, что Государь спросил как-то в шутливой форме: "Что такое Румыния, нация или профессия?" Вероятно это отношение к Румынии, как к стране несерьезной, послужило одной из главных причин отказа их тогдашнему наследнику престола Каролю в руке Великой Княжны Ольги Николаевны. Ведь никто не знал, что этот брак позволил бы старшей дочери Государя сохранить жизнь и, возможно, сыграть большую роль в последующих событиях. Кароль впоследствии оказался личностью весьма сомнительной. Бросил жену, сына и права на престол ради еврейки Лупеско. Потом, когда мальчика сына провозгласили королем, по смерти его деда Фердинанда, сверг сына и начал де-лить время между дворцом и квартирой Лупеско, пока не грянула война. А тогда укатил заграницу, чтобы кончить жизнь, полностью всеми забытый. Сын же Михай оставался на престоле даже при приходе к власти коммунистов, а по-том выехал в Мадрид, позднее в Англию, где и стал деловым человеком, кажется по автомобильной части.

Но вернусь к главной теме моего повествования. Основой успеха Петра Лещенко в Румынии были безусловно цыганские романсы. Представителей "фараонова племени" там жило очень много и их влияние на музыкальные вкусы, включая фольклор, было огромно. Не даром лучшего румынского композитора Энеску так часто путают с Листом. Понятно что пение Лещенко, с настоящим цыганским жанром, было принято с восторгом. Да и русские песни и романсы звучали для румын чем-то родным, а уж для русских слушателей и подавно. Русских же в Бухарест наезжало много из Бессарабии, где проживали они не на положении беженцев, а владели своими поместьями, сеяли кукурузу для знаменитой мамалыги, разводили виноградники и жили, хоть и хуже чем прежде, но отнюдь не плохо.

Рос успех, росло и материальное благополучие. Начав петь в чужих ресторанах, сравнительно скоро открыл Лещенко свой собственный, где административную часть приняла на себя его жена. Вот тут у меня провал в памяти. Хорошо помню, что в Бухаресте выступала русская певица Алла Баянова, молодая, красивая с хорошим голосом. Знаю, что у них был роман и что они вместе приезжали на гастроли в Белград, где пели в одном из двух ресторанов по Дворской улице, "Мон Репо" или "Русской Семье - Лире". А вот женился ли Лещенко на Алле или на ком-то другом, утверждать не берусь.

В те годы Лещенко стал композитором, сочиняя, главным образом танго, что принесло еще больший успех. Много ездил, записывал свое пение на пластинки, стал настоящей знаменитостью. А потом начался спад. Постоянной аудитории он наскучил, появились новые стили по примеру Шевалье, Жозефины Бекер, Тино Росси, позднее Зары Леандер. Лещенко все еще собирал полные залы ресторанов, но уже чувствовал начало конца. К тому же произошел у него разрыв с женой, а с ним и потеря ресторана, отданного беспрекословно в ее ру-ки. Снова пришлось петь на чужих эстрадах. Да и мировые события сказывались. Советы заняли Бессарабию, отрезав путь в Бухарест русским слушателям: Румыния переживала это событие, как национальную трагедию. Меньше стало посетителей, скромнее кутежи.

Лещенко был румынским подданным. При первой же мобилизации был он призван в армию, где числился запасным лейтенантом, а когда началась война, оказался в строю. Сна-чала обучал солдат и сам доучивался военному делу, потом наступал на Одессу, где румыны, вопреки общему мнению об их сомнительной доблести, вели себя блестяще, усеяв крестами с французского типа касками на них, подступы к черноморской красавице. Несомненно оскорбленное национальное чувство, возникшее при занятии советами Бессарабии, сыграло тут большую роль.

Ко дню нашей встречи, часть в которой служил Лещенко была расквартирована в Крыму, сам же он приехал в Бухарест в отпуск, через день должен был возвращаться. Отсюда подавленность, пессимизм, - ведь закрыть горлышко крымской бутылки, для советской армии было лишь вопросом времени.
И все же в ночь нашего ужина он разошелся и нам удалось услышать почти весь его богатый репертуар. Началось с цыганщины, с ее "Двумя гитарами", "Эх, распашел", "Черными очами" и прочим. В "Прощаюсь ныне с вами я, цыгане" обычно поют "вы не жалейте меня, цыгане", Лещенко же заменил эту фразу своей: "вы вспоминайте цыгана Петю", что тогда прошло незамеченным, а теперь звучит почти пророчески.

Потом были старые романсы, его собственные танго, а еще позднее дошло время и до добровольческих песен, Дроздовских, Корниловских, казачьих. Слушали мы, как зачарован-ные и никто из нас не решился ему подпевать. А сам он пел без устали, без необходимости его об этом просить. Чувствовалось как отдыхал он душой в своей песне, слушателями которой были люди родные по общему прошлому, по идеям и целеустремленности. Прямо скажу - незабываемый вечер.
Расходились мы на рассвете. Я до сих пор помню его небольшую фигуру в желто-зеленой шинели и с румынской фуражкой, с огромным козырьком, на голове, удаляющуюся от нас в направлении центра города, с зачехленной гитарой подмышкой. Больше я его никогда не видел и ничего о нем не слышал.

Прошли годы. Рухнул "тысячелетний" Третий Райх. Были дипийские лагеря, поиски нового пристанища и, наконец, прибытие в богоспасаемую Венецуэлу. Едва оперившись, почувствовали все мы необходимость общения с себе подобными. Создались приходы, построились церкви, организовались Объединения, из коих первым - наше, зарубежных кадет, как тому и следовало быть. Все же хотелось не терять связь и. с остальными старыми друзьями, разбросанными по всему свету, да и со всем винегретом мыслей, направлений и устремлений, именуемым русской эмиграцией. И с этой целью подписался я на единственную ежедневную газету на русском языке, которую и читаю вот уже тридцать лет.

Что и говорить, хорошая была газета. Редактор ее сумел привлечь к сотрудничеству все лучшие силы эмиграции. Будучи сам настроен "левее центра", предпочтение он давал своим единомышленникам и из номера в номер появлялись статьи Кусковой, Николаевского, Вишняка, Прокоповича, с которыми можно было не соглашаться, но которые вызывали острый и оправданный интерес. Но и на нашей улице бывал праздник, когда печатались воспоминания Ксении Деникиной или рассказы и заметки Сергеева, Вороновича, Голубинцева, полковников Елисеева и Бугураева. Всех не упомнишь. Газета была объективной и основным ее направлением был ясный и бескомпромиссный анти-коммунизм.
С понятным интересом читал я статьи наших однокашни-ков Алексея Мальчевского, профессора Пагануцци, Бориса Ганусовского, но они, увы, довольно скоро перестали печа-таться по. причинам, о которых можно только догадываться.
Потом газета начала хиреть. Ушли в лучший мир дореволюционные публицисты, перестали писать, в силу возраста, многие интересные сотрудники и столбцы газеты начали заполнять дамы. Боже упаси, я ничего не имею против прекрасного пола. Наоборот, в очень многих отношениях, я очень люблю дам. Но читать о цветочках, лепесточках, бабочках и рассветах или же удаляться в идиллическое прошлое на тему "как я была маленькой", становилось тяжеловато.
Скончался старый редактор и газету принял новый, которого я помнил, как очень талантливого журналиста, еще по парижским "Последним Новостям". Направление и безусловный анти-коммунизм газеты остались прежними, только на-звание из уютного уголка растеклось на всю ширину первой страницы. Редактор делал все возможное, чтобы оживить свое издание, но все его усилия наталкивались на все то же препятствие: эмиграция, как и дама во французской поговорке, не могла дать больше того, чем обладала.
И тут открылся шлюз третьей эмиграции. Идет много споров о том, какая это эмиграция. По национальности она в огромном большинстве еврейская. Только на этом основании просит она разрешения на выезд из Советского Союза и только по визам из Израиля ее оттуда выпускают. Но судя по тому, что читаешь, еврейской она себя не сознает. Вместо Израиля, большинство стремится в Америку, а прибыв на новое место, полностью забывает свою национальность и религию. Чем иначе объяснишь постоянные призывы посетить синагогу на праздник Ханука или Пурим, поместить детей в еврейский лагерь?
Называет эта эмиграция себя, в большинстве случаев, русской. Для меня это неприемлемо. Русский человек прежде всего должен знать и почитать прошлое своей страны. Новоприбывшие его не знают, ибо для советских людей история России началась в 1917 году, а о почитании и говорить нечего. Наоборот охаивают как и где могут. Я не сомневаюсь, что редактор газеты, человек старой русской культуры, отправляет в корзину огромное число статей именно по этому признаку. Но и того, что просачивается вполне довольно, что-бы убедиться насколько эта эмиграция далеко не русская, а скорее анти-русская, в историческом отношении.
Идут споры и о том, политическая ли это эмиграция. Ду-маю что этот эпитет к ней никак не применим. Политическими эмигрантами являются те, кто покидает страну из-за несогласия с ее строем. Таких Советы или высылают без права возвращения, либо сажают в тюрьмы и лагеря, изредка обменивая на своих шпионов или на заграничных коммунистических китов. Те же, кто выезжает добровольно, пройдя гор-нило "отказничества", делают это в основном из желания жить в лучших условиях капиталистического мира. Но настоящего, убежденного отказа от коммунизма у них не чувствуется. Для них коммунизм плох только на практике, но никак не в теории. На мой взгляд единственным правильным названием для "третьей волны" будет - советская эмиграция.

Так или иначе, представители новоприбывших заполнили страницы моей газеты и спасли ее от угасания. Нет сомнения, что пишут сейчас люди опытные и талантливые. Когда говорят они о советской действительности, читаешь с интересом и сочувствием, но нет-нет и проскользнет у них что-нибудь об историческом прошлом России, в большинстве лживое, а если и правдивое, то поданное в таком тоне, что невольно чувствуешь отвращение и горечь.
В прошлом году, а может быть и раньше, начали появляться статьи о магнитофонных записях так называемых "бардов". По словам одного из авторов, все у них хорошо. Правда идеи сильно затушеваны, правда мелодии весьма примитивны, правда голоса оставляют желать много лучшего, но при советских условиях все это неизбежно, т. ч. "барды" делают большое дело и любят их в Советском Союзе самозабвенно.

Рассказав о "бардах", перешел автор статьи и к эмигрантским певцам. Начал с Вертинского и сразу понес невероятную чушь. Дескать Вертинский за право въезда в Советский Союз заплатил вагоном медикаментов для армии. Это Вертинский-то, который по словам прибывших из Шанхая, почти голодал последние годы. Что он вернулся добровольно, что Советы его хорошо приняли, что он там еще выступал с концертами и играл в кино - правда. Но заслужил он это своим добровольным возвращением, во-первых, и своим громким именем, во-вторых. Так же приняли Куприна, а позднее и его дочь Киру. А вот генерала Ткачева, последнего командира Белой авиации, по недомыслию оставшегося в Югославии, приняли совсем иначе. Заставили отсидеть десять лет в лагерях, а потом писать пасквили на свое прошлое. Впрочем и Вертинский в записи своих песен, сделанной уже там, заменил российскую скорбную землю, виденную из Степей Молдаванских, на "милую".

После Вертинского, добрался автор и до Лещенко, который по его мнению, за право приехать должен был заплатить по меньшей мере два вагона медикаментов. А в том что Лещенко вернулся, сомнений у автора нет. Кто-то де говорил ему, что слышал пение Лещенко в ресторане в Одессе, а кто-то другой тоже слышал его после войны, но не в Одессе, а в Бухаресте.
Прочитал я эти новости и почел себя обязанным сказать известную мне правду. Сделал я это в форме письма редактору, с просьбой поместить его в газете, где коротко и в очень корректной форме рассказал о нашей встрече с ру-мынским лейтенантом Лещенко и об его отъезде в Крым, где и потерялся его след. Упомянул, что в живых есть еще три участника встречи, которые, я уверен, охотно подтвердят все мною сказанное, а кончил предположением, что этот талантливый певец погиб или там же в Крыму, или в каком-нибудь лагере Гулага.
Каково же было мое удивлнеие, когда вместо письма, в газете появилась новая статья, теперь уже полностью посвященная Лещенко, и где был коротенький абзац: господин Бодиско из Венецуэлы пишет, что видел Лещенко в форме румынского лейтенанта, и, что он погиб в Крыму. А это явно противоречит тому, что рассказала дама, слышавшая его в Одессе или господин, знающий о том, что после войны он пел в Бухаресте. Потом в той же статье говорилось, что и жена Лещенко подтверждает его послевоенную карьеру, но источник этого сведения не упоминался.

Я не могу утверждать, что Лещенко погиб, ибо достоверно этого не знаю. Но я твердо убежден в том, что русский офицер, попавший в советский плен в форме противника, избежать лагеря не мог. А о том в каком состоянии люди выходили из лагерей мы знаем от наших друзей-кадет Николая Протопопова, Никиты Дурново. Бориса Ганусовского. Тут уже не до песен. Возможно и то, что в плену Лещенко скрыл свою русскую национальность, выдал себя за румына и был выпущен в "братскую" Румынию. Но как мог бы он после этого выступать под своим именем в Бухаресте и тем более в Одессе ?
Не буду обвинять тех, кто, по их словам, там его слышал, в искажении истины. Вероятно они просто что-то путают. Ведь с тех пор прошло больше тридцати лет. К тому же теперь появился и новый Лещенко, кажется Лев.
Возвращаясь к Лещенко и его судьбе, хотелось бы мне спросить, какая это супруга сообщила что-то о его послевоенных выступлениях, та самая, разведенная, или новая, на которой он женился позже? Где она эта супруга? Кто ее видел, кому она это рассказала?
Да и вообще, почему господин Бодиско из Венецуэлы, подписавший свое письмо, ставится под сомнение, а анонимные слушатели из Бухареста и Одессы, как и полумифическая жена заслуживают полного доверия. Не в том ли дело, что Ле-щенко эмигрант, в прошлом боец Белой Армии, а такие артисты заслуживают лишь кривой улыбки, ибо были они хоть и талантливы, но продажны, начиная с Шаляпина, певшего на коленях "Боже царя храни", как вспомнил какой-то другой борзописец.

Мне жаль мою газету. Повидимому старый, опытный, высоко культурный и этичный журналист - ее редактор, в силу разростания своего детища, уже не располагает нужным временем, чтобы входить во все детали, просматривать и "править" весь материал. Чем иначе объяснишь, что мое короткое письмо в редакцию о Петре Лещенко, попало не в газету, а в руки моего оппонента?
В одной из предыдущих статей я говорил о том, что полемизировать с современной прессой нам не следует. На первый взгляд, все здесь написанное идет вразрез с ранее сказанным. Но я не считаю эту заметку полемичной. Выйдет она в журнале с ограниченным числом подписчиков, в широкую публицистику не попадет, а в архивах и библиотеках, даст Бог, сохранится и тем послужит материалом для будущих беспристрастных историков русской эмиграции. Говорить же правду о нашем прошлом, в котором Петя Лещенко был отрадным явлением - необходимо.

Владимир Бодиско.


 
РЮБЕЦАЛЬ

Борис Белоусов
Из журнала "Кадетская перекличка" № 21

     В Германии во всех частях бывшей австрийской империи, населенных германцами, от Судет и до Брегенца, живет легенда о Рюбецале. Это был защитник сирых и убогих, друг и помощник бедных и беззащитных, а прежде всего, покровитель детей. Узнавали же все Рюбецаля по его роскошной бороде.

Легенды живут долго, но от времени тускнеют, выдыхаются. Кто бы мог подумать, что в городе Штейере, в современной Австрии, легенда о Рюбецале возродится, воплотится в жизнь и обретет свою былую прелесть, благодаря нашему однокашнику?

Участники кадетских съездов хорошо знают кадета 4-го выпуска Русского Кадетского Корпуса, коренного казака Бориса Ивановича Белоусова. Большинство из нас впервые увидело и узнало «Бороду» на третьем съезде, в Лейквуде. Роскошная борода, цвета соли с перцем, закрывающая всю грудь и стрль широкая, что края ее приходится закладывать за уши, сочеталась тогда с тирольскими «ледерхозенами» в будни и корректным костюмом в парадных случаях. Б. И. крепко осерчал тогда на «зарубежников», предположив, что хотят они отмежеваться от старых кадет, хотел даже уйти со съезда, но скоро понял свою ошибку, что розни нет и не может быть, остался с нами и с тех пор неизменно присутствует на всех съездах, хоть и живет за океаном, в Австрии.

Бурной, но интересной и содержательной была жизнь Бориса Ивановича. Окончив Корпус в Сараево, перебрался он в Чехословакию, в Брно, где поступил в политехнический институт машиностроительного факультета, а получив звание инженера, начал помогать чехам строить их страну. Обладая красивым басом, пел и солировал он в казачьих хорах, объехав с ними пол Европы. Занимался и спортом, избрав для себя тяжелую разновидность — бокс и французскую борьбу, где выступал, как тяжеловес-любитель.

Вместе с чехами пережил Б. И. горькое унижение этой страны, когда оккупировали ее немцы, превратив в свою колонию, при молчаливом согласии бывших союзников. Потом началась война на западе. Б. И. жил, работал, женился на чешке, имел детей. Но когда дошел черед до России, забрезжила надежда на ее возрождение, а особенно когда начали формироваться казачьи добровольческие части, не выдержало казачье сердце и решил вступить Б. И. в дивизию Генерала фон Панвица, переформированную позднее в 15-ый Казачий Кавалерийский Корпус.
Однако его, как монтажного инженера фабрика не освободила. В конце войны Б. И. оказался в Баварии. Настало время проститься с домом, семьей, привычным трудом и укладом жизни.
Погибли русские надежды под обломками преступно близорукой политики Гитлера и его приспешников. Началась Голгофа русских воинов, боровшихся за свободу России.
Чудом избежав Лиенца и выдачи Советам, оказался Б. И. в Соединенных Штатах, в Лос Анжелесе, оторванный от семьи, привычной обстановки, но полный сил и желания жить, работать, помогать другим. Легко найдя службу по своей специальности, все свободное время начал посвящать он заботе о своих соседях, организовал группу добровольной полиции, самообороны, взаимопомощи. Популярность его росла неустанно и достигла своей высшей степени в тот день, когда соседи американцы выставили, а избирателя выбрали его представлять Штат Калифорнию на Национальной Конвенции Американской Независимой Партии в 1972 году.

Пришло время выйти в пенсию и потянуло «Бороду» в старые края, в привычную с молодых лет обстановку. О советизированной Чехословакии нечего было и думать и избрал Б. И. местом своего пребывания Австрию, Штейер.
По началу холпот оказалось много. В купленном доме нужно было изолировать влагу, что-то подправить, что-то починить. Так прошли первые месяцы, а когда все было готово, почувствовал Б. И. необходимость общения с людьми.
Вышел на улицу. Вдоль нее глубокий ров, куда хотят городские власти заложить какие-то трубы или провода. На другой стороне улицы, начальная школа. Детвора с трудом и риском свалиться, перебирается через ров. И начал пенсионер Белоусов, как на дежурство, выходить к этой канаве в часы начала и конца школьных занятий, чтобы помогать детворе переправляться на другую сторону. Так началась дружба его с австрийскими ребятами, так начал превращаться он в Рюбецаля.
Видно крепко засело в душе Б. И. нерастраченное на своих детей отцовское чувство. Скоро почувствовал он, что уличного общения мало, что он может, а значит и должен, сделать что-то большее. И вот под Рождество 1973 года в начальной школе города Штейер впервые появился Рюбецаль, нагруженный пакетами по числу учеников школы, больше двухсот пятидесяти.
Детей собрали в зале и директор школы сообщил им, что идет Рождество, что Святой Николай страшно занят, обходя детей во всем мире, что ему трудно добраться до Штейера и что он поручил Рюбецалю выполнить его обязанности в этой школе. Тут заговорил и сам Рюбецаль:
«Ну, говорите честно, хорошо вы себя вели в этом году?» Дети врать еще не умеют (потом быстро научатся), а Рюбецалю, с его бородой, с ореолом легенды, врать и подавно не приходится. Дети молчат.
«Плохо дело», говорит Рюбецаль, «но не нести же мне все эти пакеты обратно. Обещайте, что в будущем году будете хорошими. Обещаете?»
«Да», раздаются несколько робких голосов. «А ну, громче!» «Да», — голосов уже много.
И тут раздается могучий бас Рюбецаля: «А ну, все разом!» И вся школа ревет ответное: «ДА».
Рюбецаль доволен, Рюбецаль всем раздает по пакету. Тогда, пять лет тому назад и учителя, и родители, да и сами дети приняли это посещение Рюбецаля, как симпатичный жест одинокого иностранца. Но на следующий год все повторилось, а начиная с третьего года, все уже ждут прихода Рюбецаля, к нему готовятся.
Вдруг оказалось, что полу-шуточное обещание Рюбецалю, быть хорошим, обрело и педагогическое значение. Уже малыш, обижаемый старшим братишкой, кричит:
«А что ты; обещал Рюбецалю», уже родители грозят своим непослушным отпрыскам пожаловаться бородачу, а учителя — рассказать о проделках своих учеников в знаменательный день.
Б. И. учел это обстоятельство и решил, углубить и продлить свое влияние. Начиная с прошлого года, Рюбецаль, помимо подарка, раздает выпускникам и маленькую медаль, для ношения на шее, на цепочке. С одной стороны медали — его изображение, правда на добрых три четверти состоящее иэ бороды и, надпись, что это подарок Рюбецаля. А на другоЙ стороне завет: «Я буду хорошим». Поди, пошали с такой медалью на шее!
Из скромного, неизвестного иностранца, превратился Б. И. в любимую, популярную фигуру в Штейере, где его приветствует при встрече половина взрослого населения и все, без исключения, дети. Родительский Комитет школы, вместе с ее педагогическим персоналом, обратились даже в городской магистрат с просьбой, присвоить школе имя Рюбецаля, но отцы города эту просьбу отвергли, не желая видимо назвать школу именем иностранца.
С большой жертвенностью, но и любовью, скромно, не броско, прославил наш однокашник имя русского человека в маленьком Штейере.
На последнем, шестом съезде кадет, на взморье Каракаса в Венецуэле, снова видели мы нашего дорогого «Бороду», слышали его густой бас в хоре.
А когда автор этой заметки коротко рассказал собравшимся о Рюбецале и сказал, что у Б. И. есть с собой маленькое количество медалей, то медали эти расхватали сразу, при чем всякий, будь то седой кадет или моложавая дама, сказали Рюбецалю сакраментальную фразу: «Я буду хорошим».

Владимир Бодиско.


В августе месяце 1983г. в Германии скончался
Инж, БОРИС БЕЛОУСОВ
кадет Русского кадетского корпуса.
Покойный принимал участие почти на всех съездах, где его импозантная внешность и густая русская борода олицетворяли спокойствие, уверенность и ласковую любовь к прошлому. Мир праху твоему, наш старший друг и преданный кадет.

 

L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     last update: 13.04. 2005