L_TT (5K)

Магнитные бури нашего Отечества


  

РУССКАЯ АРМИЯ


см. на этой странице
А. Ф. Перков - Из истории 5-го ГУСАРСКОГО А. В. Борщов - ЯПОНСКАЯ ВОЙНА и ее отклики в России
Владимир Бодиско - Знамя лейб гренадер Марш Лейб-гвардии Гренадерского Полка
Н.И. Жадвойн - Мирное и боевое прошлое
лейб-гвардии конно-гренадерского полка
С. Новиков - Конец лейб-гвардии уланского полка
О книге Эраста Гиацинтова "Записки белого офицера" А. А. Шкляревич - Фанагорийский полк

 
   
Из истории 5-го Гусарского Александрийского
Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны Полка
Поручик А. Ф. Перков
Из журнала "Кадетская перекличка" № 22 1979г.

В 1775 г. по повелению Императрицы Екатерины Великой был сформирован 6-ти эскадронный легко- конный полк, который в 1798 г. был переименован в Гусарский Александрийский Полк.
В течение всех последующих лет, вплоть до 1920 г., полк принимал участие почти во всех походах и войнах.
polk (18K) Во время Отечественной войны за верную и отважную боевую службу полк получил много наград. 14 августа 1812 г. у села Коцбах при крайне тяжелых условиях, весь день непрерывно шел дождь, полк несколько раз атаковал противника и, наконец, уже в конце дня, последней стремительной атакой, заставил противника бежать и закончил сражение нашей полной победой.
За это блестящее кавалерийское дело Император Александр I пожаловал полку наименование «бессмертные гусары» и дал знаки отличия на головной убор.

Вспоминая о подвигах полка, необходимо упомянуть и его командира кн. Валериана Мадатова, который вдохновлял и вел полк к славе. Под командой своего командира в сражении под Калишем полк, так же как и под Коцбахом, стремительным ударом опрокинул и заставил положить оружие отряд (около 10.000 человек) саксонского генерала Ностица. За эту беспримерную атаку, будучи только полковником, кн. Мадатов был награжден орденом св. Георгия 3-ей степени. Орден 4-ой степени он получил раньше также в рядах своего полка.
По окончании Отечественной войны полк награждается 22-мя георгиевскими трубами — «за 1812-1814 г.г. Александрийскому Гусарскому полку, 8-го февраля 1816 г.».

В турецкую войну в 1829 г. начальником 3-ей гусарской дивизии (1-ая бригада — Ахтырский и Александрийский, 2-ая бригада — Белорусский и Мариупольский) был кн. Мадатов. 31-го мая у Эски- Стамбул, под крепостью Шумлой произошло блестящее, единственное в истории конницы, дело.
Александрийский цолк атаковал в конном строю форты крепости Шумлы и, взявши их, спешившись продолжал бой. Крепость Шумла сдалась. Полк награжден георгиевским штандартом, командир полка А. 3. Муравьев орденом св. Георгия 3-ей степени, начальнику дивизии кн. Мадатову Император Николай I пожаловал орден св. Алкесандра Невского.

В 1854 г. полк вписал еще одно славное дело в список побед русской армии. Александрийцы, во главе со своим командиром полк. А. Н. Карамзиным, атаковали и опрокинули 2000-ный отряд турецкой конницы. Тяжело далась гусарам эта лихая, но кровопролитная победа. Полк потерял убитыми своего командира и 16 офицеров.
В 1876 г. полк награждается за сто лет службы православной вере, Царю и Отечеству юбилейными Александровскими Лентами с надписью «1776-1876».
В 1904 г. Ее Величество Государыня Императрица Александра Федоровна соблаговолила стать Шефом полка, а незадолго до начала Первой мировой войны в списки полка был зачислен в чине корнета Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич и Великий Князь Алексей Николаевич.

В конце 1914 г. 5-ая кавалерийская дивизия, в состав которой входил и Александрийский Ее Величества гусарский полк, вела тяжелые бои. защищая подступы к Варшаве и затем сдерживая наступающую немецкую армию.
В середине 1915 г. наша и вражеская армии остановились и закопались в землю. Началась позиционная война, прекратившая деятельность «царицы полей» кавалерии.

Во время гражданской войны 1918-1920 г.г. снова возродилась кавалерия и казачья конница. Со всех концов России стали стекаться на территорию занятую Добровольческой Армией, кавалерийские офицеры и восстанавливать свои родные полки для борьбы с Красной Армией. Первым был сформирован в полном составе (6 эскадронов при 18-ти пулеметах) и выступил на фронт наш славный Александрийский Ее Величества гусарский полк.
Но об этом когда-нибудь в другой раз.

Поручик А. Ф. Перков


ЯПОНСКАЯ ВОЙНА и ее отклики в России.

А. В. Борщов
(Отрывок из манускрипта «Мои Воспоминания»)

В двадцатых числах Мая до Серого Яра, газетным путем дошла ужасающая весть о Цусиме!
Живо вспоминаю как первая телеграмма «Юного Края»1) приводила текст Японского сообщения о победе, пришедшего окружным путем через Лондон.
Я так горячо принял это известие, что объявил его английской провокацией и Японской ложью!
Не надо забывать что со времен «Гулльского инцидента»2) наши отношения с Англией были более чем натянутыми.
Мы с Володей страшно волновались и считали Англию творцом очередной «утки». Но через два дня пришло «Новое Время» из Петербурга и надо было всем нам помириться с печальным фактом!
Единственными кораблями, прорвавшимися во Владивосток 14-го мая 1905 года были Крейсер «Алмаз» и два миноносца. Потом узнали, что эскадра Адмирала Зиквиста — «Аврора», «Олег» и «Жемчуг» ушла в Манилу, где и разоружилась.
Крейсер «Изумруд» выбросился на камни не дойдя до Владивостока — причину точно не помню, как будто-бы... поломка машин.
Главные силы Эскадры и все линейные корабли погибли!
Раненый Адмирал Рождественский со Штабом был снят с горящего «Суворова» миноносцем «Буйный» и попал в плен к Японцам!
Но что было особо потрясающим и непонятным — это ничтожные потери Японского флота!
Еще через несколько дней уныние и горечь дошли до апогея — стал известным позорный факт сдачи Адмиралом Небогатовым кораблей «Орел» «Синявин», «Апраксин» и «Николай 1-ый». Правда, подчеркивалась доблесть Капитана 1-го ранга Миклухи-Маклая, отказавшегося исполнить сигнал Небогатова и затопившего свой «Ушаков» на глазах Японской эскадры.

За сорок с лишним лет много было написано о Цусимском бое. Причины русского поражения были многочисленны и послужили уроком на будущее и нам и всем другим флотам мира.
Но мы, русские, имели хотя-бы утешение в сознании того что громадное большинство чинов эскадры Рождественского вели себя истинными героями! По словам победителей японцев, всякий другой флот в подобных условиях был-бы заранее обречен на гибель.
Тихоходность части устаревших кораблей и неслыханная еще в военно- морской истории удаленность баз, сыграли тут фатальную роль.
Интересующихся этим вопросом читателей я отсылаю к прекрасно написанным мемуарам князя Я. К. Туманова — участника похода и боя на «Орле»3).
Впоследствии мы узнали что двоюродный брат моего отца, князь Сергей Васильевич Горчаков, мичман запаса был одним из немногих, чудом спасшихся с броненосца «Ослябя».4) Он был тяжело контужен и подобран из воды японцами. До конца войны пробыл в японском плену. Скончался в Париже в 1930 году от последствий своей контузии.
Число погибших русских моряков в Цусимском бою превышает семь тысяч, т. е. половину всего состава Эскадры.
С начала учебного года пошли усиленные разговоры о мире с Японией.5) Помню хорошо как мы, кадеты, недоумевали почему Правительство считало невозможным довести войну до победы над Японцами!
Воспитатели, очень дипломатично, конечно, старались нас успокоить, говоря что если будет мир то весьма почетный, без потери территории и... престижа на Дальнем Востоке. Много говорили о С. Ю. Витте — нашем представителе в Портсмуте. Из частных разговоров дома я знал, что одни его «крепко» ругают, а другие, наоборот считают «восходящим светилом».
История показала нам впоследствии что обе критики увлекались, но граф Витге был несомненно Государственным человеком далеко не заурядным. Получив от Государя весьма трудную и деликатную миссию выйти с честью из положения, создавшегося в Портсмуте, он несомненно показал себя блестящим дипломатом и вел себя с японцами, как следовало себя вести бывшему Министру Императора Александра 111-го — иначе говоря, был тверд как кремень! — И это — его историческая заслуга! А ругала его главным образом «дворцовая камарилья», зная хорошо что Витте, человек волевой и неподкупный, сам ее презирает и считаться с нею не намерен.
Многие упрекают Витте за его тяжелый характер и резкость суждений. Но ведь он был человек старой школы Александра 111-го, идейный стороник Просвещенного Абсолютизма, льстецом и царедворцем, С. Ю. Витте рожден не был.8)
Будь Витте жив в 1917 году — Покойному Государю Николаю Александровичу отрекаться от Власти не прищлось-бы. В этом я глубоко уверен!

В исторической перспективе полу-века мне хочется все-же высказать читателю некоторые мои мысли, касающиеся злополучной войны с Японией 1904-1905 года.
Возраст мой тогда не позволил мне быть ее активным участником, но выйдя потом в войсковую часть, проделавшую эту кампанию, я от старших товарищей моих узнал многие подробности, даже не попавшие в печать той эпохи. В сущности, единственным подробным описанием Манчжурской войны нашей, остались лишь мемуары ген. Куропаткина.
Мне пришлось их просматривать, но не читать подробно. Субъективность автора бьет в глаза с первых же глав!
Ценны мемуары полковника фон Гедке — германского военного Представителя при Штабе Главнокомандующего. Пришлось читать их интересные выдержки в переводе. Сэр Ян Гамильтон был всю войну при Японском Штабе и его резкая критика очень пристрастна японцам и мало продумана.
Генерал Куропаткин больше всего подчеркивает трудности, связанные с отдаленностью театра войны, от главных баз Империи. Действительно, сосредоточение войск и их снабжение обеспечивалось лишь весьма растянутым одноколейным путем Сибирской магистрали. Кругобайкальский обводный путь был лишь в стадии окончания, хотя работы велись очень энергично и успешно по инициативе князя М. И. Хилкова. Однако, мы знаем примеры других войн, где удаление баз было огромно — предшествующую Русско- Японской — войну англичан в Трансваале...

Куропаткин выставляет в особо-неприглядном свете личности своих ближайших помощников, считая что вообще командный состав был не на высоте. На это можно возразить опять же, ссылаясь ка указанные выше войны, что недостатки части командного состава англичан и французов в Крыму, и англичан в Южной Африке общеизвестны, что однако не помешало довести эти войны до успешного конца.

В широкой публике прочно укоренилось, было, мнение что мы уступали Японии в вопросах вооружения. И характерно — многие любили подчеркивать что это старая, мол, история: Россия всегда была хуже вооружена чем ее противники — ссылка на Крымскую и последнюю Турецкую войны.
Так-ли это? Наша трех линейная винтовка ни капли не уступала Японской шестимиллиметровой Арисака, а полевая артиллерия русская была скорострельная (образец 1900 года) с приспособлениями ддя раздельной наводки, иначе говоря, стрельбы с закрытых позиций.
Японский полевой лафет был старого образца для «ускоренной стрельбы» и, конечно, уступал нашему системы ген. Энгельгардта. Правда, Японцы широко применяли бризантную гранату (пресловутую «Шимозу»)7) наша же артиллерия ограничивалась шрапнелью с трубкой двойного действия.8)
Однако в 1905 году в Манчжурию были посланы уже отличные скорострельные гаубицы (Крупповские и Обуховские, образца 1904 года) с мелинктовой 48-линейной бомбой сильнейшего фугасного действия. Наконец, у нас было уже некоторое количество пулеметных рот системы «Максима» — у японцев автоматического оружия, как будто бы, не наблюдалось.

Как же можно серьезно говорить о недостатках русского вооружения? Все это очередной миф, пущенный, пожалуй, в оборот революционной пропагандой!

Теперь обратимся к сравнению сил, выставленных Россией и Японией в Манчжурии. У Японцев кадровый состав армии был в 13 дивизий, правда автономных, усиленного состава. Если и были новые формирования, то скорей резервного типа. Финансовое положение Японии не позволяло ей вооружить очень большой состав армий, несмотря на английские субсидии.
Русские войска на Дальнем Востоке в начале войны представляли собою состав трех Сибирских корпусов. С начала лета 1904 года они были усилены прибытием в Манчжурию из Киевского и Московского Округа двух армейских корпусов — 10-го и 1-го. Одновременно шло формирование 4-го и 5-го Сибирских Корпусов, если не ошибаюсь, из состава развернутых резервных бригад Казанского Округа. Недостатком их были старые сроки службы призванных туда запасных нижних чинов.
Затем к концу лета 1904 года в Манчжурию прибыл 8-ой корпус из Одесского Округа, а следом за ним 1-ый армейский из Петербургского.
К началу 1905 года Куропаткин получил еще 16-ый Корпус из Виленского Округа, затем стрелковые бригады (числом не помню) из Одессы и Варшавы. Правда, из регулярной кавалерии было послано на фронт только два драгунских полка из Орла — 51-ый Черниговский и 52-ой Нежинский. Главная масса конницы там состояла из казачьих частей — Забайкальских, Уссурийских, части Донских и бригады Терского Войска.
Японская кавалерия представляла ничтожную величину, как по численности, так и по качеству своему. Итак, от явно дефицитной массы в начале кампании, наша Армия в Манчжурии достигла равенства с японцами примерно к Августу (Лао-Янское сражение) и несомненому перевесу к концу года, принимая во внимание многочисленную конницу — Корпуса Ренненкамфа и Мищенко.

Кстати о последнем: молва делала ему большую рекламу. На деле он не был даже кавалеристом — командовал раньше артиллерийской бригадой. Полковник Гедих дает очень суровую критику его знаменитого «рейда» на японский тыл в Инкоу. «Набег» делался по 20 верст в сутки, т. к. конница тащила за собою безконечный обоз! Кстати, генерал Мищенко в 1914 году окончательно оскандалился в роли командира 2-го Кавказского Корпуса на Северо-Западном фронте, был отставлен и о нем скоро все забыли.

Причину неудач Японской кампании нужно искать только в ошибках Главного Командования. Если отход после Тюрингена, Вафангоу и Дажичао был вынужден недостатком сил на растянутом фронте, то Лао- Янское отступление было непростительной ошибкой Куропаткина!
Был пропущен прекрасный момент верного разгрома генерала Кура-ки, оторвавшегося от главных сил Маршала Ойяма, в своем, крайне рискованном обходном движении. «При Куропаткине не оказалось Скобелева» — по меткому слову старика Драгомирова! Шахейское наступление в сентябре велось «нехотя» — больше для успокоения общественного мнения Петербургских верхов.
После этого в начале 1905 года Сандепу — опять таки «симуляция» наступательного маневра и, наконец, скандальный Мукден — повторение Лао-Янской бездарной тактики!

Смена Куропаткина Линевичем была «переменой кукушки на ястреба». Линевич, хоть и старый «сибирец», популярный в известной части Сибирских войск, был человеком совершенно необразованным, близко даже не видел Академии и выслужился почти из фельдфебелей! Суворов несомненно назвал бы, с того света, стратегию Куропаткина — «подлой обороной»! — Впрочем через 35 лет французская Ставка придерживалась той-же концепции с линией Мажино!

Так обстояло чисто военное положение на Дальнем Востоке ко второй половине 1905 года. Морская кампания была проиграна после неизбежной сдачи Порт-Артура и, увы неизбежной же Цусимы.
Однако были-ли действительно серьезные основания русскому Правительству считать войну с Японией безнадежно проиграной? На это я отвечу так: с точки зрения военной основания эти были конечно спорны. Россия послала на Дальний Восток едва одну пятую своих европейских, кавказских и туркестанских корпусов и одну тридцать шестую долю своей регулярной кавалерии. Конечно надо учесть необходимость охраны русских границ и внутренней территории.
По первому вопросу надо признать неосновательность опасений быть застигнутым врасплох — настроения Германии мною уже подчеркнуты были в главе 35-ой. По второму вопросу можно, конечно, спорить.
Революционное брожение в годы 1904-1905 было фактом несомненным.
«Черный передел» волновал крестьянские массы. Однако для охраны территории не нужно было 24 корпусов кадрового состава нашей Армии за вычетом 5-6 ушедших в Манчжурию.
Так, либо иначе, а средства Русской Империи для дальнейшего усиления Манчжурского фронта были еще вполне достаточны! Граф Витте, в своих «Воспоминаниях» говорит заведомую неправду, ссылаясь на то, что большая часть войска в 1905-1906 году отсутствовала из Европейской России, якобы занятая на Дальнем Востоке! Это, увы, одна из многих тенденциозностей его мемуаров — скажем, слишком персональных!

Но как обстоял вопрос с точки зрения политической? В области внешней политики продолжение войны с Японией было безусловно необходимым и до победного конца — раз мы решились эту войну начать и, скажем, даже по пустяковому делу Ялуйских концессий.
Со времен Александра III-го Европа очень внимательно и ревниво следила за развитием русской военной мощи, и сухопутной и морской. Программа Царя-Миротворца, арбитра мировой политики, не на шутку беспокоила Англию и Бисмарковскую Германию. Надо было, в первую очередь, беречь русский престиж в глазах народов Европы и Азии.
Если наше Правительство считало, что внутренняя склока общественного мнения и бунтарские поползновения части рабочих и крестьянских масс являются психологическим препятствием к продолжению успешной борьбы с внешним врагом — Японией, за спиною которой была, несомненно, Англия, то скажу смело — это было еще большей психологической-же ошибкой правящих сфер!
Не так рассуждали Государственные мужи Викторианской Англии в 1854 году и в 1899 (Трансваале).

Временные неудачи не могут идти в счет решения капитальнейших вопросов государственного престижа крупных мировых держав. Лучшим средством успокоения общественного мнения и пресечения революционных попыток известной доли населения было-бы, кончно, доведение войны до конца, требуемого национальным достоинством! Демонстрация силы во внешней политике сама собою являлась-бы показателем таковой-же в делах внутренних. И странно... что граф Витте избегает высказать этот взгляд «государственного мужа» в своих мемуарах. Кажется порою, что он это делает как бы из духа принципиального противоречия!.. Витте упоминает о существовании летом 1905 года плана доведения Манчжурской армии до миллионного состава и подчинения всей этой внушительной массы Великому Князю Николаю Николаевичу.
Жалко, что эта прекрасная мысль не получила осуществления! ..
Как будто-бы препятствием были признаны какие-то соображения характера технического и финансового. Теперь после результатов Второй мировой войны легко можно себе представить в какое критическое положение попала-бы тогда «скороспелая победительница» — Япония! — Не понадобилось бы атомной бомбы для полного окружения ее трех армий, отрезанных от Кореи двойным превосходством русских сил, да еще с многочисленной регулярной конницей на флангах.
Получились бы «Канны» Шлифферна! 9).
Можно с уверенностью сказать что 1-ая Мировая война и все с нею связанное для нашей несчастной Родины было бы, конечно, избегнуто!
Уже к концу сентября настроение в России стало совсем тревожным. Ходили слухи о крестьянских и рабочих беспорядках в провинции.
Москва вела себя вызывающе. С октября начались забастовки, сперва на заводах и шахтах, а затем они перекинулись на все железные дороги.
1-го октября появился знаменитый манифест о созыве Думы и дарование разных свобод. Я ясно помню, что никакого успокоения он не внес — по улицам Петербурга ходили бесчисленные манифестации. Из окон ротного зала мы видели раз толпу, шедшую по улице Кадетской и 1-ой линии,10) с красными тряпками на палках. На них было что-то написано мелом.
Полиция отсутствовала.
Однако в конце октября толпа пыталась строить баррикады неподалеку от нас, кажется между 4-ой и 5-ой линиями. Были вызваны войска и я ясно помню, как мы слышали один-два залпа. После этого в Петербурге появились многочисленные разъезды гвардейской кавалерии и все перекрестки ими охранялись совместно с пехотой. Помню как у главного водопровода на Шпалерной улице, против Таврического Сада, ездили патрули Кавалергардов, а на углах стояли пулеметы на высоких лафетах со вложенными лентами.
2-ая Гвардейская кавалерийская дивизия была собрана в Петербурге из окрестностей на усиление казачьей и Кирасирской бригад, постоянного гарнизона столицы. Целый эскадрон Конно-Гренадер размещался в нашем Корпусе, где, во внутренних дворах сохранился еще манеж Николаевских и Александровских времен. В нем устроили конюшню. Где разместили солдат — точно не помню. Свободных помещений в громадном корпусном здании расширенного Меншиковского Дворца было еще много.

Вспоминаю.как мы ходили иногда, небольшими группами, с позволения Забелина, смотреть в манеже чудных вороных лошадей.

Однако городская жизнь стала течь нормально — магазины были открыты, трамваи ходили регулярно. Нас увольняли в отпуск без каких- либо ограничений, но со строгим приказом никогда не смешиваться с толпою.
Занятия шли нормально. Штатские учителя держали себя скромно — вероятно получили должное внушение от Инспектора полковника Квадри. Однако я помню, как историк Новодворский, правда по просьбе самых кадет, на одном из уроков все-же прочитал некоторую лекцию, на политические темы, нас, естественно, интересовавшие.
Сделал он это вполне корректно, спокойно без всякой демогогии, разъяснив как следует понимать «конституционные свободы».
Офицеры-воспитатели обычно избегали щекотливых тем в разговорах с кадетами, касающихся причин неудачной войны и вырванной у Правительства, конституции.
Думаю я теперь, что иначе они поступить и не могли, чуя во всех, разразившихся к концу 1905 года событиях, и ненормальность, и чреватость жуткими последствиями, в будущем!

Мне хочется дать читателю известную картину настроений, который я, шестнадцатилетний юноша тогда, наблюдал у разных представителей старшего поколения.
Считая, что возврат к прежней, абсолютной форме Правления уже стал невозможным, Витте силился чем мог остановить дальнейшее «углубление революции» — иначе говоря ввести порядок и успокоение умов в рамках новых «конституционных» форм.
Такова была, в сущности, и воля Государя Императора. Однако революционные настроения известной и немалой части русской интеллигенции далеко не были удовлетворены реформой 1905 года. Скажу кстати: — широкия массы ужасно злоупотребляли термином конституция, считая это слово как-бы антитезой прежнему самодержавному режиму. Вдумчивое отношение к этому термину должно было-бы пояснить всем и каждому что слово «конституция» — это латинский термин, указывающий на «государственное устройство» всякой страны в противоположность анархии..
В Истории народов, конечно, различного рода конституции не начинались только с Кромвеля и французской революции 1789 года!..
Либеральные круги пробовали установления у нас еще «Парламентарного» режима, на подобие английскому и состава Правительства из членов большинства Государственной Думы, только перед нею ответственного. Забывали, что подобная система в основе нарушала вековой принцип Государственного Права, — верней Юридической науки о нем — о разделении властей»
Я не говорю уже о том, что вдумчивое отношение к примерам Запада должно было-бы указать нашим «горе-либералам» что там на Западе, далеко не так уже все обстояло благополучно, как оно казалось на первый взгляд русским туристам, любившим обогащать «заграницу», русскими кровными рублями!..

Кроме того наши «либералы» считали своей неотъемлемой собственностью право именоваться «прогрессистами», как бы отрицая право за прежним режимом каких-либо культурных достижений в прошлом. Не стоит даже говорить о том, что это было полным и бесстыдным искажением всей нашей Истории Императорского периода!..

Трагедия графа Витте заключалась в том, что он сразу попал под «перекрестный огонь» критики справа и слева. Правые публицисты нападали на его «конституцию»11) считая ее «демагогической уступкой» массам, тогда как, мол, нужно было ограничиться только первым ее проэктом Булыгина, основанном на законосовещательном принципе Лорис-Меликова 12). Левые метали громы и молнии за то, что Витте категорически отвергал всякую идею парламентаризма в западном его понимании. Не желая прибегать к слишком крутым мерам репрессии, Витте подал в отставку.
В 1906 году его заменил П. А. Столыпин, которому Россия и обязана была полным восстановлением порядка к 1909 году. Правда этот замечательный в истории государственный деятель заплатил за это своей жизнью в сентябре 1911 года!..

А. В. Борщов



I) Тогдашняя Харьковская газета.

2) Попытка атаковать Эскадру Рождественского японскими миноносцами в Рвтанских водах Доггер-Банка в ночь с 8-го на 9-тое октября 1904 года под эавесой» английских рыболовных судов из порта Гулдь.

3) «Мичмана на войне» — издания — Прага 1980 год.

4) С «Осляби» спаслось два офицера и шестьдесят матросов из экипажа свыше семисот человек.

5) Он был заключен в Портсмуте (САСШ) 25 августа 1905 года ст. ст.

6) Хотя по матери и принадлежал к старой аристократии.

7) Японский «секрет» — Шимоза оказался простейший «тринитро-фенолом т. е. мелинитом.

8) Очень большая начальная скорость нашей трехдюймовой пушки делала опасной применение старой ударной трубки 1884 года. Изобретение-же нового взрывателя шло — надо сознаться — весьма медленно ......

9) Ученый труд по стратегии графа фон-Шлифферна анализирующий тактику Ганибада во Второй Пунической войне с Римом — его победа при «Канах».

10) На Васильевском Острове улицы носили название «линий» Линиеи была панедь одной стороны, так что на улицу приходилось их две. — 1-ая линия была спарена с Кадетской, вдоль нашего Фасада.

11) Текст конституции 17-го октября 1905 года составлен по первоначальному проэкту, измененному в окончательной редакции Гр. С. Ю. Виттэ.

12) Известный проект конституции 1881 года Гр. Лорнс-Меликова, подписанный утром 1-го Марта Императором Александром II за несколько часов до покушения на Нею, но не принятый Его Преемником Александром Ш.




ЗНАМЯ ЛЕЙБ ГРЕНАДЕР

Владимир Бодиско

В последнем номере «Кадетской Переклички» редактор Н. В. Козякин поднял интересную тему о том как жило, во что верило и на что надеялось наше «незамеченное» поколение детей и внуков белых воинов. Были приведены выдержки из книг Февра и Казанцева, говоривших о тех, кто сумел сохранить себя полностью русскими, без признаков ассимиляции в чужой среде, что было относительно легко в Югославии, с сохранившимися корпусами, институтами, гимназией, русским домом, всевозможными курсами, даже академической группой.
В других странах это было много труднее, но и там наши сверстники, вливаясь в жизнь чужих народов, становясь французами, немцами или американцами хранили в душе что то русское, не отрешались от русской культуры.

Одним из лучших представителей этой группы бесспорно является знаменитый французский писатель, заслуживший премию Гонкуров, «бессмертный», как называют во Франции членов Академии — Анри Труайа, прибывший на новую родину мальчиком Андрюшей Тарасовым.
Как то, копаясь в книжках у букиниста, нашел я скромно изданный на испанском языке томик этого писателя под интригующим названием «Иностранцы на земле». Полистал, увидел много русских имен и фамилий, купил, принес домой и прочел, почти не отрываясь.
Оказалась эта книга третьим томом большой эпопеи, начинающейся до первой войны еще в России, описывающей переживания большой семьи в военное, революционное и беженское безвременье, при чем действия моего третьего тома происходят уже в Париже.
Книга безусловно автобиографична. Чудно описаны сомнения, переживания, горечь русского ученика французской гимназии, где его третируют как предателя и изменника за брест-литовский «похабный» мир. Очень хорошо его детское горе при семейных неурядицах, при наблюдении за тем, как отец, бывший хозяин огромной ткацкой фабрики в России, теряет состояние по вине недобросовестного компаньона и превращается в скромного торговца галантереей.
Трогательно и его сочувствие дяде, Александрийскому гусару, доблестному полковнику, ставшему рабочим на автомобильном заводе.

Книга начинается с приезда полковника в Париж. В первое же воскресенье направился он в церковь и там встретил однополчанина, унтер-офицера, уже обзаведшегося автомобилем- такси и женой француженкой. Отделавшись от последней, унтер приглашает полковника на рюмку водки и пирожок, в тот самый ресторанчик напротив церкви, что существует и поныне. Потом едут они. с лихими виражами, по парижским улицам, во временное пристанище полковника, дом его зятя, отца мальчика, который тоже их однополчанин, т. к. во время войны был «вольнопером» у бессмертных гусар.

Так создалось объединение александрийцев, возглавляемое старшим — полковником, в которое постепенно вливались и остальные черные гусары. После многих перепитий полковник осел в Париже и даже выписал из России сестру. Постепенно их маленькая квартира превратилась в полковой музей, где помимо фотографий, указов и послужных списков оказались и чакширы, сапожки с розетками, черный доломан и фуражка с алым околышем. Были собрания, полковые встречи на праздники, молебны, панихиды. Но время шло и ряды все больше редели.

Почувствовав что и ему близок переход в иной мир, обратился полковник во французский военный музей с предложением передать ему собрание александрийских реликвий. Французы приехали к нему на квартиру, посмотрели на все имущество, пожали плечами и сказали, что в доме Инвалидов места нет и для французских исторических форм и регалий, а о русских и говорить нечего. Все же, если полковнику это угодно, он может сложить все в ящик, заколотить его и привезти для хранения в каком-нибудь подвале. Так и осталось все собранное на квартире полковника.

Потом скончался и полковник, а среди его однополчан не оказалось никого, способного принять музей и возглавить объединение. И все же музей существовал, а маленькая группа александрийцев продолжала собираться по праздником, служить молебны и панихиды и петь несравненные песни черных гусар под водительством сестры полковника, принявшей на себя негласное руководство ячейкой полка, с которой ее связала память о брате. На этом томик кончается к моему огромному огорчению, ибо такого трогательного описания близкой мне жизни русских офицеров в изгнании, я пожалуй не встречал. Вот вам и француз русского происхождения.

Теперь у всякого читающего эти строки возникает вопрос: а причем же тут знамя лейб-гренадер? Потерпите, доберемся и до знамени, хотя подход к нему будет совсем из другого угла.

В прошлом июле состоялся долгожданный седьмой кадетский съезд в Буживале под Парижем. О том, как хорошо прошел съезд, написано много и повторять не стоит. Перейду к тому, что непосредственно связано со знаменем.
Устроители съезда кормили нас в большой столовой отеля, состоящей из трех смежных комнат, в каждой из которых стояло по несколько столов.
Компанионом по нашему, уютно расположенному в первой комнате столу, оказался пожилой господин, передвигавшийся с двумя палочками, назвавший себя поручиком Александром Николаевичем Кондратовичем. Мне место досталось точно напротив господина поручика, т. ч. познакомиться, подружиться и наговориться досыта нам удалось вполне.

Александру Николаевичу 83 года. Он вице унтер офицер Второго Корпуса, основанного Великим Петром, старейшего из всех корпусов, но по какой-то забытой причине уступившего свое номерное первенство детищу Императрицы Анны Иоанновны. Окончив Корпус и стремясь на фронт, Ал. Ник. не прошел полный курс училища, а удовлетворился ускоренным и вышел в Лейб Гвардии Гренадерский полк, в котором окончил войну, сражался в Белой Армии, сидел в Галлиполи.

Добравшись до Парижа, взялся гвардии поручик за руль такси и проездил на нем долгие годы эмиграции, пока силы позволяли. А сейчас на пенсии, живет с супругой в городке Кламаре и повторяет слова Спасителя: «дух бодр, плоть же немощна».
Перед прибором Ал. Ник. всегда стояла синяя с красным кантом и желтым трафаретом «Петрус Примус» флюгарка и мы неизменно поднимали стаканы за его Старейший Корпус, за мой родной Крымский и за Константиновский, чьи погоны носил я год, а большинство сотрапезников и всю свою кадетскую жизнь. Потом доходила очередь до Лейб Гренадер и мы с господином поручиком, под сурдинку, но дружно пели «Где не пройдем, там ляжем — умрем».

Кончился съезд, прошла приятная поездка «галопом по Европам», добрался я до своего логова и по установившейся привычке принялся за пространное описание всего виденнаго и пережитого, что делаю ежегодно для поддержания связи с многочисленными искренними друзьями, рассеянными по земному шару, но никак не расторгнутыми. Пришло время рассылать письмо и тут, очень своевременно, наш отчетливый секретарь позвонил мне по телефону, сообщил, что вспоминает меня поручик Кондратович и продиктовал его адрес.
Копия письма пошла и в Кламар.
Не прошло и трех недель, как обнаружил я в своем почтовом ящике целый пакет, прибывший из Кламара. Было в нем три письма, фотография корпусного знака Второго Корпуса и копия картины с изображением Отца Отечества Императора Всероссийского — основателя, ноты, меню годового ужина Лейб-Гренадер в 1933 году, с подписями всех присутствующих и краткое описание жизни полка со дня его основания.

Зрение Ал. Ник. оставляет желать много лучшего. Сидеть за машинкой ему тяжело, писал он видимо урывками. Приведу первое из писем.
«Дорогой Владимир, получил Твое жизнеописание и сразу окунулся в Твое путешествие. Молодцы Вы, наша смена, действительно «рассеянные, но не расторгнутые». Старику в 83 года, как я, очень трудно все перепечатать, а главное, выйдет тоже самое — ошибки и пропуски. Посылаю ноты и слова марша моего полка.
Пойте, Крымцы, и вспоминайте меня старика.
Привет всем Вам, кадетам Югославии. Крепко Тебя обнимаю.
Кадет 205-го выпуска, 1917 года А. Н. Кондратович.


Второе письмо посвящено описанию парада Второго Корпуса в 1912 году, по случаю его двухсотлетнего юбилея, в Павловском манеже в Петербурге в присутствии Государя. Ал. Ник. стоял в строю своей третьей «Светлейшего Князя Голенищева Кутузова Смоленского» роте, о которой кадеты Первого Корпуса острили, что ей на погоне, вместо вензеля, полагается носить голенище. Не знал я и того, что первая рота Старейшего носила вензеля Вел. Князя Михаила Павловича, а вторая Вел. Князя Михаила Николаевича, т. ч. все три роты были шефскими.

Приведу выдержки из жизнеописания Лейб-Гренадер. Основан полк в 1756 году Императрицей Елизаветой из гренадерских рот десяти других полков. В 1775 году Императрица Екатерина повелела «именовать полк, как первый по его степени, Своим Лейб Гренадерским полком» и изволила «принять в нем звание Полковника». Отсюда гренадеры в своем марше называют полк «сыном Елизаветы» и «полком Екатерины» одновременно. В 1813 году Лейб Гренадеры получили права молодой гвардии, а в 1831-ом и старой. Полк сражался в Пруской войне 1757- 1761 годов, Турецкой (1769-73) под командой Суворова, участвовал в Финском походе (1789-90), Австро-Прусском (1805-07), Шведском 1808-09), в Отечественной войне (1812-14), в Персидском походе (1826-27), Турецком (1829-30), усмирении Польши (1830-31) и Венгрии (1849), в освободительной войне с турками (1877-78) и Первой мировой (1914- 17).

Императоры щедро награждали своих «ратных доблестных бойцов». Имел полк Георгиевские знамена, Андреевскую юбилейную ленту, серебрянные трубы, знаки на кивера, но самой необычной наградой, дарованной в 1775 году были аксельбанты на правое плечо, золотые для офицеров, желтые гарусные для гренадер.

При образовании Добровольческой Армии, Лейб Гренадеры первоначально в составе восемнадцати офицеров, проделали Ледяной поход, под сенью седого знамени. Затем, развернувшись последовательно в роту и батальон сводных частей Гвардии, доблестно сражались до конца Белой борьбы, потеряв убитыми и умершими от ран 24 офицера.
Эвакуация, Галлиполи, Болгария и, наконец, рассеяние по разным странам.
Большая группа осела во Франции, сохраняя твердую связь со всеми однополчанами, приняв на себя хранение святыни полка — знамени, верности России и полковых традиций. К этой группе принадлежал и поручик Кондратович.

Несомненно ячейка Лейб Гренадер жила точно так же, как и Александрийцы, описанные Труайа. Полковые праздники, молебны с поминовением усопших, встречи, скромные застолья, неизменное пение полкового марша. Доказательством тому — меню ужина в Апреле 1933 года: hors d'oeuvres varies, poisson a la gelee, escalope viennoise, parfait auberge, cafe. На обложке портрет Императрицы основательницы, на обороте подписи участников, начиная с почетных гостей Генералов Миллера, Шатилова, Витковского, на последней странице полковой марш, с прибавлением в скобках «Старый Екатериненский».
Обложка полу-картонная, меню напечатано на машинке под копирку и закреплено синим шнурочком.
Бедно, скромно, но сколько любви вложил, в свой труд офицер, приготовивший этот подарок однополчанам к полковому празднику.

А потом начали редеть ряды Лейб Гренадер, так же как и других Белых воинов, как редеют теперь и наши кадетские ряды. В своем третьем письме Ал. Ник. пишет:
«Еще раз дорогой Владимир, посылаю Тебе ноты и слова нашего полкового марша. Я последний Лейб Гренадер, мои сыновья ушли в свою другую жизнь и их это совершенно не интересует. А поэтому мне бы хотелось, чтобы Ты и все Крымцы пели бы марш моего полка и наиграли его на пластинку. Думаю, что Тараканов примет в этом участие».
Ал. Ник., видимо, полагает, что все заграничные кадеты были Крымцами, наслушавшись за столом наших воспоминаний именно об этом Корпусе.

Остальная часть письма посвящена судьбе гренадерского знамени. В силу немощи Александра Николаевича, написана она схематично и я передам ее своими словами.
В начале века, задолго до Первой мировой войны, Король Англии Эдуард VII нанес визит Государю Императору. Как всегда, Короля сопровождал конвой гренадер, тех самых, что в больших медвежьих шапках и алых мундирах несут караул у Букингемского дворца и поныне, собирая толпу народа у решеток в часы развода.
Естественно, Лейб Гренадеры Его Величества Императора Всероссийского принимали в своем собрании и на домах Гренадер Короля Английского и сделали все возможное, чтобы пребывание последних в Петербурге было наиболее приятным. Завязалась между-полковая дружба. Русские Гренадеры, бывая в Англии, посещали английских, по почте и телеграфу шли поздравления с праздниками и связь не терялась вплоть до начала войны.
Уже в эмиграции, возглавители объединения Лейб- Гренадер почли необходимым восстановить связь с полком-другом и обмен поздравлениями и приветствиями шел теперь по реляции Париж- Лондон и обратно.

Эдуард VII был женат на сестре Императрицы Марии Федоровны, т. ч. Государь был двоюродным братом Короля Англии Георга V, вступившего на престол в 1910-ом году. Отсюда их разительное сходство. В 1936 году Король Георг скончался и на короткое время престол занял его старший сын Эдуард VIII, в том же году отказавшийся от своих прав, Чтобы жениться на разведенной. Королем стал его брат, Георг VI, отец теперешней Королевы Елизаветы, которая т. о. является внучатой племянницей Государя.
Помня о старой дружбе, приняв во внимание родство шефов двух полков — товарищей по оружию, решили русские Лейб Гренадеры просить английских друзей принять на хранение в своем музее их святыню — знамя. Ответ был принципиально положительным, при чем англичане предложили организовать встречу для выработки церемониала передачи знамени. Встреча состоялась на квартире Великой Княгини Ксении Александровны, сестры покойного Государя и дальней бабушки Королевы Елизаветы.
Одним из вопросов был о том, как будут одеты русские гренадеры, чтобы определить форму одежды для гренадер английских. Что могли ответить на такой вопрос парижские рабочие, шоферы, мелкие служащие? Жакетов, фраков или смокингов у них не было и пришлось сообщить, что будут они в обычных костюмах.

Англичане ответили, что в таком случае и г. г. офицеры будут в каждодневной форме и лишь оркестр и рота, назначенная для принятия знамени, будут в парадной форме.
Был выработан и текст договора о том, что полк Гренадер Ее Величества Королевы Английской принимает на хранение в своем музее знамя русского Лейб Гвардии Гренадерского Его Величества полка и обязуется передать его представителям русского национального правительства, когда таковое будет установлено.
В назначенный день у ворот Виндзорского замка русских офицеров ожидали два офицера английских в обычной форме, а во дворе была построена рота и оркестр в красных мундирах и медвежьих шапках. Перед оркестром стояли барабанщики, «без которых англичане не могут», как пишет Ал. Ник.
Впереди русской группы шел старейший Лейб Гренадер, за ним знаменщик при двух ассистентах, были ли при этом еще другие офицеры, Ал. Ник. не пишет. Рота взяла на караул, а оркестр грянул старый марш русских гренадер «Славься лаврами покрытый, древний боевоей, славься ныне именитый, славься полк наш родной». От строя, на встречу русским, шел командир и офицеры английских гренадер. Перед барабанщиками две группы встретились и старейший русский офицер, после короткой речи, передал командиру полка знамя, которое и было отнесено в музей в сопровождении почетного караула.
Офицеры же, хозяева и гости, под звуки марша английских гренадер направились в офицерское собрание, где состоялся акт подписей договора о передаче знамени, а затем был сервирован завтрак. «Англичане постарались; все было отлично, почти что, как раньше», пишет участник этого события поручик Кондратович.
Так обрело свое «место покойное» знамя одного из славнейших полков исторической России, избежав участи большинства реликвий, коллекций и собраний, так тщательно накопленных и так бережно хранимых воинами и потомками воинов Белых Армий.

Огромное дело творит общество «Родина», организовав и поддерживая свой музей в Ховеле (Н. Джерси), низкий поклон его бессменному куратору, товарищу-кадету В. Стеллецкому. Туда и перешлю я все присланное А. Н. Кондратовичем, что горячо рекомендую сделать, всем, кто хранит на руках любые документы, связанные с прошлым России и ее последних защитников — Белых воинов.
Это безусловно нужно выполнить, чтобы спасти для будущей России правду о былом, так злостно искаженную теперешними властителями нашей родины с вольной или невольной помощью их приспешников по обе стороны границы.

Владимир Бодиско


МАРШ ЛЕЙБ ГВАРДИИ ГРЕНАДЕРСКОГО ПОЛКА


Славься лаврами покрытый, древний, боевой, 
Славься ныне именитый, славься полк наш родной. 
Ты хранил отцов заветы, помнил честь и долг, 
Славься сын Елизаветы, славься храбрый полк.

Припев: Встречи в боях страшился с ним враг.
Ты в тяжелые годины первым в битвах был, 
Славься полк Екатерины, полк могучих сил, 
Славься древний, боевой,
Славься лаврами покрытый, славься полк наш родной.

Гордо славные знамена реют над тобой, 
Славься полк, защитник трона и земли своей родной. 
Ореол победных зарев честен твой венец, 
Славься ратный государев доблестный боец.

Припев.

И ведем мы след кровавый в битвах за собой, 
Пусть не много нас осталось, мы не дрогнем душой 
И инако гренадерам невозможно быть:
Аксельбант нас призывает пасть иль победить

Припев: Где не пройдем, там ляжем-умрем.
Ты в тяжелые годины первым в битвах был, 
Славься полк Екатерины, полк могучих сил. 
Славься древний, боевой, 
Славься лаврами покрытый, славься полк наш родной.



Н. Л. ЖАДВОЙН
Мирное и боевое прошлое лейб-гвардии конно-гренадерского полка
1905 — 1914


Являясь последним из оставшихся в живых офицер лейб-гвардии Конно- Гренадерскаго полка, служивших в мир время, я хочу сообщить те факты, свидетелем которы был и которые ярко рисуют светлый образ покойного Царя Мученика и быт дореволюционной России.

Глава XII

Этот том периода 1905-1914 гг. истории л.-гв. Ков Гренадерскаго полка был бы неполон, если бы мы не описали счастливейших часов в жизни полка, когда обожаемый наш Государь, в Своей безграничной милости к нашему полку проводил среди нас в Офицерском Собрании несколько часов своего отдыха, когда мы, счастливые Его присутствие старались быть заботливыми и гостеприимными хозяевами.

Автор настоящей статьи, не обладая талантами писателя хотел бы передать читателю то воодушевление, которое овладевало всеми офицерами и конно-гренадерами, хотел бы передать тот подъем чувств безграничной преданной Государю, но не находит слов, которые бы точно выразили нашу безграничную любовь и обожание нашего Государя — нашего верховного вождя.

Государь Император Николай Александрович был офицером нашей 2 Гвардейской кавалерийской дивизии в бытность его Наследником Цесаревичем, когда Он командовал эскадроном в л.-гв. Гусарском Его Величества полку. Это пребывание будущего Императора в рядах нашей дивизии оставило определенный след на нем. 2-я гвардейская кавалерийская дивизия для Государя на всю жизнь осталась «нашей дивизией», что нам не раз пришлось слышать из его уст. Государь Император был пропитан тем же духом воинской дисциплины, которой отличаются наши полки, тем же духом твердого товарищества и традициями, которые соблюдаются и охраняются в наших полках.
Каждый полк имет свои небольшие особенности, и Государь Император их хорошо знал и помнил, несмотря на то, что некоторые были совершенно незначительными.
Например, у нас в полку во время обеда никто не мог закурить, пока старший не начнет. А старший закуривал тогда, когда за чашкой кофе метрдотель ставил перед ним подсвечник с зажженной свечой. Государь всегда ожидал этого момента, и как только появлялась традиционная свеча, он с улыбкой удовольствия доставал свой портсигар и закуривал от свечи. Тогда немедленно закуривали и все остальные.

После своего восшествия на престол Государь Император ежегодно давал л.-гв. Конно-Гренадерскому полку парад в день полкового праздника, после которого бывал высочайший завтрак в Большом Петергофском дворце, на который приглашались как офицеры полка, так и прежде служившие в полку офицеры. Впервые у нас в собрании Государь Император Николай Александрович был в дни юбилея полка в 1903 году.

Беспорядки 1905 года сблизили Государя с полками его гвардии, честно и твердо отстоявшими порядок и спокойствие столиц и спасшими страну от революционной разрухи.
Государь Император в начале 1906 года вызывал полки на смотры в Царское Село и благодарил свою гвардию. Мы знаем, как Государь благодарил наш полк и ту его милость, которая им была дарована полку. С этого года Государь Император ежегодно посещал наше Офицерское собрание. Он или завтракал после смотра эскадронного или полкового учений, или обедал в день полкового праздника, или, как было несколько раз, приезжал для нас неожиданно.
Раз Его Величество прислал фельдъегеря спросить командира полка, может ли Его Величество сегодня в половине восьмого вечера обедать у конно-гренадер? Были года за этот период, когда Государь Император бывал у нас до трех раз.

Приезд Государя Императора в полк всегда вызывал большой подъем в офицерской среде, который, естественно, передавался и нижним чинам. Царское внимание и пребывание Его Величества среди офицеров полка переживалось ими очень сильно. Государь отлично знал, что он своим посещением делает милость полку, которая еще более сближает его с офицерским составом конно- гренадер. Со времени назначения Наследника Цесаревича Великого князя Алексея Николаевича шефом нашего полка мы почувствовали еще более милостивое отношение Его Величества к полку.
Мы знали, что Государь Император любит посетить наше Собрание, такое уютное и, я бы сказал, не такое большое, но вместительное.
Государь любил побеседовать с офицерами, послушать песенников, осчастливить того или иного из солдат свох словом, послушать трубачей и балалаечников и в дружной полковой семье провести несколько часов, отдохнуть от своих забот.
Однажды, как записал К. Н. Скуратов, во время одного посещения нашего Собрания у Государя вырвалась такая фраза «В такие дни я отдыхаю от моих министров и их докладов.»

Но бывали и такие дни, когда Государь Император прерывал свое пребывание в полку и уезжал к себе в Александрию. « помнится, — пишет Ф. С. Олферьев, — случай, когда Госуд Император засиделся у нас за завтраком после смотра эскадронных учений. Вдруг около 3 часов дня Он быстро встал, посмотрел на часы, подал руку командиру полка и направился в переднюю. Офицеры следовали за Государем, окружили Его за гостиной, и, набравшись храбрости, стали просить: "Ваше Императорское Величество, осчастливьте и останьтесь! Государь задержался как бы в нерешительности, а затем произнес: "Не могу... меня там два министра ждут!.."
Трудно описать добрые «лучистые» глаза Государя, которых при взгляде выливалась ласка, которую чувствовал каждый, с кем он говорил. Невозможно забыть его чарующую улыбки и тона его голоса... Каждый, кто имел счастье хоть быть осчастливленным беседой с нашим Государем, навсегда сохранил благоговейное к нему чувство». Государь Император бывал на наших товарищеских обедах полкового праздника.
Тогда он встречался с нашими прежде служившими офицерами, из которых многие занимали большие посты в государстве. С ними Его Величество любил поговорить, в частной беседе расспросить о том, чего при официальных обстоятельствах касаться не было времени. Когда же Государь Император приезжал к нам в обыкновенные дни, тогда бывал только среди нас — офицеров состава данного дня, когда нас бывало человек 23-25. В такие дни счастье беседовать с Государем выпадало и на долю более молодых офицеров.

В своих записках Н. Д. Плешко вспоминает:
«Сегодня я слышал, как Государь расспрашивал бывшего Акмолинского военного губернатора и командующего там войками генерала-от-кавалерии Ломачевскаго об Акмолинском крае. На короткие вопросы Ассингрит Ассингритович очень подробно рассказывал, и Его Величество несколько раз просил объяснить ему более подробно ту или иную сторону ответа генерала. Затем Государь разговаривал с ген.-лейт. Химецом и интересовался узнать, чего существенного не хватает Офицерской кавалерийской школе в Поставах, где производятся парфорсные охоты для офицеров, проходящих курс этой школы. После этого Его Величество задал ряд вопросов бывшему товарищу министра Внутренних Дел ген.-лейт. Курлову. И последний, сидя за столиком недалеко от Государя, имел счастье рассказать ему то, о чем при официальных докладах Государь Император не услышал бы».

Возможность в частной беседе обменяться сведениями и мыслями Его Величество любил и таким встречам, как мы понимали, придавал большое значение.
«В описываемое время, — пишет К. Н. Скуратов, — в левой части петербургского и особенно московского общества, а особливо среди членов Государственной Думы, находились люди, которые, понимая огромное значение близости Государя Императора к полкам своей гвардии, шипели и находили, что посещениями полков Государь отрывает себя от дела, заставляя членов правительства ждать себя иногда днями, а также измышляли вздорные фразы, что Государь Император своими посещениями полков вводит офицеров в излишние расходы.

На такие разговоры и шипение левой части русской общественности мы можем констатировать, что Государь Император был чрезвычайно точен и пунктуален. Не было случая, чтобы Его Величество опоздал на 5 минут. Никакие министры его не ждали по нескольку дней. Это сущая и нагла неправда. А что касается «разорения» офицеров, то и это тоя не соответствует действительности. Был ли Государ» Император у нас в Собрании после смотра эскадронных учений или в день полкового праздника, или в других случаях офицеры истратили бы столько же, если бы Государь и не присутствовал.
Приемы Государя Императора совсем не ложились тяжело на бюджет офицеров. В нашем полку было принято в день полкового праздни вызывать из Петербурга хор цыган. Когда в день полковой праздника Государь Император посещал наш полк и обедал Собрании, он нисколько не удивлялся появлению хора цыган, который, кстати сказать, он знал, так как часто его слушал командуя эскадроном в л.-гв. Гусарском полку».

«В такие часы, — пишет Ф. С. Олферьев, — Государь мыслил так же, как и мы. Вкусы его были наши вкусы, и понимал нас и верил он нам больше, чем кому- либо другому. Вот почему, думаем мы, он любил бывать в гостях у своей гвардии».

К. Н. Скуратов и Ф. С. Олферьев приводят описание одно из обедов в день нашего полкового праздника, бывшего в присутствии Его Величества:
«После обеда и официальных здравиц Государь Император перешел в библиотеку, где был сервирован кофе. Там слушал наших балалаечников, которыми, видимо, Госуда остался доволен, так как через несколько дней управлявший хором старший унтер-офицер трубач Девидович получил от его Величества в награду золотые часы. Около 12 часов ночи перешли опять в столовую, где уже находился хор Цыган со своим известным дирижером Н. И. Шишкиным. Все заняли маленькие круглые столики, на которых стояли чашки с вином и блюдо с горячим соленым миндалем. Шишкин, надев гитару и склонив голову, готовый ударить по струнам и обратившийся в слух, стоит лицом к Государю в ожидании приказа.
Государь с улыбкой кивает ему головой, и в стенах Собрания раздается одна из его любимых песен:

При начале последнего куплета все вставали и дальше цыгане пели: «Пред Наследником Своим, коль во фронте мы стоим...» и т. д.

Государь явно доволен и дышит свободно. У нас он в своей среде и знает, что если мы и продолжаем следить за каждым его шагом, движением и взглядом, то только для того, чтобы как можно полнее запомнить счастливые минуты, проведенные вместе с ним. Такие дни были для нас счастливыми праздниками.

Но вот встает командир полка, держа серебряное блюдо, на котором стоит бокал шампанского. Офицеры и хор цыган поют старинную заздравную чарочку:

На зтих словах чарочка обрывалась и Командир полка провозглашал здравицу Государю Императору и подносил Его Величеству бокал. Минута огромного подъема настроения. Под Дружное «ура» Государь пил свой бокал, кланялся и садился. Здесь следует упомянуть, что у нас в Собрании вообще не Допускалось, чтобы вино давало себя чувствовать, и в этом отношении у офицера вырабатывалась внутренняя дисциплина, а во время пребывания Государя в Собрании эта дисциплина усугублялась.

Мы все были веселы. Государь беседовал с дирижером хора, заказывал ему песни и, видимо, получал полное удовольствие. Офицерское Собрание было единственным местом, где Государь мог чувствовать себя свободно и мог послушать цыган. Песня сменялась песней, и часы показывали 2 часа. Государе Император сидел, пил кофе и мы с ним, гордые его присутствием среди нас. Чем дольше он был у нас, тем больше назавтра мы могли сказать нашим однобригадникам уланам или лейб-драгунам,что Государь оставался у нас до такого-то часа.

Наконец Его Величество подал руку командиру полка, улыбнулся нам, пошел в переднюю, сопровождаемый всеми нами, вышел с подъезда, сел в свою одиночку и уехал. Долгое «ура» гремело ему вслед».

Государь император также любил и песенников, и в нашец полку незадолго до Великой войны был организован полковой хор, которым ведал ротмистр Скуратов, имея помощника поручика Волошинова и корнета Скрябина.
Дабы дать возможность нашим солдатам ближе видеть своего Царя-Батюшку, в этот полковой хор назначалось по 6-8 человек от каждого эскадрона. Этот хор вызывался только в том случае, когда в Собрании был Государь Император. Полковые песенники пели очень хорошо, и репертуар песен был достаточный. В хоре было 6 бунчуков и много ударных инструментов, но несмотря на такие громко звучащие от них никакого шума не производилось.

Однажды, когда Государь император прислал фельдегеря спросить командира полка, может ли Его Величество обедать у нас сегодня в 7 с половиной часов вечера, мы были в Ораниенбауме на смотру стрельбы и никто из нас не смог отправиться в Петергоф, а потому мы по телефону распорядились и обедом, и цыганами. Наш старый метрдотель действительно озаботился и обецом, и закуской, и серебром и цветами, и действительно все было вовремя готово. Мы сейчас по окончании смотра приехали в Петергоф за час до обеда и приведя себя в порядок и переодевшись в чистые кители явились в Собрание за 15 минут до приезда Государя. Полком в это время командовал князь Долгоруков, и этот приезд Государя остался у всех нас в памяти, как самый счастливый как самый светлый момент в жизни полка. Князь Долгорукий просил нас встать в передней полукругом, лицом к входу. У нас было в этот день налицо 23-25 офицеров. Государь подъехал в одиночке к Собранию точно в 7 ч. 30 м. и, войдя в передюю принял рапорт дежурного по полку. Добрые глаза Государя улыбались, и он с приветливой улыбкой поздоровался с кн. Долгоруковым и затем обошел всех нас, протянув каждому руку и приветливо глядя в глаза тому, кому пожимал руку.

Мы сразу вошли в библиотеку, где был накрыт длинный стол, уставленный всевозможными закусками, а в середине его в стеклянной бочке стояла свежая икра, которую Государь любил и которою закусывал единственную рюмку водки, которую он выпивал за закуской.

В этот вечер Государь был в особенно отличном настроении. Государь был в полку, где любил бывать, да еще командиром полка был его личный друг князь Василий Александрович Долгоруков. И мы понимали, что Государь чувствует себя уютно, хорошо и доволен.
Нас было мало, настроение было радостное и дружное. Прошел обед, во время которого играли наши трубачи под управлением нашего капельмейстера П. И. Риотто, слушали балалаечников в библиотеке и затем перешли на веранду в саду, где слушали полковых песенников. Погода нам благоприятствовала, и в саду дышалось легко весенним воздухом. В это время наш старик метрдотель Ефим Семенович вспомнил, что забыл осмотреть погреб. Шампанского оказалось в нем мало; заказ петергофскими магазинами мог быть выполнен только на следующий день, так как у них не было сегодня французского шампанского. Обратились в Собрания лейб-улан и лейб-драгун, но у них это вино также кончилось, а в Петергофском отделении Гвардейского Экономического Общества в эту минуту можно было достать только русское шампанское Абрау-Дюрсо. Ничего не оставалось делать, как купить это вино, вообще тогда не принятое в наших Офицерских Собраниях. Когда осталась последняя бутылка «Клико», ее поставили на тот край стола, где сидел Государь, а дальше уже было поставлено Абрау-Дюрсо. Внимательный Государь сразу заметил это и спросил:

«Из-за внезапности сегодняшнего обеда у вас, вероятно, не хватило французского вина?» Князь Долгоруков доложил, что мы поздно вернулись со смотра стрельбы и когда проверили погреб, то убедились, что шампанского мало и мы нигде в Петергофе не смогли достать нашего обычного вина и вынуждены были в Экономическом Обществе купить то, что у них было, а именно Абрау-Дюрсо.
На это Его Величество соизволил сказать: «Я этому очень РЯД... Я люблю Абрау, налейте мне стакан его... Я несколько Раз хотел при дворе ввести русское шампанское, но не встречал сочувствия... Теперь я могу это сделать, имея случайный инцедент...»

И, действительно. Государь Император приказал на всех парадных обедах при Высочайшем Дворе подавать это русское шампанское, которое, кстати сказать, как раз в это время стало совсем хорошее, благодаря управляющему-французу привезшему из Франции новые грибки.

Государь Император во время своих посещений нашего Офицерского Собрания всегда заходил в музей полка интересуясь разными подробностями. Однажды после такое осмотра через некоторое время прислал для музея найденный им мундир, амуницию и фуражку полка, принадлежавшие Императору Александру П. Государь Император знал в лицо по фамилиям старших офицеров и некоторых из младших. многих он знал их семейное положение или их страсть охотниками. Государь любил говорить об охоте, которую очень любил, со скакунами говорил о лошадях, расспрашивал о последних скачках, с теми, кто ходил на состязания в стрельбе Его Величество беседовал об этом полезном для военного спорта. Таким незаметным образом Государь вникал в жизнь полка, приближался к офицерам.

В 1912 году Его Величество слушал у нас песенников запевалой в этот день был унтер-офицер б-го эскадрона Сабинин, потомок знаменитого Ивана Сусанина. Государю Императору об этом сказали, и Его Величество расспрашивал о деревне. Когца в 1913 г. праздновалось 300-летие Дома Романовых. Государь вспомнил о Сабинине и приказал на торжествах в Костроме присутствовать этому унтер-офицеру л.-гв. Конно-Гренадерского полка. На этих торжествах Сабинин был позван к гофмаршальскому обеду. Государь видел Сабинина, разговаривал с ним и велел доложить командиру полка, что остался доволен отчетливостью и видом унтер-офицера Сабинина. В 1914 году Его Величество слушал у нас в Собрании песенников и, узнав среди них Сабинина, спросил командира полка, доволен ли он им. Командир полка г.-м. Лопухин доложил, что Сабинин предназначается к производству в вахмистры на вскоре открывающуюся вакансию. Государь повернулся Сабинину и сказал: «Поздравляю тебя вахмистром! «Покорнейше благодарю. Ваше Императорское ВеличествоЬ ответил Сабинин, у которого из глаз полились слезы от царской милости.

Такие разговоры Государя с солдатами западали в их души глубоко, и эти песенники затем рассказывали в эскадронах том, как они слушали каждое слово своего Царя. И конечно такое сближение еще более упрочивало и без того глубокую и безграничную преданность всего состава полка своему обожаемому Государю Императору.

Во время своего летнего пребывания в Петергофе Государь Император почти каждый вечер выезжал с Императрицею в коляске на паре лошадей прокатиться по Петергофским паркам. Иногда Его Величество предпринимал длинную прогулку пешком по нижнему саду, а иногда выезжал верхом через Александровский парк на живописный Бабигон. Были случаи, когда Государь, встретив офицера одного из петергофских полков, удостаивал такового разговором, продолжая свой путь, и отпускал его уже на возвратном пути в Петергоф.

В записках Н. Д. Плешко записан еще такой случай:
«Вечером в саду нашего Офицерского Собрания пели песенники. Как известно, наш сад окружен высокою кирпичною стеною и нельзя видеть, что делается у нас в саду. И вот в ту минуту, когда песенники запели заздравную песню: «Царю, Царю Белому, Николаю Милосердному, всем его помощничкам генераликам- майорикам...», мимо нашего сада по Дворцовой улице проезжал Государь с Императрицею и, услышав эту знакомую ему песню, приказал кучеру остановиться, выслушал песню до конца и затем продолжал свой путь, видимо что-то объясняя Государыне. На Дворцовой улице никого не было, и только вдали проходил вахмистр 6-го эскадрона, который и доложил об этом командиру эскадрона и таким образом нам это стало известно».

Последний раз конно-гренадеры имели счастье принимать у себя Государя Императора Николая Александровича 10 июня 1914 года на освящении и открытии памятника Великому князю Михаилу Николаевичу. 11 июля полк выступил в лагерь под Красное Село, и там 12 июля имел счастье представиться государю, участвуя в рядах своей дивизии на параде в честь Президента Французской республики. 13 июля полк перешел в Петергоф для подготовки к мобилизации, и в ночь после объявления этой мобилизации л.-гв. Конно- Гренадерский полк выступил на войну и всю войну находился на фронте вдали от своего Государя Императора, как и другие полки императорской гвардии, грудью защищавшие родину под лозунгом — «За Веру, Царя и Отечество».

Пользуясь отсутствием в столице гвардии, в глубоком ее тылу, по почину преступной Государственной Думы была начата революция, которая принесла мученическую кончину нашему Государю и Наследнику-Цесаревичу — шефу нашего полка.

Без Государя быстро развалился наш полк, как и вся Российские Императорские Гвардия, Армия и Флот, а без них Россией завладели темные силы, истребляющие русский народ.


С. НОВИКОВ

КОНЕЦ РОДНОГО ЛЕЙБ-ГВАРДИИ УЛАНСКОГО ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ПОЛКА

25 октября 1917 года в Петрограде большевики свергли Временное правительство. Переворот этот произошел почти безболезненно. Бой был только у Зимнего дворца, который защищали в ночь с 25 на 26 октября женский батальон и юнкера. Жители города, выйдя 26-го утром на улицы, не знали даже, что власть уже в руках большевиков.

Не то было в Москве. Начавшееся там 27 октября восстание продолжалось неделю (по 4 ноября), в продолжение которой между войсками Временного правительства и большевиками велся ожесточенный бой. Вся Москва обстреливалась тяжелой и легкой артиллерией, по улицам рылись окопы, и не было дома, на котором не осталось бы следа семидневного кровопролития. В этих боях должна была принять участие и наше бригада, на которую Временное правительство возлагало большие надежды.

Двинутая в конце октября 1917 года из района города Старо- Константинов, где она стояла в армейском резерве, бригада наша погрузилась на станции Шепетовка. Командовал бригадой полковник князь Эристов (командир улан Его Величества), уланами Его Величества временно командовал полковник Домонтович (погиб в армии адмирала Колчака).
Гродненскими гусарами командовал полковник Лазарев и 3-й гвардейской конной батареей — полковник Лагодовский (описание пути следования бригады в Москву и прибытие ее в Гжатск взяты из записок полковника Лагодовского).

О движении бригады в Москву стало известно повсюду, и железнодорожники делали все, чтобы затормозить движение эшелонов. Многие узловые станции, через которые проходил путь бригады, были стоянками запасных батальонов, наиболее распропагандированных и вообще потерявших уже воинский вид. Во избежание нападения таких вооруженных толп на отдельные эшелоны бригада двигалась так, что каждый эшелон шел на хвосте у предыдущего. Таким образом, на каждую станцию приходила почти вся бригада, представляя собой такую внушительную организованную силу, что напасть на нее никто не осмеливался. Но такой способ движения сильно замедлял скорость переброски бригады.

Шла бригада почему-то не кратчайшим путем через Киев, а кружным — через Смоленск. Прохождение через эти два пункта было особенно трудным. В Смоленске стояло несколько запасных батальонов и были получены сведения о том, что бригаду через Смоленск не пропустят. Когда эшелоны бригады уже находились на запасных путях станции Смоленск, вокзал и все кругом кишело серой толпой в солдатских шинелях. На перроне был выставлен караул от уланского полка и посланы унтер-офицерские патрули от всех частей бригады — улан, гусар и батареи — для наблюдения за порядком. Часть офицеров (по очереди) была отпущена в станционный буфет закусить. В своих воспоминаниях полковник Лагодовский пишет:
«В буфет мы шли среди густой толпы солдат запасных батальонов, еле раздававшихся, чтобы дать нам пройти. Чести никто из них не отдавал. Три четверти часа спустя мы возвращались обратно в вагоны: на перроне была почти полная пустота и лишь виднелись красные погоны наших уланских и малиновые гусарских патрульных в полной боевой амуниции. Изредка встречались отдельные фигуры, боязливо отдававшие честь солдат смоленского гарнизона, менее часа тому назад нагло и вызывающе глазевших на нас, не отдавая чести. Понадобилось меньше часа времени на то, чтобы в районе вокзала был восстановлен полный порядок и чинопочитание».

Несколько тысяч (как говорили — более десяти) солдат Смоленского гарнизона не решились привести в исполнение свои угрозы и никаких враждебных действий по отношению к нам не предпринимали.
Почти то же самое произошло и в Вязьме. Местный гарнизон не хотел пропустить бригаду дальше, но грозный вид эшелонов пулеметами, выставленными в окнах вагонов, воздействовал, гарнизон не посмел препятствовать дальнейшему движению.
Так бригада благополучно дошла до Гжатска. Здесь она был встречена делегацией от московских эсэров, человек 5-6, большинстве студентов, которые устроили митинг с речами в стиле Керенского о завоеваниях революции, свободе, о мире без аннексий и контрибуций, об измене большевиков, о революции в опасности и т. д. Этим они, вероятно, думали раздуть военный пыл бригады для предстоящих уличных боев в Москве.

В разгар митинга слева, со стороны Москвы, показался дымок, к станции подошел паровоз, скрывавшийся под украшавшими его красными флагами. С паровоза слезли три каких-то человека. Один из них, лет 40-45, в форме инженера путей сообщения отрекомендовался: «Делегация Викжеля» (Всероссийский исполнительный комитет железных дорог).

— Прошу слова, товарищи! — заявил он совершенно охрипшим очевидно, от речей голосом.
— Слово предоставляется товарищу председателя делегатов Викжеля, — провозгласил уланский унтер-офицер, председатель бригадного комитета.
И охрипший инженер начал свою речь, которую закончил призывом перебить всех офицеров и идти на Москву, где борьба между «реакцией» и революцией уже закончена, для усиления рядов международного пролетариата.

Присутствовавшие на митинге солдаты бригады стояли молча, потупив головы.
Наведенные по телефону справки подтвердили, что бои в Москве закончились победой большевиков. Теперь вопрос шел уже не о подавлении восстания, а о свержении большевиков, захвативших власть.

Положение офицеров было тоже затруднительным. Обстановка изменилась, и временно командующий бригадой командир уланского полка полковник князь Эристов, не беря на себя ответственности выполнять прежнюю задачу при сложившейся новой обстановке, решил запросить ставку Верховного Главнокомандующего.
Во избежание всяких недоразумений, подозрений и кривотолков во время разговоров, проходивших по прямому проводу с самим Верховным Главнокомандующим генералом Духониным, в телеграфную комнату станции Гжатск командующим бригадой были приглашены командиры полков, командир 3-й гвардейской конной артиллерии и председатели комитетов, бригадного, полковых и батарейного.
Верховному Главнокомандующему было доложено, что Викжель отказывается везти бригаду дальше и что, если прежнее приказание остается в силе, бригада должна будет двигаться на Москву походным порядком. Ввиду полученных сведений о прекращении борьбы в Москве и захвата власти большевиками, испрашиваются дальнейшие указания.

Затаив дыхание, смотрели все присутствовавшие на безмолвствующий аппарат. Проходили минуты, казавшиеся бесконечными. Наконец аппарат застучал.
— У аппарата генерал Духонин, — медленно читал телеграфный чиновник. — При создавшейся новой обстановке не считаю возможным отдать приказ о выполнении прежней задачи. Прошу вас передать мою благодарность обоим полкам и батарее. Возрожденная Россия не забудет имен тех частей, которые в эти тяжелые минуты разрухи и развала беспрекословно исполнили приказ своего Верховного Главнокомандующего и, несмотря ни на какие трудности и препятствия, прошли с далекого юго-западного фронта почти до самой Москвы, оставаясь до конца непоколебимо верными долгу Перед родиной и своей присяге. Недаром командование избрало для этого похода именно вашу бригаду. Оно в ней не ошиблось. Возрожденная Россия не забудет ни вас, ни ваших частей.

Поход на Москву был окончен. Бригада разгрузилась в Гжатске и в первых числах ноября разместилась в окрестных деревнях. Дальнейшее показало, что делать здесь было абсолютно нечего. Когда проезд в Москву стал возможен, из полка уехали полковник князь Эристов — в Грузию, полковник Гершельман — на Дон. В командование бригадой вступил полковник Домонтович 1-й, уланами командовал полковник Домонтович 2-й. Перед отъездом князю Эристову были устроены офицерами скромные проводы. Хоры песенников и балалаечников сами просили спеть и сыграть в последний раз командиру полка (отмечаю этот случай, так как с начала революции он был единственным). У офицеров, присутствовавших на проводах, на глазах стояли слезы. Не радостное и бодрое чувство навевали теперь чудные песни эскадрона Его Величества, грустно было их слушать.
Вспоминался старый славный родной полк.

Остановлюсь на причинах неудачи движения бригады на Москву для подавления восстания большевиков. Бригада была послана слишком поздно и по длинному, тормозившему движение пути. Кроме того, Временное правительство имело случай еще раз порадоваться своим революционным нововведениям в армии - резолюциям комитетов, переговорам, разговорам, голосованиям и т. д. - все это тогда сыграло на руку большевикам и не дала правительству возможности воспользоваться своими наиболее надежными частями войск. Верховное командование, то есть ставка в решительную минуту показала свое безволие и чуть ли не предложила комитетам частей принять дальнейшее решение.

Узнав, что полк в Гжатске, я с нетерпением ждал возможность вырваться из Москвы и вернуться в полк. Царившие в те дни полный хаос и растерянность самих же большевиков позволили мне сразу выехать из Москвы. Вообще вначале я свободно ходил по Москве,не сняв своих погон. Только при выходе из Кремля, где жили мои родители, меня останавливали караульные и угрожали, видя погоны. Я понял, что долго оставаться в Москве нельзя. И вот после моего отъезда еще из района Старо-Константинова я снова увидел полк и немногих остававшихся там офицеров уже в Гжатске.

В конце сентября 1917 года, когда полк стоял на позиции местечке Гжималув, практиковавшееся в других частях выражение доверия и недоверия солдат к своим офицерам проникло и в наш полк. Доверие и недоверие выражались солдатами официально, через эскадронные и полковые комитеты, как того требовал революционный порядок, — голосованием. Это было введено Керенским, разрешившим для поддержания якобы спайки, единения и боеспособности частей, удалять из частей офицеров, коим выражено недоверие. Здесь Керенский несколько ошибся-недоверие стало выражаться, главным образом, только настоящим офицерам, начальникам. Но этот приказ имел все-таки и положительную сторону, так как дал возможность многим офицерам уехать, избавившись от кошмарной обстановки, царившей в полках в то время. Начался разъезд офицеров и из нашего полка. Офицеры поляки воспользовались тем, что имели право перейти в свои части.

В то же время отношение улан к оставшимся в полку немногим офицерам стало исключительно хорошим. Полковой комитет с председателем своим, унтер-офицером Соболевым, относившийся еще недавно с таким недоверием и враждой к офицерам, увидел, что большевики окончательно разваливают части, что отсутствие офицеров только ослабляет полк. Начавшееся же в бригаде «украинское» движение заставило вожаков как-то опомниться. Многие офицеры должны были уехать с украинцами, таким образом в полку оставалось не более 5-6 офицеров. Полковой комитет стал выносить резолюции с выражением полного доверия остающимся и с просьбой не покидать полка, а совместно поддерживать дисциплину...

Но сохранить после национальных отделений, только красными погонами с синим кантом напоминавшими когда-то славный лейб-гвардии уланский Его Величества полк, вряд ли уже было возможно. Об этом говорило все, и это видели оставшиеся в нем офицеры во главе с полковником Домонтовичем 2-м, который взял на себя нелегкую задачу покинуть полк последним, дав предварительно всем офицерам возможность под разными предлогами уехать. Когда бригада стояла в Гжатске, в частях проводился приказ о выборах в Учредительное собрание. Уланы, за редким исключением, голосовали за большевистские списки. Тяжела была жизнь офицеров в этом полку. Нелегко было быть свидетелями гибели своего родного полка, и каждый с нетерпением ждал очереди уехать. Все чаще доходили слухи о восстаниях на юге, становилось ясно, что в своих частях делать было нечего. Оставалось одно: искать другой путь для спасения России, на котором могли бы объединиться с оружием в руках одинаково мыслящие патриоты. Для этого надо было любыми способами пробраться в южную часть России, где обстановка еще позволяла осмотреться и принять решение.

Поэтому офицеры полка решили попасть на юг, восстановить Фронт против немцев и не допустить позорного мира.

Немалую роль в истории полка во время революции сыграло Украинское движение. Еще несколько месяцев назад Временное правительство разрешило украинцам постепенно формировать свои национальные части.
В описываемое время, в конце октября и начале ноября 1917 года, украинизация прогрессировала, как и во всей революционной стране. Солдат украинцев это как нельзя больше устраивало. Они таким образом попадали к себе домой. О том, что это ослабляло фронт, что эшелоны с формирующимися частями забивали железные дороги, свободные граждане не задумывались. Большевики, сменившие Временное правительство, вначале не препятствовали этим формированиям.
Украинским движением воспользовались и офицеры нашего полка. Половина солдат в нашем полку были украинцы. У гродненцев было примерно то же самое. Они решили на полковых радах организовать отдельную часть для отправки на Украину. В начале октября делегаты от полковых рад поехали в Москву, чтобы переговорить там с представителями Краевой рады и получить разрешение на отделение, которое и было получено. Из нашей бригады разрешалось сформировать украинскую бригаду из двух полков с батареей. Уланы должны были сформировать Сердючный запорожский конный полк, гусары — полк гетмана Сагайдачного, а 3-я гвардейская конная батарея — батарею еще какого-то гетмана.

Солдаты новой бригады просили полковника Домонтовича 1-го принять командование. Он согласился и приступил к формированию. Уланы- украинцы тоже приглашали к себе наших офицеров, что совпадало с желанием последних пробраться на юг. Часть офицеров таким образом могла уехать. У полковника Домонтовича 1-го была мысль попасть на Украину, в казачьи области. Там он хотел подробнее узнать о движении, начавшемся ю Дону.
На предложение служить в Запорожском полку согласились ротмистр Стасюлевич, штабс-ротмистр Ковалинский, штабс-ротмистр Борзенко, штабс-ротмистр Афанасьев, поручик Полянский, граф Ферзен и прапорщик Арцимович.

Каждый эскадрон уланского полка выделял в Запорожский полк 40-50 шашек. Имущество тоже делилось пополам.
Так произошло разделение полка на две части. В конце ноября предполагалась отправка бригады на Украину.
Одновременно и поляки получили разрешение на выделение бригады своих солдат в отдельный эскадрон, отправлявшийся в Польшу. Формировать его приехал поляк — ротмистр Масловский. В этот польский эскадрон ушли из полка его командиром штабс ротмистр барон Бистром, поручик Фаневич и прапорщик Велиовейский.

В эскадронных комитетах вызвало большие споры еще и формирование, происходившее в полку, а именно — отряда особого назначения для охраны посольств и консульств в Персии. На этом формировании стоит остановиться подробнее, так как оно тесно связано с началом существования улан Его Величества в Добровольческой армии.
В конце августа 1917 г., после неудачи корниловского выступления (28 августа), много офицеров, командированных от частей в ставку для участия в нем, не могли вернуться обратно в свои полки. От нас ездили в ставку офицеры: полковник Домонтович 1 и штабс-ротмистры Алексеев, Хан Нахичеванский 2-й, Линицкий, И. Н. Фермор и поручики Муханов и Головин.
Хан Нахичеванский был послан генералом Корниловым с письмом к генералу Каледину, каковое и доставил.
Чтобы устроить хоть часть этих офицеров, Генерал Алексеев ходатайствовал о разрешении Главковерха на формирование вышеназванного отряда. Местом формирования предполагался город Новочеркасск. Но донские казаки отклонили это, и был выбран гор. Ставрополь. Истинное назначение отряда сводилось к созданию надежной части, без комитетов, которую можно было бы использовать для борьбы с анархией. Близость места формирования к восставшим уже казакам должна была способствовать осуществлению замысла.

Сформировать дивизион в два эскадрона с пулеметной командой было поручено ротмистру 4-го гусарского Мариупольского полка Л. Д. Яновскому, позже — полковнику, командиру 4-го Кубанского казачьего полка в Добровольческой армии.
Офицеры нашего полка, принимавшие участие в корниловском выступлении, сразу зачислялись в дивизион. Как будет видно ниже, дивизиону так и не суждено было существовать, но печать его была, находилась у штаб- ротмистра И. Н. Фермера, намечавшегося в адъютанты, и многих офицеров выручила. С ее помощью они могли свободно перемещаться, а коменданты городов в творящейся безалаберщине едва ли знали, есть такая часть или нет. Ротмистр Яновский приехал к нам в конце ноября для набора солдат в дивизию. С разрешения полкового комитета он обходил эскадроны, предлагая записываться в дивизион, указывая, что служба в нем будет нестись по старому уставу и без комитетов, так как в Персии, то есть за границей, разрешено части находиться только на этих условиях. Это должно было удержать нежелательный элемент от поступления в дивизион. Как ни странно, полковой комитет после долгих прений принял резолюцию, что не будет препятствовать желающим поступать в этот дивизион.

Отношение к этому в эскадронах было различным. В одном кричали, что затевается ловушка, и категорически отказывались кого бы то ни было отпускать. В другом отпустили людей, но не дали лошадей и снаряжения, в третьем никому и ничему не препятствовали. Из команды связи записалась почти половина. К тому же в дивизион ехал ее начальник штабс-ротмистр Потоцкий З-й, которого солдаты любили. Всего записалось около 40 улан.
Таким образом, маленький эшелон Персидского конного дивизиона в составе трех офицеров: штабе-ротмистра Потоцкого, штабс-ротмистра Новикова (то есть меня) и поручика Головина, около 40 Улан и 40 лошадей, должен был отправиться из Гжатска по Маршруту Могилев—Киев—Ростов-на-Дону вместе с эшелонами украинской бригады, шедшей тоже на Киев.
Общая погрузка и отправка были назначены на 1 декабря.
При погрузке произошли недоразумения. Из-за того, что не было официальных бумаг ни на формирование дивизиона, ни на погрузку, то железнодорожники не давали вагонов и запрашивали Москву. Там, конечно, ничего не знали. Помог нам, как и не раз впоследствии, повсеместный хаос. Дивизиону предоставили пять вагонов. Но когда наши вагоны стали прицеплять к составу украинцев, 5 и 6 эскадронам Запорожского полка, те отказывались, говоря, что, может, это контрреволюционный дивизион и украинцы могут невольно способствовать его переброске, и что из-за этого их могут задержать в пути. После долгих увещеваний их удалось убедить.
1 декабря под вечер украинцы, поляки и зачатки Персидского дивизиона покинули Гжатск и свой старый родной полк. В Гжатске о полком остались: командующий полковник Домонтович 2-й, штабс-ротмистр Молоствов, штабс- ротмистр Салтыков, корнет Силин, прапорщик князь Меликов и прапорщик Трейдон, произведенный в время революции из вахмистров.

Нелегко им было оставаться, видя, как все разъезжаются, хот большевизм еще не проник в полк. Видно это было из следующего: в Гжатске стояли пехотные армейские части полностью большевизированные. Комитеты этих частей предлагали и нашему полку снять погоны. Но наш полковой комитет ответил, что если им нравится не носить погоны, пускай снимают, наш полк этого не сделает, и чтобы впредь с подобными требованиями во избежан недоразумений не обращались.

Орша, вторая большая станция после Гжатска на пути следования, и была камнем преткновения. Здесь закончила ее недолгое существование украинская бригада, та же участь ожидала и польский эскадрон, и Персидский дивизион. Но судьба, а скорей все тот же хаос, оказалась еще раз верным нашим помощником.
На станции Орша начальники наших эшелонов пошли узнать у коменданта, скоро ли дальнейшая отправка. Но того не оказалось на месте, он отправился в город усмирять пьяную чернь, разбившую цистерну со спиртом и перепившуюся. Примерно через час появился революционный комендант — молодой солдат-большевик в расстегнутой шинели без погон, в фуражке на затылке, сильно навеселе. На обращение украинцев он ответил:
«Украинцев? Никуда не пущу. Здесь будете разгружаться. На то есть у меня приказ главковерха Крыленко».
Полковые рады стали запрашивать Могиле ставку. Оттуда такой же ответ: украинские эшелоны на юг не пропускать!
Мы, офицеры Персидского дивизиона, думая, что украинцам все же удастся после переговоров со ставкой двинуться дальше, о себе пока не напоминали, думая проскочить незаметно. Но когда украинцы получили категорический отказ, штаб-ротмистр ПотоцкН применил тактический ход: когда же отправят нас, пять вагонов Персидского дивизиона, случайно прицепленных к украинскому эшелону?

- А это что еще такое? Насчет вас у меня никаких указаний из ставки нет, а без ее разрешения тоже не пропущу! — ответил подвыпивший комендант.
Он был прав. Относительно нас едва ли где было известно и рассчитывать на разрешение ставки не было никакой возможности. Убедить коменданта взялся штабс-ротмистр Потоцкий, пытаясь воспользоваться его опьянением, убеждая его, что тот и сам может решить простой вопрос, будучи поставленным на такой ответственный пост. Несмотря на то, что это все льстило пьяному солдату, отправить эшелон он побоялся и только разрешил Потоцкому лично переговорить по прямому проводу со ставкой. Делать было нечего, пришлось стать к аппарату и вызывать Могилев. Переговоры со ставкой прекрасно характеризуют те дни: задача главковерха сводилась тогда к тому, главным образом, чтобы пропустить или задержать, как в нашем случае, такой-то эшелон из двух-трех десятков людей и разоружить или нет какую-либо часть.

Разговор был таков:
- У аппарата начальник эшелона формирующегося конного дивизиона для охраны посольств и консульств в Персии. Прошу разрешения на пропуск, без коего комендант станции Орша не пропускает.
- У аппарата такой-то. Сейчас передам главковерху... Главковерх спрашивает, что это за дивизион и кем разрешено его формирование?
- Дивизион идет для несения службы в Персии, а формирование разрешено революционным главковерхом.


На благоприятный ответ мы почти не рассчитывали, наоборот, ждали, что нас арестуют или в лучшем случае мы разделим участь украинцев. Поэтому понятно, в каком волнении мы стояли у аппарата. Наконец телеграфист прочел ленту:
- Главковерх знает и пропустить разрешает. Сколько офицеров и солдат?
Видимо, малочисленность состава его успокоила окончательно. Едва ли товарищ Крыленко знал что-либо о нашем дивизионе, ему просто хотелось показать, видимо, что он в курсе всех дел, в особенности дел своего предшественника. Так или иначе разрешение было получено, и мы облегченно вздохнули. Теперь, когда вспоминаешь обо всех этих разговорах с комендантом и с Крыленко, находишь их достойными страниц юмористического журнала, тогда же это были жуткие минуты.

Теперь было самое время напомнить полковой украинской раде о препирательствах в Гжатске: «Из-за вас, мол, контрреволюционеров, нас задержат в пути».
Полякам в те дни большевики ни в чем не препятствовали, и они получили пропуск без затруднений. Нам было с ними по пути до Могилева, наши пять вагонов сцепили и дали паровоз. Железнодорожные маневры заняли всю ночь и часть следующего дня. Ночью из Гжатска подошел второй эшелон украинцев во главе с полковником Домонтовичем 1- м. Мы тотчас поставили их в известность о событиях. Приходилось вообще опасаться за дальнейшую судьбу украинской бригады. Полковник Домонтович решил дождаться, когда здесь сосредоточатся все украинок» эшелоны и затем пробиваться силой. Это казалось возможным, так как в Орше уже стояли донские части, которые большевики пропускали на Дон, чем казаки немало возмущались, и можно бы рассчитывать на их содействие.

Но командный состав в те времена не представлял собой ничего, все командование находилось, в сущности, в руках самих солдатских комитетов. Так было и у донцов, и у украинцев. Все были разложены и развращены революцией наравне с русскими частями. У солдат вступать в бой не было ни малейшего желания. Украинцы хотели уладить вопрос переговорами. Настроение у них было очень подавленное.

На следующий день утром в вагонах появились делегаты местного большевистского гарнизона — два-три солдата и один офицер военного времени. Держались и говорили они очень сдержанно и очень не шел к их лицам заискивающий тон, с которым они обращались к украинцам. Заметна была еще старая уланская школа, смущавшая делегатов. Возможно, им было приказано только произвести разведку о намерениях бригады. На их предложение снять погоны, украинцы ответили, что их, украинцев, большевистские приказы не касаются. Говорили также, что ее эшелоны не пропустят, то они пробьются силой.

Отправка нашего польско-персидского эшелона состоялась вечером того же дня. Мы попрощались с остающимися в Орше однополчанами. Эшелон наш двинулся на Могилев. Не думали тогда, что не увидимся уже с полковником Домонтовичем 1-м, которого расстреляли в Киеве 27 февраля 1918 года. Расстрелянный вместе с ним штабс-ротмистр Борзенко, получивший несколько ранений револьверными пулями, чудом был спасен.

На следующий день после нашего отъезда из Орши на рассвете были обнаружены залегшие по обеим сторонам железнодорожного полотна, где стояли эшелоны украинцев, сильные большевистские цепи с пулеметами. Большевики потребовали от солдат сдать оруие и конский состав. Так украинцы были обезоружены, имущество отобрано, и все они без погон были отпущены на все четыре стороны. Полковник Домонтович 1-й с офицерами проехал в Киев, назначив солдатам тот же сборный пункт. Из этого плана ничего не вышло, в январе 1918 года Киев был занят большевиками. Солдаты предпочли разойтись по домам, а некоторые вернулись даже в Гжатск. Каким- то чудом удалось проскочить на Украину только одному эшелону Запорожского полка под командованием штабс-ротмистра Афанасьева, вышедшему из Гжатска за сутки до начала общего движения.

Наш эшелон дошел до Могилева благополучно. Здесь все эшелоны задерживались и пропуска давала сама ставка. Начальника нашего эшелона вызвал к себе сам «товарищ» Крыленко. Пошел к нему командующий польским эскадроном штабс-ротмистр барон Бистром. Мы решили о себе не напоминать, а проскочить вместе с поляками. С нетерпением ждали возвращения барона Бистрома от главковерха. Придя в нашу теплушку, Бистром рассказал о свидании с Крыленко. Главковерх жил не в городе, а в великолепном штабном поезде. Охранялся поезд сильным конвоем, у дверей вагона Крыленко стояли парные часовые. Прежде чем начать разговор с Бистромом, Крыленко долго на него пронизывающе смотрел, желая, по- видимому, произвести впечатление. Затем, отчеканивая каждое слово, проговорил:
- Вы идете с поляками к себе, национализируетесь. Так, так, хорошо! Что же, поезжайте!
Это было сказано тоном, подразумевающим: «Удираете от большевиков. Ну ничего, пока мы вам не мешаем, а там посмотрим». В этих словах как бы подозревалась угроза уже всей Польше. Крыленко, по всей вероятности, только для этого и вызвал Бистрома, чтобы попугать и поиздеваться.
Так проскочили мы Могилев и дошли до станции Гомель, где расстались с бароном Бистромом и его эскадроном. Дальнейший путь нашего эскадрона был очень длинен, а продвижение стало еще более тяжелым. На станциях приходилось ждать подолгу. Уже в Киеве ходили слухи, что в районе Александровска идут бои между большевиками и казаками и путь там разобран. То одна, то другая узловые станции на пути к войску донскому переходили из рук в руки, с чем нам и приходилось сообразовывать наш маршрут.

Наши вагоны постоянно прицепляли к эшелонам донцов, ехавших на родину, и это значительно облегчало наше продвижение. Говорили, что в Александровске мы неминуемо попадем в бой. Казаки из эшелона, к которому мы были прицеплены, решили, как и мы, пробиваться хоть силой. Опасения, однако, оказались напрасными.
Действительно, за несколько часов до нашего проезда большевики наступали на Александровск и громили станцию за станцией. Но какие-то донские части отстояли ее. Каждую минуту ожидали мы, что наступление возобновится. Но проскочили благополучно и Александровск. Нужно заметить, что у казаков, с которыми мы сталкивались в пути, настроение было не воинственное, им хотелось скорее попасть на Дон и разойтись по станицам. В указанных же выше столкновениях с большевиками принимали участие, главным образом, казаки, посланные с Дона.

С кем нам приходилось выдерживать настоящие бои в пути, так это осаждавшими вагоны «товарищами». На каждой станции их была уйма, все дезертиры с фронта. Они представляли собой немалую опасность, так как все были вооружены. Они на практике выработали свои революционные способы передвижения по железным дорогам: частные лица и офицеры просто выгонялись из вагонов, их мест занимались «товарищами». Такой способ добывания плацкар получил законность с первых дней революции. На одной из станций в наш вагон 3-го класса намеревалась хлынуть такая толпа. Мы кричали из окна, что это воинский эшелон и все переполнено, вразумить толпу ничто не могло. Послышались голоса:
— Да что там разговаривать, товарищи. Наваливай, мы покажем!
Толпа солдат кинулась к дверям вагона, предусмотрителы закрытым на замок. Раздались удары кулаков и прикладов. Мы стали у дверей, вынули револьверы и приказали уланам зарядить винтовки. Товарищи кричали: «Ломай двери!» В наш адрес раздались угрозы. Через окна мы грозили ломившимся в двери солдатам открыть по ним стрельбу. Это подействовало, толпа замялась. В этот момент поезд тронулся. Ворвись толпа в вагон, с нами было бы то же, что и с сотнями офицеров в таких случаях.

Наконец 16 декабря 1917 года часть Персидского конного дивизиона благополучно добралась до Ростова-на-Дону, пробыв в пути 17 суток. На станции мы увидели сразу, что слухи, ходившие еще в Москве о каких- то офицерских и юнкерских организациях на Дону оказались действительностью. Все воинские чины носили погоны, отдавали честь. На станции — полный порядок, поддерживаемый патрулями. Поговорив со встреченными офицерами, мы узнали, что в Новочеркасске генералом Алексеевым формирует Добровольческая армия. Уже был сильный бой с большевиками под Нахичеванью, большевики были разбиты. На душе стало как-то легче.

Как уже было сказано выше, в дивизион записалось около 40 улан. В дороге несколько человек отпросилось в отпуск, обещая потом догнать эшелон. Должно быть, желая попасть домой, они и записались в дивизион, так как никто из них эшелона, конечно, не догнал. Осталось у нас человек 30. Что они собой представляли? Наиболее надежными были уланы команды связи и наши вестовые.
В районе Добровольческой армии должны были находиться из наших офицеров: полковник Гершельман, штабс-ротмистр Алексеев и поручик Фермор, уехавшие на Дон еще в ноябре, чтобы подробно ориентироваться и решить нашу судьбу. Мы пошли в город их разыскивать. Полковника Гершельмана мы нашли в одном из штабов, штабс-ротмистр Алексеев и А. Фермор находились в Новочеркасске, где А. Фермор набирал добровольцев в формировавшийся полковником В. С. Гершельманом кавалерийский дивизион. Он очень обрадовался нашему прибытию: состав Персидского дивизиона давал существенное пополнение и начало кавалерийскому дивизиону Добровольческой армии. У нас был и офицерский состав, и люди, и лошади, и оружие в количестве достаточном, чтобы называться эскадроном. К тому же Ставрополь, где должно было идти формирование отряда особого назначения, был занят большевиками. Переговорив с В. С. Гершельманом, мы решили выгрузиться в Ростове и положить начало кавалерийскому дивизиону, войдя в него уланским эскадроном старого полка. Офицеров улан набралось немало: полковник Гершельман, штабс-ротмистр С. Потоцкий, штабс- ротмистр Алексеев, штабс-ротмистр Новиков, поручик А. Фермор и приехавший вскоре корнет Мейер.

Дивизион выгрузился и разместился в Таганрогских казармах. Через несколько дней приехал из Новочеркасска поручик Фермор с добровольцами, преимущественно юнкерами и вольноопределяющимися. Теперь было кому передать лошадей. Объяснив уланам назначение Добровольческой армии, мы предложили желающим остаться служить в ней. Остались трое, а остальным мы, как и обещали, выдали увольнительные билеты.
Добровольцы дивизиона были вооружены и посажены на лошадей. Из казармы Таганрогского полка перешли в отведенный для 1-го кавалерийского дивизиона полковника Гершельмана Проскуровский госпиталь номер 10. Так 31 декабря 1917 года был сформирован 2-й эскадрон 1-го кавалерийского дивизиона, в котором на офицерских должностях были уланы Его Величества.

В оставшемся в Гжатске после всех национальных разделений уланском полку комитеты решили выжидать дальнейших событий. Эта нерешительность комитетов находила в их глазах оправдание в предстоящем в ближайшее время созыве Учредительного собрания, которое, мол, разберет, кто прав, кто виноват, и всех успокоит без всякой борьбы. Захвата власти большевиками не признавали. Держали в страхе большевистски настроенный местный гарнизон и неоднократно заступались за офицеров.
Полковой комитет просил командующего полком полковника Домонтовича 2-го достать в Кречевитских казармах эвакуированные из Варшавы парадные формы полка. По получении этих форм песенники и трубачи выступали в старом парадном обмундировании в городском саду Гжатска и имели большой успех. Это была последняя красивая страница в жизни полка.

Красный главнокомандующий Москвы прислал приказание бригаде перейти в район Курска для реквизирования хлеба. Комитеты очень резко ответили, что никаких мураловых не признают, повиновались Духонину, а после его убийства, ввиду отсутствия впредь до созыва Учредительного собрания какой-либо законной власти, считают себя в своих действиях самостоятельными. Эмиссары от комитета были в Москве. Вернувшись, ощ предупредили, что Муралов, узнав о решении бригадного комитет заявил, что поступит с бригадой как «нож с картошкой», и грозит послать из Москвы красные эшелоны. В Гжатске были приняты мер охранения и отданы распоряжения на случай боя. Но угроз Муралова осталась лишь на словах.

После разгона большевиками Учредительного собрания бригадный комитет решил ввиду невозможности принести какую-либо пользу для восстановления порядка ликвидировать остатки бригады. Была назначена ликвидационная комиссия в составе командиров эскадронов и членов комитетов. Решили разъехаться по домам обозами, часть лошадей раздали крестьянам, артиллеристы спрятали орудия и погребах Гжатска и замуровали их. Оставшим офицерам были выданы документы, благодаря которым они смогли уехать. Полковник Домонтович 2-й, ротмистр Молоствов и пору Головин 1-й, пробрались в армию адмирала Колчака.

Так закончил свое столетнее (после разделения на два половины) существование (7 декабря 1817 года — декабрь 1917 года) родной по трем поколениям лейб-гвардии уланский Его Величества полк.

С. Новиков



НАТАЛИЯ ПОРФИРЕНКО

«НА МНЕ НЕТ НИКАКОГО ПЯТНА...»

(к изданию воспоминаний Э. Н. Гиацинтова)

Сейчас в России публикацией мемуаров «белых», казалось бы, трудно кого-либо удивить. Огромными тиражами различные журналы и издательства, словно в бешеной гонке, стремясь опередить друг друга, «открывают» отечественному читателю Деникина, Врангеля, Краснова, Шкуро... И делать это несложно, благо русская эмиграция оставила им, по сути дела, неисчерпаемое литературное наследство. И издателям остается только брать и перепечатывать, не мучая себя ни вопросами о возможных правах наследников автора (пусть они черным по белому и зафиксированы на самом видном месте — как в случае с воспоминаниями барона П. Н. Врангеля) или о целесообразности подготовки обстоятельных научных комментариев специалистов — последнее отнимает драгоценный выигрыш во времени перед конкурентами и обязывает уплачивать гонорары, без чего вполне можно обойтись...

Вышедшая в Петербурге 50-тысячным тиражом книга Эраста Гиацинтова «Записки белого офицера» привлекла наше внимание именно тем, что она принципиально отличается от всех подобных изданий. Подготовленная к печати Виктором Бортневским, главным редактором историко-документального альманаха «Русское прошлое», она, как и альманах, содержит никогда ранее не издававшиеся материалы, тщательно исследованные и прокомментированные публикатором.

История появления этой книги имеет почти детективный характер. В конце 80-х годов, получив возможность работать с хранящимися в Москве коллекциями бывшего Пражского Русского заграничного исторического архива, Виктор Бортневский обнаружил там рукопись воспоминаний своего двоюродного деда — кадрового офицера Эраста Николаевича Гиацинтова (1894—1975), о судьбе коего после революционной смуты он не имел никаких сведений. Последовавшие затем поиски выявили новые и новые материалы, в том числе и у обнаруженных в Америке детей Э. Н. Гиацинтова. В результате анализа и обобщения различных по происхожденивдЙ документальных материалов и появилась рецензируемая книга.

Основную часть «Записок белого офицера» составляют три толстые ученические тетрадки, переданные в 1926 г. автором, в то время студентом Пражского Политехнического института, на хранение в Русский заграничный исторический архив. Содержание их, пожалуй, не имеет аналогов в отечественной мемуаристике по обилии фактического материала о неизвестных или малоизвестных события 1917 г. и русской эмиграции. В первой тетрадке приводится уникальна информация о борьбе с разложением армии и подавление антиправительственных выступлений на Юго-Западном фронте, в которых «волею судеб» довелось принять самое деятельное участие автору, штабс-капитану 3-й гренадерской артиллерийской бригады. Изучение и сопоставление материалов различных архивов позволили определить, что речь идет о карательной операции, наиболе значительной по своим трагическим результатам и потерям бунтовщиков, никак не отраженной в необозримом море исследовательской и мемуарной литературы о русской армии 1917 года.

В двух других пражских тетрадках — «Белые рабы. Воспоминания капрала о жизни русских в Иностранном легионе». Посвящены эти записки одному из поистине белых пятен трагической истории русской эмиграции первой волны — службе эмигрантов (а их было более 10 тысяч!) во французском Иностранном легионе на Ближнем Востоке. Автор был легионером в 1921-1922 гг. и ярко описал как свой собственный «печальный опыт», так и широкую панораму событий. Перед читателем встает впечатляющая картина беспросветной нужды и лишений, заставлявших полковников вставать в строй рядовыми), подчиняться беспрекословно сержантам, а то и ефрейторам. При это наши соотечественники были зачастую лишены даже тех прав, которв предоставлялись французским солдатам. Однако добросовестно отношение русских людей к любому, даже самому черному труду, сплоченность, взаимовыручка, чувство собственного достоинства, религиозность, патриотизм — все это заставляло относиться к ним с уважением как со стороны населения заморских провинций, так и французов.

Вторую часть книги составляют воспоминания «Моим детям и внукам», условно озаглавленные так публикатором. Это обработка магнитофонных записей, сделанных Э. Н. Гиацинтовым на рубеже 60-70-х гг., в конце его долгой и трудной жизни. Здесь и родословная автора, и рассказ о семье, бабушках и дедушках, близких и любимых людях, описание жизни в обеих столицах и родовых усадьбах. Николаевский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище, фронтовой быт Первой мировой войны, белое подполье в большевистской Москве и, наконец, Добровольческая армия, служба в прославленной Марковской артиллерии, крымская эвакуация ноября 1920 г. И через все эти годы красной нитью проходит неистребимое благородство, поразительная скромность, чувство долга, глубокой ответственности перед Родиной, предками и потомками. И если отец автора, тайный советник и директор Департамента железнодорожных дел, имея право по должности на собственный салон- вагон, считает совершенно необходимым покупать в этот вагон для членов своей семьи билеты первого класса, никакими контролерами не проверяемые, то сам Э. Н. Гиацинтов скупо и лаконично рассказывает о подвиге, за который он в 1915 г. был представлен к ордену Св. Георгия и искренне убежден, что проведенная под его началом в сентябре 1919 г. фантастическая по дерзости и успеху конная атака восьми марковцев артиллеристов на красный батальон (!) — «никакое не геройство, а выполнение своего воинского долга и ничего больше».
Третью часть книги составляют письма, которые Э. Н. Гиацинтов через надежных людей переправлял в 60-х - начале 70-х гг. в Москву своей двоюродной сестре, известной артистке С. В. Гиацинтовой, самому близкому для него на родине человеку. Письма эти после смерти Гиацинтовой в 1982 г. хранились в личном архиве ее племянника И. М. Родионова. В этой трогательной переписке Софья Владимировна была для Эраста Николаевича не просто любимой кузиной и даже не просто незабываемой любовью его юности, а олицетворяла боготворимую им Россию, отрезанную от него навсегда. «Ты пишешь, что нас разделяют океаны. Я думаю, что мы живем в разных мирах. Ты не ближе от меня, чем если б Ты жила на Венере или на Марсе. Все это сделала человеческая подлость». И, рассказывая о себе, он как бы исповедуется перед Родиной, отчитывается в выполнении своего нравственного долга. Поэтому через все письма проходит мысль о правильности сделанного им в 1717 г. выбора:

«Если бы часовая стрелка передвинулась бы на 50 лет чазад, я бы снова повторил то, что когда-то сделал, ничего не изменив в своей судьбе... Что касается меня, то, даже зная все катастрофы я не мог и не смел поступить иначе. По крайней мере я уйду из этой жизни... с чистой совестью. На мне нет никакого пятна...»

Особо следует сказать об академической части «Записок белого офицера». Книга снабжена обстоятельной вступительной статьей и подробными биографическими сведениями об авторе и источниковедческим анализом публикуемых воспоминаний. Богатый информативный материал содержат комментарии, подготовленные, главным образом, на основе изучения Виктором Бортневским многочисленных документов государственных и частных архивов России и русского зарубежья. Это позволило как подтвердить историческую ценность и высокую степень фактической точности мемуаров, так и выявить неминуемые неточности и ошибки памяти. Для примера приведем лишь один характерный факт.
Рукопись воспоминаний о 1917 г. была зашифрована Э. Н. Гиацинтовым, «дабы не навлечь ни на кого карающей десницы советской власти»: названия воинских частей, фамилии офицеров и нижних чинов обозначались лишь первыми буквами. Бортневскому удалось не только выявить участвовавшие в событиях полки, бригады, дивизии, определить фамилии нескольких десятков фейерверкеров, фельдфебелей, прапорщиков, штабс-капитанов, полковников, но и дать им в комментариях яркие характеристики на основе архивных послужных документов и штабной переписки. Несомненный интерес представляют первые публикуемые фотографии из семейных архивов, сохранившиеся родственниками автора в России и Америке.

И последнее, что хочется сказать по поводу «Записок белого офицера». У читателя сегодняшней России после их прочтения, пожалуй, не может не возникнуть впечатления об авторе как о каком-то особо выдающемся человеке. А он в действительности был всего лишь одним из многих и многих тысяч людей своего времени, представителем той культурной среды, которая безвозвратно ушла в небытие на Родине и пыталась как-то приютиться на чужбине. И от этого еще более значительными и в то же время еще более трагичными представляются мемуары Эраста Гиацинтова.

«Читаю книги, вижу, так много фальши как с одной, так и с другой стороны, — писал он, находясь в эмиграции. — Нас изображают как каких-то извергов или как святых. Все это чушь. Мы никогда не были ни теми, ни другими».
Хорошо бы, чтоб историки находили и публиковали все новые и новые документальные свидетельства таких людей. Это не только позволит понять истоки и сущность Белого движения, трагедию русской эмиграции, но и, хочется верить, поможет гражданам огромной, но пока еще больной и бедной России стать чище, духовнее, порядочнее.

* Гиацинтов Эраст. Записки белого офицера./ Вступит, статья, подготовка текста и коммент. В. Г. Бортневского. СПб, «Интерполиграфцентр», 1992, 267 с., илл.



Полковник А. А. Шкляревич

КП 76, 2005г.

ФАНАГОРИЙСКИЙ ПОЛК

По прибытии на Сервечь Фанагорийский полк становится на продолжительный отдых в селе Малые Жуховичи.
17-го сентября 1915 г. на участке Зирин была произведена демонстративная атака фанагорийцами и астраханцами (может быть, были и другие части, я этого не знаю), окончившаяся не совсем удачно. Подступы к реке Сервечь с топкими лугами и редкими кустами обстреливались немецкой тяжелой артиллерией.
От прапорщика Гоцул остался на месте его пребывания один только Георгиевский офицерский крест, а все его тело раздроблено и рассеяно снарядом. Штабс-ротмистр гусарскаго Сумскаго полка Хоецкий, прикомандированный к нашему полку и командовавший 10-й ротой, при наступлении пропал без вести. Хотя слабые проволочные заграждения и были преодолены, но все же немецкие резервы успели вытеснить нас раньше, чем могли подойти наши резервы, а нашим резервам много мешал заградительный огонь немецкой артиллерии.

На р. Сервечь, у дер. Крыпки, я принял 3-й батальон на место уехавшаго в отпуск подполк. Чулкова.
У дер. Березово 2-й батальон занимал позицию на доступной местности у реки. На моем участке извилистая речка проходила по болотистому лугу, заросшему редким мелким кустарником. В четверть версты от реки на возвышенном месте были заранее выстроены окопы. Располагать батальон у реки - это значит сторожевому охранению противника на другом возвышенном берегу позволить держать наших людей под обстрелом, а нашим людям не окопаться из-за болотистаго места. В случае наступления противника, 3-й батальон должен будет впопыхах отойти в тыл в приготовленные окопы, теряя от усталости боеспособность и порядок.
Я решаю батальон держать на возвышенном месте (как было и при п. Чулкове), высылая к ночи к реке разведчиков.

И вот шт. кап. Сушков, командующий 2-м батальоном, вносит претензию, почему я не стою к нему плечом к плечу. В штабе полка я сообщил свои основания.
На другой день на позицию прибыли нач. дивизии и командир полка. На вопрос нач. дивизии, почему бы батальону не стать у реки я мотивировал вышеприведенными причинами. Нач. дивизии только и сказал:
«Не понимаю, ведь стрелок есть такая единица, что может отбиваться на все четыре стороны».
И весь сказ. Отбыли.

Подходила моя очередь ехать в отпуск. 3-й батальон я передал полковнику Варгасову, бывшему нач. хозяйственной части полка и захотевшему вступить в боевую линию (боевой офицер в войну с Японией в 1904 г.). Я предупредил, что было бы лучше не выдвигать батальон к речке. Я уехал на три недели. По возвращении узнаю, что 3-й батальон стоит на старом месте. Меня это порадовало.

Как-то раз, по уходе из полка полк. Васильчевскаго, новый командир полка полковник Викторов, у котораго я когда-то служил в роте Его Высочества, по телефону мне передал, будто на моем участке австрийцы наводят мост.
Отвечаю, что ничего подобнаго, но сейчас проверю.
Выслал трех боевых разведчиков. Двое возвратились ранеными, а третий остался на месте тяжело раненым. Передаю по телефону: никакого моста нет, но на чьей душе лежит вина в потере моих хороших разведчиков? Ответа никакого. Тяжело раненаго санитары вынесли в сумерки.

В конце июля 1916г. генерал Эверт произвел большими силами наступление в районе Барановичи. Фанагорийский полк вел наступление от дер. Березовец, Крипки на Галлиполи (как мы называли Фердинандов нос), по которому наша тяжелая артиллерия била по окопам и проволочным заграждениям противника, а полевая артиллерия била не интенсивно из-за ограниченности снарядов, а потому ее участие значительнаго облегчения пехоте не принесло.
От союзников снаряды все еще не доставлялись, тогда как к этому времени наша Ставка должна была их уже иметь. Эта операция осталась без успеха. В это наступление полка был убит полковник Варгасов. Я был легко ранен. Ружейная пуля на излете попала в правую ногу выше колена и врезалась в носовой платок, который в кармане уложился в 16 плоскостей. Только острие пули вонзилось в тело. Не будь того платка, берцовая кость могла бы пострадать.

В формируемую в Казани УП-ю бригаду Особаго назначения (для отправки на Французский или Салоникский фронт) требовался от полка офицер из Георгиевских кавалеров. Предложено полк. Осащкевичу, но тот отказался, не желая расставаться с находящимся полку его сыном - молодым офицером. Предложено мне. Я соглаился, и 1 августа 1916 года выехал в Казань.
Формировались полки 13-й и 14-й и маршевый батальон шестиротнаго состава. Мне поручено формировать маршевый батальон. Командиры частей представлялись командующему Казанским военным округом ген. Сандецкому. Увидав погоны Фанагорийскаго полка, генерал очень доброжелательно ко мне отнесся, сказав:
«Быть вам полковником».
По секретной инструкции, служба в этих бригадах считалась, как служба на фронте.

В декабре 1916 г. я был произведен в капитаны со старшинством с 1915 г., а к концу 1916 г. я уже выслужил годичный срок на производство в подполковники.

В Казани я узнал из писем из Москвы, что полк. Осташкевич убит.
В конце 1916г. командующим IV Армией был назначен Абрам Михайлович Драгомиров (сын известнаго всей России героя Русско-Турецкой войны).
До Драгомирова IV Армией командовал ген. Рагоза.

(От Редакции: Полковник Александр Андреевич Шкляревич родился в 1882 году в Минской губернии.
Окончил в 1906 году Виленское военное училище и вышел в 1-й Кронштадтский крепостной полк, откуда в 1909 году был переведен в Х1-й Гренадерский Фанагорийский Генералиссимуса Князя Суворова полк.
Великую войну начал в 219 Котельническом, а затем снова в Фанагорийском, где был награжден Георгиевским оружием.
Гражданскую войну провел в Сибири и, попав в плен, отбыл год в концлагере, а затем вернулся в Польшу.
Скончался в Буэнос-Айресе в 1964 году. Публикуем случайно сохранившийся отрывок из его воспоминаний,
по авторской рукописи).

 

Также смотрите на сайте L3:

КАДЕТЫ, БЕЛОЕ ДЕЛО, МАРТИРОЛОГ
HOME L3
Библиотека Белого Дела Старый Физтех
Воспоминания А.Г. Лермонтова Деревня Сомино
Поэзия Белой Гвардии Раскулаченные
Белое движение. Матасов В.Д. полярные сияния

Автор сайта XXL3 - Л.Л.Лазутин.
This page was created by Leonid Lazutin
lll@srd.sinp.msu.ru
updated: 7.01. 2006, 03.06.06