Магнитные бури
нашего Отечества


  
Из журналов "Кадетская перекличка" № 44, 1988г., № 59, 1996г.и № 75, 2005г.

Воспоминания Алексея Боголюбова

- Золотой юбилей 17 выпуска РКК - Вспоминая 17й выпуск - "Иванов Павел"
- Из выступления на съезде в Санкт-Петербурге Девичьи институты в Югославии - Лазарет

Золотой юбилей 17 выпуска Русского Кадетского Корпуса


Алексей Боголюбов

     В июне 1987 года исполнилось 50 лет со дня окончания корпуса 17-ым выпуском. Наш корпус начал свое обучение в стенах ставшего нам родным корпуса в сентябре 1929 года. Это была знаменательная и грустная дата в истории российских кадетских корпусов за рубежом. Кредиты, отпускаемые корпусам королевским правительством Югославии, медленно сокращались, и последствием этих сокращений было соединение двух корпусов — Первого Русского и Крымского — в один сводный корпус в городе Белая Церковь, Югославия.

Соединение корпусов болезненно воспринималось старшими кадетами: крымцы теряли свои погоны, а сараевцы — свое привычное гнездо. В 42-ом номере „Переклички" этой темы коснулись авторы статей, посвященных памяти директора корпуса генерал-лейтенанта Б. В. Адамовича.
Нас, малышей, эти волнения не затронули, хотя некоторые из нас держали вступительные экзамены в Белой Церкви для поступления в Крымский Корпус, в то время как другие собирались учиться в Первом Русском Корпусе и держали экзамены в Сараево. До нас доходили слухи о беспорядках в старшей роте, но новые впечатления и порядки заполняли нашу жизнь, и мы не разделились на крымцев и сараевцев. Этому способствовали наши „дядьки" кадеты 8-го класса А. Слезкин, А. Поляков и Б. Чубин.

На корпусной праздник 6 декабря 1929 года король Югославии Александр 1 пожаловал сводному корпусу шефство генерал-инспектора российских военно- учебных заведений императорской России великого князя Константина Константиновича и великокняжеские вензеля на наши скромные малиновые погоны. Таким образом, мы, первоклассники, стали первыми коренными княжеконстантиновцами. Такими мы остались по сей день.

Как следствие сведения двух корпусов в один, в первом классе было около 50-ти кадет, разделенных на два отделения. Но несмотря на это, в июне 1937 года наш выпуск оказался самым малочисленным за всю историю корпуса.
Восьмой класс окончило 15 человек, но к выпускным экзаменам (матуре) было допущено только 13. Дело в том, что перед самыми экзаменами два приходящих кадета — Лавр Тахтамышев и Михаил Гроссул-Толстой — пробрались на территорию института, где встретились со своими дамами сердца. Не помню, как наказали институток, но Лавру и Мишке пришлось потерять год и сдавать экзамены в июне следующего года. Сейчас такое наказание кажется анахронизмом, но в 1937 году мы все еще жили по укладу дореволюционной России.

kk37 (17K)Из 13 человек, допущенных к экзаменам и окончивших корпуса 1937 году, только 9 человек поступили в корпус в первый класс в 1929 году; двое поступили во второй класс в 1930 году, а еще двое присоединились к выпуску в 1933 году, в год расформирования Донского кадетского корпуса Горажде. Таким образом, из 45-50 первоклассников окончило корпус 9 человек.
На нашей выпускной фотографии можно насчитать тринадцать кадет и тринадцать членов персонала и экзаменационной комиссии. Обыкновенно групповые снимки делались в корпусном зале на фоне московского Кремля, за которым находилась наша домовая церковь, или на фоне сцены, расписанной сюжетами из русских народных сказок. Наш выпуск оказался исключением, так как мы снимались у фотографа Шихта на главной улице Белой Церкви. В первом ряду, слева направо, сидят: И.Я. Писаревский, преподаватель физики; полковник В.А. Розанов, инспектор классов; священник и законоучитель корпуса о. Иоанн Федоров; профессор Н. Пушин, представитель югославского Министерства образования; директор корпуса генерал-майор А.Г. Попов; наш классный воспитатель и командир роты Его Высочества полковник А.Н. Азарьев; заведующий хозяйством подполковник М.А. Левицкий и преводаватель французского языка полковник В.А. Скалон.
Во втором ряду стоят еще пять человек персонала, слева направо: М.А. Тычинин, преподаватель русского языка; воспитатель подполковник Н.В. Зиолковский; воспитатель полковник А. Грещенко; воспитатель подполковник Н.Е. Филимонов и преподаватель истории К.Д. Красовский.
Там же, во втором и третьем ряду, видны стриженые кадетские головы, правда, за исключением Слободана Гргуровича, которому в старших класса разрешили носить прическу из-за того, что у него на голове была заметная метина. Слева направо стоят: Гргурович, Сапегин, Жеребков, Колюбаев, Петлин, Яковлев, Боголюбов, Марасанов, Левчук, Жемчужников, Сербин, Сигов и Соболевский.
Трое кадет нашего выпуска — Левчук, Жемчужников и Тахтамышев — вышли в офицеры югославской армии, остальные получили высшее образование в различных учебных заведениях в Югославии и заграницей.
В 1987 году из 15-ти человек, окончивших 8 классов корпуса, в живых осталось 12 человек. Лавр Тахтамышев погиб в рядах югославской армии. Михаил Гроссул-Толстой умер в Югославии, а Михаил Яковлев, по некоторым сведениям, был убит в Аргентине. Из оставшихся в живых трое живут в Соединенных Штатах (Николай Жемчужников, Виктор Колюбаев и Алексей Боголюбов), двое в Канаде (Георгий Сапегин и Георгий Левчук) и четверо в Югославии (Слободан Гргурович, Николай Петин, Сергей Марасанов и Владимир Соболевский). В Советском Союзе живет Илья Жеребков, во Франции — Всеволод Сигов и в Аргентине — Борис Сербин.

Наш золотой юбилей был отмечен в Югославии и в Соединенных Штатах. В Югославии встреча была приурочена к посещению группой кадет и гостей вновь воздвигнутого памятника на кладбище в Белой Церкви. После посещения кладбища, участники поездки провели несколько часов в дружеской обстановке в ресторане на берегу Дуная вблизи городка Мала Паланка. На этом торжестве „заморским гостем" был наш канадец Георгий Сапегин.
В Вашингтоне, в моем доме, собрались Н. Жемчужников из Сеатла, Г. Левчук из Монреаля и Г. Сапегин из Торонто. Мы провели несколько дней под одной крышей и снова почувствовали ту близость, которая создавалсь совместной жизнью в стенах корпуса. В начале было много планов осмотра достопримечательностей столицы, но кончилось тем, что мы провели время в дружеском общении и в воспоминаниях о днях нашей юности. Говорили о наших одноклассниках, которых не было с нами, и послали им всем поздравления с 50-летием окончания корпуса. Делились воспоминаниями о совместной жизни, о наших воспитателях, преподавателях, служащих корпуса, вплоть до банщика, высоченного босанца по прозвищу Пат (по комикам немых фильмов „Пат и Паташон") и нашей кухарки тетки Харитины.

Много воспоминаний вызвал приказ по корпусу от 9/22 января 1935 года, выцветшую копию которого я сохранил среди документов того времени. Вот выдержка из этого приказа, относящиеся к нам — кадетам 17-го выпуска:
Воспитательский Комитет в заседании своем, состоявшемся сегодня, постановил сбавить баллы за поведение кадетам: VI класса Боголюбову с 5 на 4 и Гргуровичу с 3 на 1 за уход вместо городского отпуска на пруды и катанье там на коньках.

Я помню этот красивый зимний день на прудах. Снег, конечно, не был расчищен, но на льду его было немного. Мы не знали толщину льда и, начиная от берега, постепенно расширяли границы импровизированного катка. Не все озеро было замерзшим. Местами лед прогибался, и надо было быстро возвращаться обратно к берегу, чтобы не оказаться в ледяной воде...
В параграфе четвертом того же приказа читаем:
Кадеты VI класса, оставленного мною на текущий учебный год во 2-ой роте для того, чтобы возглавляя роту, подавать добрые примеры младшим товарищам, не оправдали моего доверия. Перевожу VI класс в роту Его Высочества на положение младшего класса, чтобы поучились порядку, исполнителности, такту и простоте добрых кадетских взаимоотношений у VII и VIII классов. Надеюсь, что кадеты двух старших классов поддержат свое достоинство и помогут разумно и доброжелательно младшим товарищам оставить их заблуждения и войти в спокойную и дружелюбную жизнь старшего возраста.

Так оценивал поведение VI класса наш директор Б.В. Адамович. Мы же чувствовали себя несправедливо и незаслуженно оставленными во 2-ой роте, никому хороших примеров подавать не хотели,а, наоборот,делали все,чтобы проявить свое недовольство и нежелание - оставаться с „малышами". Кроме того, нам очень хотелось одеть новые черные шинели роты Его Высочества, а не носить старые, защитного цвета „балахоны", которые продолжали носить кадеты двух младших рот. Удивительно, что мы своего добились!

В роте Его Высочества нас поместили в одно большое помещение, разделенное на две части классной доской и географической картой. Из корридора мы входили в класс, а за классной доской находилась наша спальня.
Вероятно, другого помещения не было, и ввиду того, что наш в шестом классе было человек 18-20, то места оказалось достаточно, и мы этой обстановкой никак не тяготились. Помню, что нам даже нравилось необыкновенное сочетание класса и спальни, которым мы отличались от всех других классов. Такое сочетание позволяло нам безнаказанно нарушать некоторые правила корпусного обихода и вносило в нашу жизнь приятный беспорядок.

Пятый параграф этого, для нашего выпуска, исторического приказа гласил:
VI класс принять полковнику Азарьеву.
Нам очень повезло, что мы попали в руки старого, опытного воспитателя, который хорошо разбирался в психологии 15-летних мальчишек, уже вышедших из детского возраста, но еще не сумевших вступить в юношеский. Вместо обстановки запретов, упреков и угроз, полковник Азарьев сумел создать для нас обстановку диалога, понимания правил общежития и самодисциплины. С его помощью мы почувствовали себя старшими кадетами, подтянулись во всех отношениях и легко влились в жизнь роты Его Высочества.

Мы все сохранили чувство любви и признательности к невысокому офицеру, с большой головой и умными, вдумчивыми глазами, которого мы по традиции называли между собой „Балдоном".
Не могу удержаться, чтобы не привести еще одну цитату из этого же приказа по корпусу:
Сбавить балл за поведение IV класса кадету Мистулову, с 4 на 3 за то, что на уроке рисования раскрасил себе лицо.
Здесь, как говорится, „комментарии излишни"... От этих воспоминаний мы помолодели душой и снова набрались „чувства локтя", которое крепит нашу кадетсую спайку.

В воскресенье, после литургии, был отслужен молебен, на котором мы молились за живых и умерших кадет, воспитателей и преподавателей российских кадетских корпусов. Наш маленький хор так хорошо пел на молебне, что заслужил похвалу регентши собора.
После завтрака мы навестили старшего кадета вашингтонского отдела Николая Евгеньевича Новицкого, который охотно поделился с нами воспоминаниями о корпусе и о своем участии в рядах Белой Армии. Вечером состоялась дружеская встреча, на которой было провозглашено много тостов, подкрепленных перцовкой шведского изделия и пропето несчетное количество песен и романсов под искусный аккомпанимент наших гитаристов Сапегина и Левчука. Разъезжаться нам очень не хотелось, и мы дали друг другу обещание снова встретиться в недалеком будущем.
„Мини съезд" 17-го выпуска прошел так тепло и уютно, что я предлагаю младшим товарищам отмечать 50-летие окончания корпуса и сделать это новой кадетской традицией.
На таких встречах оживают облики людей, создавших наши корпуса, наших дорогих „зверей", которые внесли столько бескорыстного труда и любви в дело нашего воспитания и образования и, несомненно, вписали важную страницу в историю русской культуры заграницей.
Предлагаю писать о них для нашего журнала и постараюсь последовать своему собственному совету.

Алексей Боголюбов
18 сент. 87 г.


ВОСПОМИНАЯ СЕМНАДЦАТЫЙ ВЫПУСК (КП № 59, 1996г.)

Меньше чем в течение года ушли от нас два моих одноклассника — вице-фельдфебель Георгий Левчук и вице-унтер-офицер Слободан Гргурович.
Короткие некрологи о них были напечатаны в № 57 нашего журнала. Я же хочу рассказать, какими я их помню по семи или восьми годам, проведенным вместе в составе 17-го выпуска (Левчук поступил во второй класс). Кроме того, хочу вспомнить всех кадет моего выпуска, которых вы видите на фотографии в этом номере журнала. Эта фотография была сделана в 37-м году в Белой Церкви после окончания экзаменов на аттестат зрелости. Я думаю, что и другие кадеты могли бы сделать то же самое — подвести итоги состава своих родных выпусков.

Те «нетленные скрижали», о которых мы поем, провожая в последний путь своих однокашников, это наши сердца и страницы «Кадетской переклички».
Наш 17-й выпуск, вероятно, самый малочисленный в корпусах Югославии. Закончило восьмой класс 15 человек, а допущены к экзаменам были только 13. В номере «Кадетской переклички» я рассказал о том, что помешало М. Гроссул-Толстому и Л. Тахтамышеву закончить корпус с выпуском. Большинство из них продолжало образование в университетах и в военной офицерской академии Королевства Югославии.

Вторая мировая война разметала кадет 17-го выпуска по многим странам. Следуя нашему девизу — «Рассеяны, но не расторгнуты», мы старались поддерживать связь. Я не помню случая, чтобы после окончания войны два кадета 17-го выпуска жили в одном городе. С моим многолетним соседом по парте Николаем Жемчужниковым мы были «соседями» только по континентам — сначала Европы, затем Африки и, наконец, Америки.

С течением времени наш земной строй начал редеть за счет пополнения строя небесного. Ко дню издания 57 номера «Кадетской переклички» положение следующее.

В земном строю: А. Боголюбов, Вашингтон; Н. Жемчужников, Сиэттл; И Жеребков, Ростов-на-Дону; В. Колюбаев, Нью-Йорк; Н. Петин, Новый Сад; Г. Сапегин, Торонто; В. Сигов, Колмар; В. Соболевский, Белград.
В небесном строю: С. Гргурович, М. Гроссул-Толстой, Г. Левчук, С. Марасанов, Б. Сербии, Л. Тахтамышев, М. Яковлев.

В 1995 году мой выпуск на полпути! Обо всех умерших кадетах 17- го выпуска были написаны некрологи, за исключением М. Гроссул- Толстого и Л. Тахтамышева.

О жизни Миши после окончания корпуса я знаю мало. Перед началом войны я встретил его на одной из главных улиц Белграда. Высокий, интересный, прекрасно одетый, Миша был в обществе столь же интересной и хорошо одетой дамы. После короткого разговора мы разошлись и никогда больше не встречались. Не так давно я узнал, что Миша умер в Югославии.
О трагической судьбе Лавра Тахтамышева у меня больше сведений, и я напишу о нем в следующем номере «Кадетской переклички».

kkk17 (32K)
Георгий Левчук и Слободан Гргурович были коренными княжеконстантиновцами и кадетами 17-го выпуска. Я не могу писать о них, не употребляя их корпусных прозвищ — Грека, Джока Левчук и Буська Гргурович. Джокой в Сербии называют Георгиев. Для читателя, не знающего сербского языка, добавлю, что по-сербски это прозвище звучит гораздо мягче и красивее, чем в русской транскрипции.
Георгий Левчук приехал из Греции, гце жили его родители, поступил во второй класс и до окончания корпуса домой не возвращался. На рождественские и пасхальные каникулы его часто приглашали в гости одноклассники, а лето он проводил в корпусе с еще несколькими кадетами. Директор корпуса генерал-лейтенант Б. В. Адамович тоже оставался летом в корпусе и часто проводил время со своими питомцами. Когда директор серьезно заболел и был отправлен в больницу, Джока был одним из «братьев милосердия», дежуривших у его постели.

После окончания корпуса мы с Джокой встречались в Белграде, где я учился в университете, а он был юнкером в Королевской военной академии Югославии. После очень долгого перерыва мы с ним встретились на незабываемом I съезде в 1967 году в Монреале, где он жил со своей семьей.
Джока и его жена Мура широко открыли двери своего гостеприимного дома для приехавших кадет и их семей. Не помню, сколько человек ночевало у Джоки с Мурой и в доме их соседей- канадцев, но никогда не забуду вечеров в их большой гостиной. После ужина с радостными тостами, после 25-летней разлуки, мы оставались вместе до 2-3 часов утра.
Разговоры, воспоминания, а, главное, бесконечные песни под гитары двух талантливых одноклассников 17-го выпуска — Джоки Левчука и Зёзьки (Георгия) Сапегина. Мы пели хором наши кадетские, старые военные и народные песни, ни одной не повторяя, и вылили в этих песнях и гордость за наше русское прошлое, и горе потерь, и потрясений долгих лет разлуки.

Я уверен, что все, кто хорошо знал Джоку. согласятся со мной, что он был прекрасным кадетом и товарищем и незаурядно способным человеком. Кроме того, он обладал уживчивым и спокойным характером. По-моему, он сочетал много хороших черт русского человека как во внешнем облике, так и в душевном складе. Выше среднего роста, коренастый, темный блондин, с открытым лицом, он был хорошим гимнастом, спортсменом и физически подтянутым кадетом. Учился он хорошо, пел в хоре, играл на баритоне в корпусном оркестре, играл на гитаре и успешно работал в столярной мастерской. Поссориться с ним было трудно, а дружить - просто и легко. Он охотно помогал и обладал русской смекалкой и чувством тонкого юмора.

Для меня и для хорошо его знавших людей, будь то кадет или просто знакомый, смерть Джоки — это огромная потеря, с которой очень трудно примириться.

Мой второй одноклассник — Слободан Гргурович происходил из семьи православных сербов из Боснии. Семья проживала в городе Зенице, недалеко от Сараева, где в то время находился Русский кадетский корпус. Отец Слободана был священником, а также представителем в югославском парламенте от избирательного городского округа («народни посланик»). Буська рассказывал, что его отец слышал много хорошего о корпусе от своих приятелей сербов и решил отдать туда своего сына. Однако летом 1927 года корпус был переведен из Сараева в Белую Церковь, куда Буська и приехал к началу учебного года.

По-русски он не говорил, но поскольку мы все говорили по- сербски, объясняться было нетрудно. Он быстро начал подхватывать русские слова и словечки, необходимые для кадетского обихода. Бывали курьезные эпизоды, о которых я писал в своих воспоминаниях о нашем выпуске.
Мы приняли Буську как своего, и таким он и остался на всю жизнь. Он легко овладел русским языком, хорошо учился и скоро стал таким же кадетом, как и все остальные в моем классе. Высокий брюнет, он так же, как и Джока, занимался спортом (но не гимнастикой), играл в оркестре, пел в хоре и охотно участвовал во всех наших играх и проказах. Он был более вспыльчив, чем Джока, но всегда оставался хорошим товарищем и вынес из корпуса и «чувство локтя», и любовь и уважение к России.

После войны мы с Буськой встретились на II съезде в Лейквуде, куда он приехал на один день из Нью-Йорка, где был по работе, чтобы повидать своих однокашников. После этого он приезжал на некоторые съезды, включая XIII съезд в Венесуэле, был гостем в доме Джоки в Роудене в Канаде и у меня в Вашингтоне.

До войны в Белграде существовал Русско-Сербский клуб, объединявший представителей двух братских народов. Что с этой организацией происходило во время войны, я не знаю, но когда она возродилась в 90-х годах, Буська сразу же стал ее членом.
Последние годы в корпусе Буська и Джока сидели на одной парте, и я сохраню в памяти лица двух кадет — русского и серба в начале их молодых жизней.

А. БОГОЛЮБОВ, кадет 17-го выпуска


А.Б. Боголюбов, из выступления на съезде в Санкт-Петербурге (КП № 66-67б 1999):

...После торжественной панихиды в Каазанском соборе, первой после революции, и нашего исполнения песни Дворянского полка В. Мантулин с чувством прочитал стихотворение А. С, Пушкина. Вот начало этого стихотворения:

"Перед гробницею святой 
Стою с поникшей головой. 
Все спит кругом. Одни лампады 
Во мраке храма золотят 
Столбов гранитные громады 
И их знамен нависший ряд...

Благодаря моему преподавателю русского языка полковнику Ф. И. Миляшкевичу я помню наизусть это стихотворение и еще много других стихов, басен и отрывков из прозы. Он привил мне и многим другим интерес и любовь к нашему "великому, могучему, свободному и правдивому " языку и к русской литературе. Он был прекрасным декламатором и чтецом, и мы охотно слушали его на уроках. Он разбирал с нами стихотворения и басни, а иногда устраивал инсценировки во время уроков. Он вызывал к преподавательскому столику нескольких кадет, и каждый декламировал свою роль. Вспоминаю "Демьянову уху " И. А. Крылова. В этой басне- диалоге три действующих лица: сосед Демьян, сосед Фока и жена Демьяна, которая молча кланяется соседу Фоке. Роль жены была самая легкая! Каждый участник инсценировки, включая "жену", получал отметку — некую среднюю оценку всей группы.
Я вспомнил в Казанском соборе Ф. И. Миляшкевича потому, что он разбирал с нами именно это стихотворение для декламации более полувека тому назад. Ф. И. Миляшкевич, а также другие преподаватели русского языка и литературы — М. В. Тычинин и П. С. Молчанов остались в моей памяти как самоотверженные, знающие и скромные педагоги.
Жили они бедно, т. к. корпус мог платить только очень скромное жалование. Мы знали, что у полковника Ф. И. Миляшкевича и у М. В. Тычинина остались в России родные, и что они, когда была возможность, посылали им помощь.
Дорогие однокашники, давайте вспомним добрым словом наших самоотверженных преподавателей и воспитателей!..
Последнее время я читал о тяжелом положении школ в России, особенно в маленьких городах, и об учителях, которые не оставляют своих учеников в беде и продолжают работать, несмотря на то, что не получают жалование месяцами. Наши замечательные педагоги сохранили нас русскими за границей, а их наследники самоотверженно исполняют свой долг в современной России. Наш народ богат такими героями-тружениками, и в этом залог возрождения нашей Родины.

Во время съезда меня больше всего удивило и возмутило то, что могила А. В. Суворова в советское время находилась в полном запущении. Вспомним, что в 1943 году Сталин воспользовался именем славного полководца, чтобы поднять дух армии и основать военные школы для мальчиков — Суворовские училища. В зале захоронения А. В. Суворова находятся на уровне пола еще около 140 могильных плит известных людей того времени.
После революции пол зала был покрыт кирпичом, зал использовался как склад, а могила Суворова была предана забвению... Благовещенский собор, в котором находится зал захоронений, был закрыт для посещений и пришел в полный упадок.

Ко времени съезда собор годами находился "на ремонте". Чтобы получить доступ к могиле, организаторам съезда пришлось просить разрешения у администрации музея, которое было получено при содействии Б. А. Иордана, сделавшего крупное пожертвование на очистку и реставрацию собора от банка МФК-Ренессанс, президентом которого он является.
Настоятель Александро-Невской лавры, на территории которой находится древний Благовещенский собор, служил панихиду и благодарил зарубежных кадет за помощь и за возможность помолиться в первый раз за долгие годы на могиле глубоко веровавшего русского полководца.
Судьба могилы Суворова - это еще один пример цинизма коммунистов и их неуважения к русскому историческому наследию. Торжественная церемония на могиле великого русского полководца — это необыкновенный символический успех нашего съезда.

Русские люди любят и умеют петь. Наше сольное и хоровое пение ценится во всем мире. В корпусе уделялось много внимания пению — в церковном хоре, в светском хоре, на состязаниях по пению и на концертах. Многие из нас сохранили любовь и интерес к русской песне на всю жизнь. В корпусе я пел в хоре с 1-го и до 8-го класса и был запевалой своего 17-го выпуска. Наши кадетские собрания и встречи и по сей день часто заканчиваются пением, главным образом, военных и народных песен.
На XV съезде в Санта-Роза мы много и дружно пели по вечерам.
Вспоминаю обстановку и во время общекадетского съезда в Монреале в 1968 году, когда в гостеприимном доме, ныне покойного, фельдфебеля моего выпуска Георгия Левчука и его жены Муры в течение трех дней жило около 20 человек.
Настроение было особенное: это был первый съезд, и некоторые кадеты встретились в первый раз после выпуска, а другие — после войны! После ужина не расходились, а усаживались поудобнее и пели под аккомпанемент гитар моих одноклассников — хозяина дома и Георгия Сапегина. Слушатели то уходили, то возвращались, молодежь то уезжала на автомобилях, то возвращалась, а мы сидели и пели далеко заполночь. Самое замечательное то, что мы не повторили ни одной песни, романса, частушки, "журавля " и т. д. Так мы провели два или три вечера. В живых осталось четыре участника этих вечеров: Николай Жемчужников, Георгий Сапегин, Сергей Муравьев и ваш покорный слуга.

Кроме пения мы, конечно, вспоминали прошлое и разговаривали, но, я думаю, что именно в тех песнях мы изливали чувства, накопившиеся в наших сердцах за долгие годы разлуки.
На XVI съезде у нас, к сожалению, была только одна дружеская встреча, но все же пение сопровождало наш съезд. Я с удовольствием вспоминаю два разных по обстановке и настроению момента.
В специально для нас открытом тронном зале Большого дворца в Павловске состоялся концерт молодого по возрасту, но профессионально подготовленного хора. Насколько припоминаю, было восемь молодых людей обоего пола. Начали концерт с тропаря Божией Матери ("В Рождестве девство сохранила еси..."), потом пели народные песни и романсы на слова Великого князя и закончили хором из драмы "Царь Иудейский".
Молодые красивые голоса и безупречное исполнение в элегантной обстановке белого с золотом зала производили на всех неизгладимое впечатление. Мы провожали хор овациями! Многие особенно запомнили интересную и изящную женщину с исключительным контральто. Пела она с глубоким чувством грустную народную песню, и не верилось, что в этом хрупком теле могут рождаться такие теплые и мощные звуки громадного диапазона. Я надеюсь, что этот небольшой хор мы услышим за границей.

В строю, на "Заре с церемонией" в Московском корпусе, мы пели старый русский гимн "Боже, царя храни", "Отче наш » "Спаси, Господи", "Братья, все в одно моленье" и "Наш полк". С особенным подъемом мы маршировали под звуки родных для нас военных песен "Взвейтесь, соколы, орлами" и, конечно же, "Бородино".

Когда закончилась "заря с церемонией", директор корпуса полковник Кирсанов сказал, что нам, старшим кадетам, надо пройти на соседнюю улицу и там построиться, чтобы вместе с ним принимать парад. Мы начали было расходиться, но с нескольких сторон раздались голоса: "Пойдем строем, с песней!" Все подтянулись, приободрились и прошли под аплодисменты зрителей несколько сот метров вдоль березовой аллеи к месту парада. Парад был красивый и торжественный. Делегации корпусов и кадетских школ со своими знаменами под звуки Преображенского марша прошли мимо нас и построились вдоль обочины.
По программе нам не полагалось маршировать, и вновь экспромтом мы решили пройти вдоль строя молодых кадет с песней. Не знаю, как наше пение звучало со стороны, но мы помолодели духом и пели с энтузиазмом и, если так можно выразиться, от чистого сердца. Так, говорят, старые полковые кони начинают гарцевать при звуках военной музыки.
Могли ли молодые кадеты, гордо маршировавшие под звуки "Бородина" на военной прогулке по главной улице маленького города Белая Церковь королевской Югославии, представить себе, что через полвека, а то и больше, они пройдут строем по улицам нашей древней Москвы белокаменной! Конечно же нет! Но надежда в нас не умирала! Вспомним строфу из нашей кадетской песни:

И верим мы, взойдет заря, 
Заблещет над Москвою, 
Любовью к Родине горя. 
Пойдем родной тропою!



Алексей Боголюбов

ИЗ ДАЛЕКОГО КАДЕТСКОГО ПРОШЛОГО

Девичьи Институты в Югославии

В Югославии до Второй Мировой войны было три Института.
В Белой Церкви бывший Донской Мариинский институт - из Новочеркасска.
В Новом Бечее - бывший Харьковский и в городе Великая Кикинда - бывший Смольный институт из Петербурга. Два последние института просуществовали недолго, но Донской в Белой Церкви вместе с нашим корпусом был закрыт уже во время немецкой оккупации Югославии.

В корпусе мы пели:

«В Белой Церкви все лишенье,
Нет веселья капли тут.
И одно лишь утешенье,
Здесь родной наш институт».

Когда я был в первом и втором классе корпуса, моя бабушка с семьей жила в Кикинде. На каникулы я ездил на поезде из Белой Церкви, через Новый Бечей, в Кикинду.

У меня сохранились воспоминания о двух преподавателях кикиндского института. Математику преподавал Велихов - по виду напоминающий Дон-Кихота, с душой поэта. Он охотно танцевал на институтских балах, писал неплохие стихи, а в классе излагал геметрические формулы в стихах:

«Пред вами конуса модель -
Его поверхность пи-эр-эль!
Объем шаров твердит, кто туп,
Четыре трети пи-эр-куб».

Он же определил в литературной форме число «Пи»: «Кто и шутя, и просто пожелает пи число узнать - уж знает».
Оставалось пересчитать буквы и записать: 3,1,4,1,6,8,2,5,6,2,5... Согласитесь,что такая точность достаточна даже для современных компьютеров!

Русский язык и литературу преподавал Топор-Родчинский. Небольшого роста, полненький, он, скорее, напоминал Санчо Панса. Он тоже любил стихи, но выражал в них не геометрические формулы, а составлял каламбуры.
Мне запомнились два:

«Как приятно в вечер майский
В чай китайский ром ямайский подливать»,

«Слуга наш Прокофий 
Про копи, про кофе, 
про опий ужасно 
любил говорить!»

Облеченные в поэтическую форму, такие формулы и каламбуры сохранились в памяти на всю жизнь.

Три института и три корпуса в Югославии сохранили русскую культуру и помогли нам остаться русскими в наших странствиях по белу свету. Дружба кадет и институток сохранилась надолго. На кадетских съездах нашими дорогими гостьями всегда были и остаются институтки.

«Иванов Павел»

Не знаю автора этого «стихотворно-музыкального произведения». У нас его ставили в корпусе, и мне запомнилась эта «оперетка».
Действующие лица: Иванов Павел, гимназист 2-го - 3-го класса; его мать; преподаватели математики, истории и географии; гимназический сторож и, конечно же, Шпаргалка. Шпаргалку играла институтка.
Фабула простая: Иванов Павел приходит на экзамен раньше Других, засыпает, и ему снятся экзамены. Поет его заботливая мама, Поют грозные преподаватели, и старается ему помочь хорошенькая Шпаргалка. Иванова Павла будит гимназический сторож:
«Вставай,вставай, довольно спать,
давно уж все звонки звонили».

В конце пьесы преподаватели стараются поймать Шпаргалку:
«Ах ты Шпаргалка, ах ты нахалка!
Ее ловите, на части рвите!»

Но Шпаргалка ловко Убегает за сцену. Мотивы песенок простенькие и легкие. Я запомнил слова участников.

Мама:

Павлик, Павлик, занимайся,
Даром время не теряй,
Не ленись, не отвлекайся
И в носу не ковыряй»
.

Иванов Павел:

«Надоели мне науки,
Ничего в них не понять.
Просидел насквозь я брюки,
Не в чем выйти погулять!

Преподаватели - по очереди и вне очереди - поют:

Разрешите наудачу мне по алгебре задачу:
Сколько бочек из бассейна
Можно выкачать портвейна?
И в конце какого века
Был основан город Мекка?

И какие папиросы
Курил Фридрих Барбаросса?

Те же преподаватели, но на другой мотив:

Царь персидский грозный Кир
В бегстве изорвал мундир.
Укрощал бег конский
Сам Александр Македонский.
Коня назвал он Буцефал.

Пифагоровы штаны
На все стороны равны.
Эти теоремы любимы
Нами с детства всеми.
Да, нами всеми, господа!

- Есть у нас земная ось,
Протыкает нас насквозь.
А меридианы
На части делят наши страны,
Да, наши страны, господа!

В заключительной сцене грозные преподаватели встают один за другим и объявляют: «Иванов Павел - кол!»
В корпусе у нас эта пьеса пользовалась большим успехом, и мы долго напевали эти стишки. Повторяю, что я не знаю автора этого произведения.
Может быть, среди читателей нашего журнала найдутся люди, которые знают, кто написал эти веселые стишки. Возможно, в России какой-нибудь библиотеке найдут книжечку со скромным названием «Иванов Павел».
Уверен, что эта пьеска не устарела и доставит много удовольствия русской учащейся молодежи.

Лазарет

«То место, куда от науки
Кадетское сердце рвалось
Из классов мучений и скуки,
У нас лазаретом звалось.
То было прекрасное место -
Любил его каждый кадет,
И долго потом в своей жизни
Добром поминал лазарет!» 
-

и так далее.
Я не знаю, кто автор этого стихотворения и не помню, где я его читал или слышал.
Дальше автор дает советы, как здоровому кадету попасть в лазарет и вспоминает, как
«прекрасно он спал и едал.. .и так далее».

В мои годы в корпусе (1929-1937) медицинский персонал состоял из старшего врача, действительного статского советника, доктора медицины Алексея Сергеевича Далматова и фельдшера Ивана Константиновича Васильева.
Доктор Далматов был корпусным врачом с 1920 года в Сараево и, насколько знаю, до революции в России.

В Белой Церкви лазарет состоял из трех палат и приемной, куда приходили строем больные и здоровые кадеты. Больные - для лечения, а здоровые, чтобы попытаться «словчить» в лазарет. В младших классах «ловчил» не было, и на приемы приходили только больные мальчики. В третьем, четвертом и пятом классах появлялись «ловилы», а в старших классах их снова почти не было. В переходном возрасте это был своего рода «спорт» и желание выделиться своей изобретательностью.

Помню рецепты самодельных «лекарств», от которых кадет обяательно на короткое время «заболевал».
Советовали также идти на прием после специальной «зарядки», с раскрасневшимся лицом, симулируя температуру, в надежде получить градусник. Кадета с градусником сажали в угол на скамейку, и тогда начиналось «нащелкиванье». Не знаю, по какому закону физики, но легкое пощелкивание по верху термометра вызывает медленное продвижение ртути вверх.
Этот способ был опасен тем, что,по неосторожности, можно было «разорвать» столбик ртути. Верхняя часть уходила наверх и показывала, скажем, 39.5, а нижняя 36.5. Соединить обе части было невозможно. Сидящим в углу кадетом овладевала паника, когда у него фельдшер забирал градусник.
Видавший виды доктор Далматов с улыбкой смотрел из-под очков на «больного» и говорил:
«Ты, брат, перестарался - иди обратно в класс!»

Больным выдавали чистое нижнее белье, халат и укладывали в одну из палат. В лазарете была небольшая библиотека.
Доктор Далматов также преподавал нам гигиену. Болезненным кадетам он прописывал «усиленное питание» к чаю и хлебу, которые мы получали в 4 часа. «Слабунявая команда», как ее называли кадеты, строилась на левом фланге и получала масло, мед, иногда сыр.

Доктор Далматов был знающим, опытным, заботливым врачом и приветливым человеком, с чувством юмора.

При серьезных заболеваниях кадет отправляли в городскую больницу. За 8 лет в корпусе я помню только две смерти: мой одноклассник Каранковский умер от менингита, и кадет XI выпуска Бенуа от туберкулеза.
Для хирургических операций кадет везли в русский госпиталь в город Панчево, недалеко от Белграда. Начальником госпиталя был известный в Югославии хирург - профессор Левицкий, а старшим врачом - доктор Мандрусов, отец кадета XVIII выпуска Славы Мандрусова.
Впоследствии Слава Мандрусов сам стал врачом с практикой в Сан-Франциско.
Слава умер раньше своего отца. Доктор Мандрусов - старший дожил до глубокой старости и был хорошо известен среди русской колонии города.

В мое время в городской больнице в Белой Церкви старшей сестрой была мать кадета XVI выпуска Миролюбова. Я помню эпидемию «свинки». Одними из первых заболели мой одноклассник Георгии Левчук и я. Доктор Далматов отправил нас в городскую больницу, где нас приняла под свою опеку старшая сестра Миролюбова.

Помню также эпидемию гриппа в корпусе. Больных было так много, что пришлось прекратить занятия. В лазарете скоро не осталось места, и больных укладывали в нескольких спальнях и в гимнастическом зале. У доктора Далматова и у фельдшера много работы. Им помогали кадеты-добровольцы.

На этот раз я не заболел и вместе с другими хорошо проводил время. Уроков не было, времени хватало и на помощь больным, и на чтение, игры в классах, прогулки и игры в саду и тому подобное.
Не помню, сколько продолжалась эпидемия, но постепенно больных становилось меньше, занятия возобновились, и жизнь вошла в привычную колею.

Прозвище доктора Далматова в корпусе было «Коновал». Я не знаю происхождение этого прозвища, и в те молодые годы я об этом не задумывался. Сейчас я чувствую всю несправедливость этого прозвища. По словарю В. И. Даля, коновал - это «простой, неученый конский лекарь». Здесь уместно напомнить кадетам, что В. И. Даль (1801-1872) окончил Морской кадетский корпус и прослужил 5 лет сначала в Черном, а затем в Балтийском морях.

По-видимому, об этом прозвище знал и Алексей Сергеевич.
Вспоминаю утро в приемной нашего лазарета. Доктор Далматов в хорошем настроении, шутит с одним из старших кадет (не помню фамилию) и спрашивает: «Скажи мое прозвище среди кадет!» Мы - малыши - настораживаемся: что будет дальше?
«Не могу знать!» - отвечает кадет.
Доктор настаивает. Мы видим, что старший кадет смущен, волнуется, не знает, что сказать, и вдруг выпаливает:
«Коновал!»
Теперь мы смотрим на доктора, а он с добродушной улыбкой говорит:
«А коновал-то скотинку лечит!»

В этот день было много разговоров об утреннем приеме в лазарете. Некоторые считали, что доктор нас незаслуженно обидел. Другие возражали, что виноваты те, кто эти незаслуженные прозвища придумал, и мы - кадеты, которые эти прозвища повторяем.

Это уже далекое прошлое! Доктор Далматов умер в Белой Церкви 15 апреля 1937 года, за два месяца до моего окончания корпуса. В моей памяти он сохранился как знающий и преданный своему делу врач и как добрый и мягкий человек.

В корпусе было много таких людей. Приведу еще два примера.
Преподаватель русского языка и литературы Михаил Владимирович Тычинин и воспитатель полковник Александр Николаевич Азарьев
Благодаря таким людям, мы на всю жизнь сохранили светлые Упоминания о днях, проведенных в стенах корпуса.



L3HOME       Кадеты       А.Г. Лермонтов      
lll@srd.sinp.msu.ru
     first update: 01.12. 2005, next 12.01.06, last one: 30.06.06