Военная литература : Исследования : Шамбаров В.Е. Белогвардейщина

СодержаниеПроект "Военная литература"Исследования


81. Полярная эпопея Миллера

Угрожающее положение на фронте заставило политические круги Архангельска забыть о своих частных амбициях, и наконец-то был сформирован новый кабинет Северного правительства. Какого-либо значения это уже не имело. Правительство успело лишь выпустить воззвание с призывом к обороне, провести несколько заседаний и ответить на большевистские предложения о мире. Предложение, обещавшее даже неприкосновенность командного состава, было, разумеется, всего лишь провокацией с целью подорвать последние оборонные усилия белых, и правительству пришлось поломать голову над ответом, чтобы не дать врагу новых поводов для агитации.

Фронтовая обстановка ухудшалась с каждым днем. Вслед за восстанием 3-го Северного полка последовала другая катастрофа. Части, брошенные заткнуть дыру, были ненадежны и разбегались. Приходилось отступать. После того как красным сдали станцию Плесецкую, создалась угроза окружения Селецкого укрепрайона. 7-му Северному полку, упорно сражавшемуся там, была дана команда на отход. И тарасовские партизаны, составлявшие полк, выполнили свое обещание — идти вперед куда угодно, но не назад, чтобы не подвергнуть жен и детей красному террору. Они остались в родных деревнях. От лучшей белой части остались в строю 150 человек. А в худших стремительно шло разложение. В самом городе матросы открыто вели агитацию среди солдат запасных подразделений.

Тем не менее конец наступил внезапно. Миллер и его штаб считали, что падение Архангельска неизбежно, но некоторое время фронт еще продержится. Город жил нормальной жизнью, на улицах поддерживался образцовый порядок. Эвакуация не объявлялась, лишь чины контрразведки и оперативного отдела штаба в пешем порядке выступили на Мурманск (из-за глубокого снега за день смогли пройти всего 15 км). И вдруг 18 февраля катастрофа стала полной. Фронт рухнул. Войска на главных направлениях бросили позиции. Остались лишь небольшие группы по нескольку сот человек, не пожелавшие мириться с красными и начавшие отход на Мурманск. Эксцессов почти нигде не было. Солдаты, вышедшие из повиновения, не видели в офицерах своих врагов. Говорили им: «Вы домой, и мы домой». Иногда даже старались достать для них подводы, желали счастливого пути и дружески прощались. К счастью, энергичного броска на Архангельск большевики не предприняли — из-за того же бездорожья и недостаточной подготовки собственных войск. Между городом и бывшим [405] фронтом образовалась зона в 200—300 км, где шло инсценированное коммунистами «братание», митинги и... вылавливание множества дезертиров, желающих под шумок удрать в Россию.

Спасением для многих стал ледокол «Минин». Всего в критический момент в Архангельске оказались 3 ледокола. «Канада» и «Сусанин» стояли в 60 км от города, у пристани «Экономии», где заправлялись углем. Туда была направлена и часть эвакуирующихся, больных. «Минин», отозванный радиограммой с полпути в Мурманск, пришел прямо в Архангельск. Поскольку команда, как и на других судах, была ненадежна, сразу же после швартовки на ледокол поднялась группа морских офицеров, заняв все машинные отделения и кочегарки. На «Минин» и военную яхту «Ярославна», которую он должен был взять на буксир, погрузились все, кто мог. Штаб главнокомандующего, судебные ведомства, лазареты, датские добровольцы, отдельные команды солдат и офицеров, члены семей белогвардейцев. Миллер все еще порывался ехать на фронт, к войскам. Штабным офицерам едва удалось отговорить его, доказывая, что фронта больше нет. Во избежание погромов и эксцессов главнокомандующий официально передал власть в городе рабочему исполкому. Городская дума и даже Земское Собрание от такой чести отказались. А председатель исполкома Петров, только что возвращенный из ссылки на Иоканге, откровенно признался Миллеру, что предпочел бы встретить красных в ссылке, а не во главе исполкома.

Напоследок штаб главнокомандующего допустил еще одну ошибку. Чтобы не допустить паники, скрыл от Мурманска падение фронта, сообщив, что Миллер выехал на передовую. Зато об этом громогласно оповестило большевистское радио. А все тот же Скоморохов по телеграфу от имени Земского Собрания направил мурманским войскам призыв сложить оружие, т. к. в Архангельске война закончилась. Погрузка на корабли шла всю ночь на 19.02. На пристани еще грузили раненых, а по городу уже ходили толпы рабочих и матросов с красными флагами, вспыхивали митинги и беспорядки. Поднял красный флаг и броненосец «Чесма». Эвакуирующиеся благодарили бога, что с него вовремя догадались снять снаряды. На суда взяли и часть гражданского населения — кого смогли. Впрочем, как потом выяснилось, это был далеко не предел. Правда, желающих ехать в неизвестность набралось все же не так много. Даже некоторые офицеры, поверив красной пропаганде, решили остаться, не говоря уж о мирных жителях — легко ли бросить свои дома, все нажитое добро и бежать на чужбину?

Когда «Минин» и «Ярославна» отчалили, рабочие и матросы попытались задержать их на Двине пулеметным и винтовочным огнем. Двумя выстрелами орудий «Ярославны» толпы нападающих разогнали. Дойдя до «Экономии», намеревались заправиться углем, которого у «Минина» оставалось чуть-чуть, присоединить к себе еще два ледокола и перегрузить на них часть беженцев. Но на «Канаде» и «Сусанине» уже развевались красные флаги. Прапорщик, бывший на «Экономии» комендантом, после известия о поражении ударился в запой, корабли офицерскими командами не занял, и пристань перешла в [406] руки большевистских мятежников. Офицеры прибежали оттуда по льду на «Минин» и «Ярославну».

Выйдя в Белое море, корабли достигли ледяных полей. Они оказались настолько мощными, что вскоре стало ясно — с буксиром «Минину» через них не пробиться. «Ярославну» пришлось бросить. Все беженцы должны были перейти на ледокол. Загрузились впритирку — вместо нормальной вместимости 120 чел. «Минин» принял на борт 1100. С «Ярославны» сняли весь уголь, продовольствие, на всякий случай — одно из трехдюймовых орудий, установив его на корме ледокола. И пустая яхта осталась во льдах. 20.02 в полях торосов были замечены ледоколы «Сибиряков», «Русанов» и «Таймыр». Они еще до катастрофы, 15.02, вышли из Архангельска в Мурманск, но застряли здесь, не в силах пробиться дальше. Никакой уверенности в их командах не было, поэтому офицеров и чиновников, находившихся среди их пассажиров, тоже перевели на «Минин». Формально ледоколы подчинились белому командованию. Подойдя к «Сибирякову», имевшему большой запас угля, белогвардейцы начали перегрузку части топлива на «Минин», где уголь был на исходе.

Но на следующий день внезапно обнаружилась погоня, которую организовали из Архангельска на ледоколе «Канада» некие комиссары Дубровский, Бубновский и Николаев. Подойдя на дистанцию около 5 км, они открыли по «Минину» артиллерийский огонь. Кстати, в Архангельск передали радиограмму о том, что преследуемые «на предложение сдаться не отвечают», хотя никаких сигналов не подавали. Видимо, решили потопить без лишних хлопот. Ситуация создалась серьезная. Красные артиллеристы взяли «Минин» в «вилку». Снаряды ложились все ближе. Для небронированного корабля, битком набитого людьми, каждый выстрел мог стать смертельным. Пожар на борту или пробоина в таких условиях стали бы гибельными — давка, паника... Она уже начиналась в трюмах, переполненных женщинами. Отойдя от «Сибирякова», «Минин» стал отвечать огнем своего орудия, что явилось для большевиков неприятным сюрпризом. Они не учли перегрузки пушки с «Ярославны» и надеялись расстрелять беззащитное судно. Вскоре белым повезло — «Канада» получила попадание, развернулась и ушла прочь.

Началось движение во льдах. «Русанов», «Таймыр» и «Сибиряков» последовали за «Мининым», но вскоре отстали — то ли случайно, то ли нарочно. А потом сжатие льдов достигло такой силы, что остановился и «Минин». Тем временем рухнула конечная цель пути. 21.02 началось восстание в Мурманске. Под влиянием известий о падении Архангельска, усиленных красной и эсеровской пропагандой, войска там тоже бросили фронт. 22.02 спасшимся на «Минине» наконец-то улыбнулась удача — ветер переменился, и льды разошлись. Одну за другой перехватывали радиограммы из Архангельска с приказами в Мурманск выслать корабли для поимки беженцев. Поэтому «Минин» взял курс на Норвегию. Держались подальше от берега, шли с потушенными огнями... Уже в норвежских водах встретили пароход «Ломоносов», на котором спасалась из Мурманска группа русских офицеров, отряд бельгийских добровольцев и летчики-англичане. [407]

Появилась возможность вздохнуть свободнее, переправив на «Ломоносов» часть пассажиров с ледокола.

26.02 «Минин» и «Ломоносов» пришли в порт Тромсе. Прием, оказанный им норвежцами, превзошел все ожидания. Русским устроили торжественную встречу. Ранеными и больными тут же занялись норвежские врачи, их немедленно развезли по больницам. Безвозмездно прислали огромное количество продовольствия, фруктов, шоколада — многие местные торговцы буквально опустошили для этого свои магазины. Беженцев разместили в хороших помещениях, украсив их живыми цветами. Обеспечили отличным питанием, детей засыпали фруктами и сладостями. Постоянно приходили местные жители, в том числе простые рыбаки и рабочие, интересуясь, не нужна ли какая-нибудь помощь. Местный пастор на богослужении произнес проповедь «Вера без дела мертва есть», призывая прихожан жертвовать для русских беженцев. В магазинах и лавочках у русских отказывались брать плату. Норвежское правительство само прислало Миллеру предложение устроиться с беженцами в более крупном г. Трондхейме, а когда он ответил согласием, тут же запросило, сколько для русских потребуется одежды и белья. Переходом в Трондхейм и завершилась эта полярная эпопея.

Что касается остальных войск Северной армии, то на Мурманском участке после развала фронта часть офицеров и солдат, не желающих попасть в лапы большевиков, около 1,5 тыс. чел., двинулась в Финляндию. После двух недель тяжелейшего пути без дорог через тайгу и полузамерзшие карельские болота, где люди по горло проваливались в снег и в воду, совершенно измученные и поддерживаемые лишь волевыми усилиями, они все-таки пересекли границу.

На Архангельском фронте удаленные восточные участки — Печорский, Мезенский, Пинежский — после прорыва на центральном направлении сразу очутились в глубоком красном тылу, обреченные на плен. Войска Двинского района, которые по штабным планам должны были соединиться с Железнодорожным для движения на Мурманск, не смогли этого сделать. Выявилась полная нереальность подобных планов, и остатки частей отступали на Архангельск, где и капитулировали, застав в городе уже советскую власть. А войска Железнодорожного района и вышедшие из самого Архангельска так и шли на Мурманск тремя группами — всего около 1,5 тыс. чел. В г. Онеге их встретило восстание, и белогвардейцам пришлось разгонять мятежников оружием. 27.02 подошли к ст. Сороки, находящейся уже на Мурманской железной дороге. И узнали, что Мурманского фронта больше нет. Вместо-встречи со своими в Сороках их ждали красные бронепоезда и два полка пехоты. Обессиленные 400-километровым переходом по снегам, лишившиеся поддерживающей их надежды, белогвардейцы вступили в переговоры с красными и сдались. Лишь маленькая группа в 11 чел. под шумок ушла на лыжах и добралась до Финляндии. А остальным припомнили Онегу — значительную часть перебили почти сразу после капитуляции.

Армия Миллера перестала существовать. Следует отметить, что спасшимся белогвардейцам Северной области посчастливилось больше, чем эмигрантам остальных фронтов. В скандинавских странах они [408] встретили дружественный прием, попали в хорошие условия. Северное правительство даже снабдило всех беженцев солидными пособиями в валюте, достаточными на время подыскания работы. Вот только самих этих спасшихся оказалось здесь гораздо меньше, чем на других белых фронтах...

82. Последние победы Деникина

После взятия Ростова и Новочеркасска красные части, действовавшие против главных сил Деникина, были преобразованы в Кавказский фронт, объединивший под командованием Шорина 8, 9, 10, 11-ю и 1-ю Конную армии. Войска, правда, были серьезно вымотаны длительным наступлением, силы их поуменылились от боевых потерь, тифа, дезертирства. Но оставалось вроде бы совсем немного — уже не «разбить», а «добить» разгромленных белогвардейцев. Большевики приводили в порядок свои части после боев и победных кутежей. К середине января 1920 г. оттепель сменилась морозами, сковавшими реки прочным льдом. 18.01 красные перешли в новое наступление. В их стратегии господствовала вся та же идея разъединения офицерства и казачества, поэтому главный удар наносился в стык между Добровольческим корпусом, стоявшим по нижнему течению Дона, и Донской армией, занимавшей центр деникинского фронта. Кроме того, это было кратчайшее направление на Екатеринодар.

На восточном фланге большевикам удалось добиться успехов. Их 9-я и 10-я армии, форсировав по льду Дон и Сал, стали теснить 1-й и 2-й Донские корпуса, слабую Кавказскую армию. Но на направлении главного удара их ждало жестокое поражение. 1-я Конармия, наступая от Ростова, перешла Дон, взяла станицу Ольгинскую и атаковала Батайск. Ее штурм добровольцы отбили, а 19.01 конница ген. Топоркова, сведенная из остатков 3-го корпуса Шкуро и кавбригады Барбовича, перешла в контратаку и разбила буденновцев. Сюда же подтянулся 4-й Донской корпус, который после смерти Мамонтова принял ген. Павлов, и части 3-го Донского корпуса. Совместными атаками Конармию отбросили за Дон, нанеся ей большие потери. 8-я красная армия, наступавшая западнее, тоже была отражена по всему фронту от Азова до Батайска. Корниловцы, дроздовцы и юнкерские школы гнали и преследовали большевиков к переправам и даже переходили Дон.

Небольшая передышка и эти победы значительно улучшили состояние белогвардейцев. Добровольческий корпус пополнялся людьми и материальной частью, потерянной при отступлении. Донцы выходили из шока крушения своего фронта. Их армия выросла и численно: подтянулись отставшие, вернулись в строй дезертиры из занятых красными станиц, не желающие по опыту прошлого года испытывать на себе прелести советской власти. Но крайне неблагополучно дела обстояли у кубанцев. Несмотря на то что фронт вплотную подошел к их родным краям, из 54 тыс. штыков и сабель, оставшихся у Деникина, кубанцев в строю было всего 7 тыс. Остальное казачество дезертировало и сидело по станицам либо пребывало в «формирующихся» [409] частях, причем процесс «формирования» приобретал бесконечный характер. А полки, еще остающиеся на фронте, находились на грани развала.

И опять разложение кубанцев полным ходом шло «сверху». Избранный в ноябре атаман Успенский пробыл на своем посту всего месяц. Часто посещая лазареты, он заразился там тифом и вскоре умер. Тотчас же активизировались левые и самостийники. Играя на деникинских поражениях, ослабивших угрозу нового применения силы, они полностью захватили руководство Кубанской Радой. Она отменила ноябрьские поправки к конституции, дающие атаману право ее роспуска, право «вето». Новым атаманом избрали ген. Букретова — даже не казака, а крещеного еврея. Избрали лишь по принципу враждебности к Деникину (Букретов служил по продовольственной части и был под следствием за злоупотребления). Руководящие посты в Раде и правительстве заняли самостийники и демагоги, снова взявшие курс на раскол — носящий уже даже не идейный, а самодовлеющий характер. Любые действия предпринимались не из целесообразности, а лишь «в пику» главному командованию.

Например, правительственный официоз «Кубанская воля» счел возможным публиковать резолюции эсеров, рассуждавших о возможности переворота, а также меньшевиков, призывавших к соглашению с коммунистами. Когда же по требованиям возмущенного Деникина Букретов был вынужден закрыть газету за подобные публикации, то министр внутренних дел Кубани Белашев лично завез в редакцию распоряжение о закрытии «Кубанской воли» и одновременно... разрешение на издательство газеты «Воля». Попытка Врангеля сформировать на Кубани новую конную армию была парализована в самом начале — местные политики и администраторы не желали идти с ним на контакты, припоминая ему недавний разгром Рады.

18 января в Екатеринодаре собрался Верховный Казачий Круг — 50 депутатов от войсковых кругов Дона, Терека и Кубанской Рады. Верховный Круг объявил себя «верховной властью по делам, общим для Дона, Кубани и Терека» и приступил к созданию «независимого союзного государства» в целях «организации решительной борьбы против большевиков и очищения от них» казачьих территорий, «установления внутреннего спокойствия и обеспечения свободы и права». Никакого положительного результата эта инициатива казачьих парламентов не дала. Новое образование изначально оказалось мертворожденным — делегаты сразу же переругались между собой. Терцы и большая часть донцов стояли за продолжение борьбы единым белым фронтом. Крайне левые кубанцы и донцы все отчетливее склонялись к «замирению» с красными. С трибун они таких мыслей еще не высказывали, но на фракционных сходках обсуждали, порождая нездоровые слухи. Наконец, большинство кубанцев и некоторая часть донцов выступили за разрыв с «реакционером» Деникиным, выдвигая совершенно фантастические проекты — о союзе с Петлюрой, с Грузией, с Азербайджаном, о переориентации с добровольцев на банды «зеленых». Доходило до того, что серьезно обсуждалось предложение некого князя Магалова, неизвестно откуда вынырнувшего, выделить [410] ему ассигнования, на которые он обещал выставить 20-тысячный корпус грузинских добровольцев.

В потоках говорильни терялось всякое чувствб реальности. Вновь выдвигались требования ограничить борьбу «защитой родных краев». Поднимались даже вопросы «исправления границ» казачьих областей за счет включения в них части Воронежской губернии, Царицына, Ставропольской и Черноморской губерний. Говорилось, что стоит только главнокомандующему поклониться этими землями казачеству, и все будет хорошо. Букретов повел переговоры с английскими и французскими дипломатическими представителями о конструировании южнорусской «демократической» власти, и председатель Рады Тимошенко тут же поспешил с трибуны объявить, что казаков поддержат англичане и обеспечат их всем необходимым. Ген. Хольман немедленно опубликовал в газетах опровержение, заявив, что «ни один мундир и ни один патрон не будет выдан никому без разрешения главнокомандующего».

Властью Верховный Круг не обладал ни малейшей, совершенно оторвавшись и от жизни фронта, и от жизни тыловых станиц. Пустое словоблудие, межпартийная и личная грызня, составлявшие его атмосферу, никакого энтузиазма в казачьих массах поднять не могли. Но, как писал Деникин,

«Верховный Круг имел достаточно еще сил и влияния, чтобы склонить чашу весов колеблющегося настроения уставшего, запутавшегося казачества и к разрыву с Добровольческой армией и... к миру с большевиками. И с Кругом нужно было считаться».

Когда самонадеянных лидеров Круга особенно занесло и они даже заявляли, что, «если Круг предложит ген. Деникину уйти, он уйдет», главнокомандующий ответил, что не намерен подчиниться подобным решениям Круга и пригрозил увести добровольцев на другой фронт. Этого местные политики боялись и поубавили наглости. Но в вопросах, где уступки были возможны, Деникин шел на них. Так, он пошел навстречу требованиям кубанцев иметь «свою» армию, которая, как до сих пор Донская, находилась бы в оперативном подчинении главнокомандующему. Фактически дело свелось лишь к смене «вывесок» — Кавказскую армию переименовали в Кубанскую. Вместо Покровского, непосредственно производившего подавление Рады, во главе ее был поставлен популярный на Кубани Шкуро.

Кроме того, Деникин вел с представителями Круга долгие и нудные переговоры о создании общей государственной власти. После эвакуации Ростова Особое Совещание было распущено и создано новое правительство — из тех же лиц, но более компактное, занимавшееся в основном текущими делами. Да и «русская» территория, подконтрольная ему, осталась небольшая — Черноморская губерния, часть Ставрополья и Крым. Теперь речь шла о реорганизации единой власти с участием казачьих образований. В итоге совещаний с лидерами Круга, атаманами, многих споров в феврале было наконец-то заключено соглашение, по которому «первым главой южнорусской власти» признавался генерал-лейтенант Деникин, предусматривалось создание правительства, законодательной палаты, разработка выборного закона, закона о преемственности власти т. п. Появились также положения о законодательной комиссии, разграничении общегосударственной и местной власти. Верховный Круг передал их на [411] рассмотрение в свою комиссию, и до падения Кубани они там и обсуждались. Кабинет министров поручили сформировать Н. М. Мельникову — председателю Донского правительства. Круг должен был отказаться от претензий на законодательные функции. Донская и кубанская оппозиции заявляли:

«Мы вынуждены силою обстоятельств отступить с болью в сердце от демократических принципов и принять предложения, далекие даже от скромных наших пожеланий».

Что касается Деникина, которого многие русские политические круги тоже теперь обвиняли в «соглашательстве», в уступках «левизне» и «казачьему засилью», то он считал, что никакие уступки в гражданской области не велики, если в этот критический момент будут способствовать оздоровлению казачества.

Действительно, главное-то решалось не на совещаниях и заседаниях, а на фронте. Пока в тылу шли описанные дрязги, там разыгралось очередное сражение. После январских неудач командующий фронтом Шорин был снят. На его место поставили «победителя Колчака» Тухачевского. Проанализировав ход операций, он перенес направление основного удара восточнее — туда, где донцы и кубанцы, поддавшись натиску красных, отступали, и к 26.01 отошли за р. Маныч, заняв позиции по южному берегу. Убедившись, что белые там слабее, чем на левом фланге, Тухачевский передислоцировал туда Конармию, которая совместно со 2-м конным корпусом Думенко должна была прорвать фронт. 27.01 все армии большевиков перешли в общее наступление. Кроме конницы, в нем участвовали 14 пехотных дивизий, 5 бронепоездов. Согласно приказу, наступление должно было носить «стихийный и молниеносный характер с целью не оттеснить противника из занимаемых пунктов, а разбить его наголову». Кавалерия Думенко, перейдя Маныч, нанесла поражение донской пехоте, угрожая прорывом в белые тылы. Однако ген. Сидорин бросил сюда всю свою конницу. Под командованием ген. Павлова он объединил 4-й и 2-й Донские корпуса, создав таким образом мощное кавалерийское соединение. На участок прорыва двинулся и корпус Топоркова. Под хутором Веселым Думенко был разгромлен и бежал за Маныч, бросив всю артиллерию.

На следующий день по соседству перешла в атаку Конармия Буденного. Донцы, окрыленные успехом, навалились и на нее. В ожесточенных схватках, продолжавшихся до 2.02, Буденный также потерпел тяжелое поражение и отступил. Только корпус Павлова захватил в этих боях 40 орудий. Разгромлены были и пехотные части, предпринявшие новый штурм Батайска. В панике они откатывались за Дон. Добровольцы, преследующие их, взяли 5 орудий, 20 пулеметов, много пленных. Сражение завершилось поражением красных. Одна лишь армия Буденного потеряла 3 тыс. чел. Белые части воспрянули духом. Казалось, удача снова поворачивается к ним лицом...

В начале 1920 г. Юг России посетила британская правительственная миссия Мак-Киндера. Ознакомившись на месте с положением дел, она отнеслась к Белому Движению внимательно и добросовестно. Было заключено соглашение с деникинским правительством, в котором русская сторона признавала «самостоятельное существование фактических окраинных правительств» (Деникин настоял на оговорке — «ведущих борьбу с большевиками».) Вопрос о границах Польши [412] и Румынии остался открытым — Деникин не принял установлений Версальской конференции, указав, что это должно решаться договором общерусского и польского правительств. Англичане брали на себя дальнейшую помощь снабжением, содействие силами флота в охране черноморских портов. Мак-Киндер обещал также посредничество для переговоров с Пилсудским, дал гарантию, что семьям белогвардейцев будет оказана помощь в эвакуации за границу. Миссия отбыла в Англию, намереваясь вскоре вернуться. Но не вернулась.

По мере поражений белогвардейцев политика Запада все сильнее менялась. Вероятность скорой победы антибольшевистских сил понизилась, а торговля с гигантским российским рынком сулила немалые выгоды. Особенно для того, кто начнет осваивать этот рынок первым. В начале января английский представитель в Верховном экономическом совете Э. Уайз составил меморандум «Экономические аспекты британской политики в отношении России», где доказывалось, что

«продолжение гражданской войны и блокада России отрезает от остального мира громадные продовольственные и сырьевые ресурсы и является одной из главных причин высоких мировых цен».

Он писал, что советская сторона либо вернула, либо скоро вернет основные сырьевые и промышленные области, в связи с чем дальнейшая ее блокада становится невыгодной. 7.01 лорд Керзон распространил меморандум Уайза среди членов британского кабинета, а через неделю Ллойд-Джордж приступил к обсуждению данного вопроса в Верховном совете Антанты. Свои предложения он легкомысленно мотивировал еще и тем, что, «когда будет установлена торговля с Россией, большевизм уйдет». И 16.01 Верховный совет по докладу Уайза постановил «разрешить обмен товарами на основе взаимности между русским народом и союзными и нейтральными странами». Хотя указывалось, что «эти меры не означают перемену в политике союзных правительств по отношению к Советскому правительству», но шаг к признанию Совдепии Запад сделал.

Черчилль через русского представителя в Париже Маклакова сообщал:

«Удержать блокаду не смог бы никто... Предложения Ллойд-Джорджа шли гораздо дальше и вели к неприкрытому признанию большевизма; этому пока удалось помешать» .

Со своей стороны, Черчилль заверял, что содействие белым будет продолжаться. Действительно, на поставках и политике британской военной миссии перемена курса до поры до времени не сказывалась. Однако моральный удар был тяжелым, а дипломатическая миссия ринулась в различные закулисные интриги, выискивая «компромиссные» варианты организации русской власти.

И все же соглашение, достигнутое с Мак-Киндером, имело одно важное практическое значение. В результате отступления Кубань и Новороссийск оказались забиты беженцами. Ютились по станицам и городам, Новороссийск был переполнен до отказа. Нахлынувшие сюда люди теснились на чердаках, в подвалах, хозяйственных пристройках. На запасных путях железной дороги вырос целый город из теплушек. Жили в тяжелейших условиях, во множестве умирали от свирепствующего тифа. Поэтому еще в январе, вне зависимости от исхода войны, было решено начать эвакуацию за границу, о которой договорились с англичанами. Деникин определил ее порядок:

«1) больные и [413] раненые воины,

2) семьи военнослужащих,

3) семьи гражданских служащих,

4) прочие — если будет время и место,

5) начальники — последними».

Кроме того, был разрешен свободный выезд за границу за собственный счет всем женщинам, детям и мужчинам непризывного возраста. И британские военные транспорты повезли новую волну русской эмиграции. Их расселяли в Салониках, Принкипо, на Кипре, направляли в Сербию. Разумеется, указанная Деникиным последовательность часто нарушалась — за взятки, по знакомству. Но, с другой стороны, многие из тех, кому было предоставлено преимущественное право эвакуации, не решались ехать. Боялись неизвестности на чужбине, боялись покинуть родную землю, боялись навсегда потерять связь с родными, оставшимися в армии. И всячески оттягивали выезд, надеясь на лучшее, жадно ловя сведения и слухи о малейших проблесках на фронте. Пароходы задерживались, уходили с недобором пассажиров. Англичане даже на время прервали эвакуацию — как раз когда белые стали одерживать победы. Хотя те, кто все же выехал из Новороссийска, несмотря на все тяготы эмиграции, могли считать себя относительными «счастливчиками». С белой Россией еще считались, поэтому размещали их хотя бы с минимальными удобствами. И в местах своего расселения они еще имели возможность найти работу...

В тылах деникинской армий хватало и других проблем. В Екате-ринодаре продолжал шуметь и бушевать Верховный Казачий Круг. К середине февраля наконец-то сформировалось коалиционное Южнорусское правительство «по соглашению главнокомандующего Вооруженными силами Юга России с демократическим представительством Дона, Кубани и Терека». Но Верховный Круг отнесся к нему недоброжелательно, а кубанское правительство особым постановлением отказалось признавать компетенцию новой власти на своей территории. Его представитель Иванес заявил:

«К опубликованному списку министров кубанское правительство не может относиться иначе, как к Особому Совещанию». Кубанская фракция Круга немедленно поставила задачу «свалить кабинет Мельникова».

Стремительно разлагалась вся Кубань. Пополнения отсюда на фронт совершенно прекратились. На этой почве донская фракция Круга разругалась с кубанской вплоть до ультиматума, поставленного 23.02:

«Если кубанцы не намерены воевать с большевиками, то пусть они прямо скажут донцам, которые в этом случае оставляют за собой свободу действий».

После фракционного заседания кубанцы объявили «нынешнее заболевание» Кубани «аналогичным» прошлогоднему на Дону и признали необходимым бороться с ним, разрешив даже посылку донских карательных отрядов в их станицы, чтобы заставить казаков выйти на фронт. Однако сделать это оказалось почти невозможно. Делу не помогло и назначение командующим прежнего казачьего кумира Шкуро. Поскольку он держал сторону единства с Деникиным, местные лидеры повели против него усиленную агитацию, припоминая ему все грехи, на которые раньше глядели сквозь пальцы и даже признавали «доблестью», как, например, богатую добычу его казаков в Екатеринославе.

Но и самих самостийников, начавших это разложение, тоже уже никто не слушал. Атаман Букретов вернулся из объезда станиц совершенно [414] ошарашенный, встретив вместо традиционных почестей картину хаоса, разгула и грубых выходок. Вместо приветствий и хлеба-соли пьяный в стельку станичный атаман позволял себе снисходительно хлопать генерала по плечу... Совершенно обнаглели кубанские «зеленые», нападая на белые тылы и сообщения с Новороссийском. Их предводители Пилюк и Савицкий заключили наивный договор с какими-то мелкими большевистскими агентами —

«ответственными представителями Советской власти о признании ею независимости казачьих земель, как условия заключения мира».

Восстание, поднятое Пилюком, вспыхнуло в двух станицах в 15 км от Екатеринодара. Взбешенный атаман жестоко подавил его, перепоров участников и повесив зачинщиков. Из-за этого на него обрушились левые с самостийниками, в том числе собственное правительство. Букретов, желая их успокоить, повел откровенную антиденикинскую политику, одновременно заявляя приближенным, что «перевешает при первой возможности всех фельдшеров», как он именовал своих министров.

Екатеринодар кишел самыми фантастическими заговорами. Букретов с самостийниками обсуждал замену южной власти директорией из трех атаманов. Самостийники, не находя нужной кандидатуры среди кубанских генералов, пытались поставить во главе переворота донских, Сидорина или Кельчевского, которые бы возглавили казачьи армии. Разочаровавшись и в Букретове, и в Сидорине, и в Кельчевском, задумали созвать Краевую Раду, избрать атаманом кого-нибудь из своих лидеров, подавить силой или изгнать «чужеземцев» и объявить на Кубани кубанскую власть. А по станицам разгуливали красные агитаторы, убеждая, что «большевики теперь уже совсем не те, что были. Они оставят нам казачий уклад и не тронут нашего добра».

Вдобавок Деникин получил в это время новый фронт. На территории Грузии русскими меньшевиками и эсерами был образован Комитет освобождения Черноморья во главе с Филипповским. Из интернированных в Грузии красноармейцев 11-й и 12-й советских армий, а также причерноморских крестьян Комитет стал создавать свою армию, вооружавшуюся грузинским правительством и обучавшуюся грузинскими инструкторами. 28 января, собрав около 2 тыс. чел., Комитет начал наступление, внезапно перейдя границу. Ее прикрывала 52-я отдельная бригада деникинцев. Бригада только по названию — все, что можно, было на главном фронте. Несколько батальонов, занимавших здесь позиции, были малочисленными и ненадежными. В основном они состояли из пленных красноармейцев той же 11-й армии, разбитой в 18-м. И не разбегались лишь потому, что некуда — уж больно далеко от дома они находились. Одновременно с наступлением из Грузии в тыл белым позициям вышли местные отряды «зеленых», имевшие прочную связь с Комитетом освобождения. Атакованные с двух сторон, деникинские подразделения не выдержали. Одни бежали, другие сдались.

Войска Комитета заняли Адлер, а 2.02 — Сочи. Здесь Комитет провозгласил создание независимой Черноморской республики, намереваясь ни много ни мало выгнать из своего края деникинцев, а большевиков не пустить (как выяснилось впоследствии, еще при формировании в Грузии коммунисты подпольно протолкнули на руководящие посты в армии своих людей). Обратились по радио к Кубанской [415] Раде, предлагая ей установить добрососедские отношения. Распределили министерские портфели и повели дальнейшее наступление на север. Остановить их было некому. В распоряжении Черноморского командующего ген. Лукомского войск почти не имелось, только ненадежные команды, собранные из мобилизованных или выловленных дезертиров. На его настойчивые просьбы прислать хоть что-нибудь прибыла 2-я пехотная дивизия, по размеру не превышающая батальона. В нее влили 400 чел. пополнения и отправили на фронт один из «полков». В первом же бою он был разбит, потеряв всех офицеров, а пополнение перешло к повстанцам.

В связи с невозможностью выполнять свои обязанности Лукомский подал в отставку, а Черноморская республика продолжала наступать. Война тут шла своеобразная, по единому шаблону. Белые, собрав откуда можно несколько рот или батальонов, строили оборону в удобном месте, между морем и подступающими к нему горами. «Зеленые», хорошо знающие все тропинки, легко эту оборону обходили и одновременно с атакой с фронта нападали сзади, вызывая панику. Одержав победу и поделив трофеи, крестьянская часть армии на недельку расходилась по домам — отдохнуть. А белые тем временем скребли новые силы и строили оборону в другом «удобном» месте. После чего история повторялась, и Черноморская республика делала новый шаг на север. 11.02 ее армия заняла Лазаревскую, угрожая Туапсе.

Любопытно, что «зелеными» заинтересовалось английское дипломатическое представительство. Его глава ген. Киз на миноносце несколько раз посетил Сочи. Сначала предлагал посредничество в переговорах с Деникиным. Получив отказ с той и другой стороны, лично возил одного из лидеров Комитета, «зеленого главкома» Воро-новича, в Новороссийск, намереваясь свести его с деятелями Кубанской Рады. Лишь вмешательство Деникина и Хольмана пресекло эту попытку. Не упустила своего и Грузия, под шумок передвинув свою границу севернее — с речки Мехадырь на речку Псоу.

83. Катастрофа Одессы

Группировка ген. Шиллинга, и без того слабая, лишь морем связанная с Деникиным, к началу 20 г. разделилась. Два корпуса осталось на правом берегу Днепра, прикрывая Херсон и Одессу, а корпус Слащева двинулся для защиты Северной Таврии и Крыма. Но части Слащева являлись самым боеспособным ядром группировки. Другие войска Шиллинга были малочисленны, да и по качеству далеко уступали корниловцам или марковцам. И на Правобережье белые отступали. Если и пытались где-то закрепиться, то вскоре большевики переправлялись через Днепр ниже по течению и угрожали обходами, вынуждая снова катиться назад. К январю фронт проходил по линии Бирзула (ныне Котовск) — Долинская — Никополь, в руках белых оставалась территория нынешних Херсонской и Одесской областей. Обстановка складывалась тяжелая. На Правобережье переправилась уже вся 12-я красная армия, наступая от Черкасс и Кременчуга, поворачивали сюда и части 14-й. Села были охвачены повстанческим [416] движением всех сортов. Железная дорога Александровск — Кривой Рог — Долинская находилась в руках Махно. От Умани до Екатеринослава гуляли петлюровские атаманы. Связь между штабами и войсками постоянно рвалась. Части и подразделения по нескольку сот или десятков человек действовали самостоятельно, двигаясь куда-то наугад, повинуясь общей инерции и мешаясь с обозами гражданских беженцев.

В создавшихся условиях Деникин не предполагал удерживать Одессу. Более правильным казалось стягивать войска к Херсону, откуда можно было в крайнем случае прорваться в Крым. Но на обороне Одессы вдруг резко стали настаивать союзные миссии. Со времен французской оккупации Одесса стала на Западе как бы символом всего Юга и, по их мнению, ее сдача подорвала бы престиж белых в Европе. Имелись и другие причины — этот район прикрывал от большевиков Румынию. (Не исключено, что сказались и небескорыстные связи одесских дельцов с союзным командованием в Константинополе.) Под давлением иностранцев белое командование пошло на уступку, скорректировав планы, но выдвинуло требования — на случай неудачи обеспечить эвакуацию союзным флотом и договориться с Румынией о пропуске отступающих войск и беженцев на ее территорию. Все это было обещано. Штаб французского главнокомандующего в Константинополе ген. Франше д'Эспре сообщил деникинскому представителю, что румыны в общем согласны, выдвинув лишь ряд частных условий. О том же одесский представитель англичан известил лично Шиллинга.

А в самой Одессе царил хаос. О собственной защите никто не думал. Даже многочисленное офицерство, собравшееся сюда за время войны, на фронт не спешило, предпочитая создавать различные «офицерские организации» и играть в патриотическую деятельность, не выходя из города. Собрать какие-либо подкрепления не удавалось. Часть обывателей изыскивала средства, чтобы бежать за границу. Другие, наоборот, считали положение еще слишком прочным, чтобы жертвовать собой или бросаться в неизвестность. Избегая армии, заделывались «иностранцами» — в консульствах остались только мелкие чиновники, готовые за взятку сделать соответствующие документы. Мобилизации срывались. Получив оружие и обмундирование, призывники разбегались. Часто таким способом вооружались местные бандиты и большевики.

Возникла масса «добровольческих» полков, насчитывающих по 5—10 человек, — иногда как плод фантазии какого-нибудь офицера, возомнившего себя Наполеоном, иногда как способ улизнуть от фронта, числясь в собственном «полку», находящемся «в стадии формирования». Иногда «полки» создавали жулики с целью получить деньги и снаряжение, а потом исчезнуть. На запросы к союзникам об эвакуации шли уклончивые ответы. Из Константинополя, например, телеграфировали, что «сомневаются в возможности падения Одессы. Это совершенно невероятный случай». В результате эвакуация все-таки началась, но слишком поздно и медленно.

К середине января красные взяли Кривой Рог и повели наступление на Николаев. Шиллинг, оставив в обороне на этом направлении корпус ген. Промтова и прикрыв остальную часть фронта галицийскими [417] стрелками, стал стягивать группу под командованием ген. Бредова под Вознесенском, чтобы нанести противнику фланговый удар. Однако большевики опередили белых, навалившись на части Промытова раньше, чем войска Бредова успели сосредоточиться. Оборона была опрокинута, корпус разгромлен. Его остатки поспешно уходили за Буг и 31.01 оставили Херсон и Николаев. Путь красным на Одессу был открыт.

Разразилась катастрофа. Кораблей не хватало. Англичане, правда, прислали крейсера «Аякс» и «Церера», несколько транспортов, оцепили порт своими солдатами и повели посадку на суда, но их было явно недостаточно. Корабли из Севастополя не приходили (как потом выяснилось, флотское командование под разными предлогами удерживало их, опасаясь падения Крыма). А на кораблях, стоящих в Одессе, не было угля (угольщик пришел с опозданием на 1 день!). Многие суда из-за большевистских симпатий экипажей в критический момент оказались неисправны, с разобранными машинами. Войска под общим командованием Бредова получили приказ отходить, минуя Одессу, на Тирасполь — в Румынию.

А кроме приближающихся красных, в самом городе отлично вооруженные и организованные бандиты с коммунистами ждали только подходящего момента к выступлению. 4.02 вспыхнуло восстание на Молдаванке. Коменданту Стесселю с офицерскими организациями и частями гарнизона еще удалось подавить его. Но 6.02 началось на Пересыпи. Отряды большевиков и банды громил стали распространяться по всему городу. Тысячи людей в панике ринулись в порт. Однако с Пересыпи гавань стали обстреливать из пулеметов, и англичане поспешили отчалить — ушли на внешний рейд. Взяли лишь тех, кто успел. Тех, кто успел, взяли и исправные русские корабли — моряки не хотели подвергать себя опасности и тоже уходили. Вывели на внешний рейд и поставили на якоря несколько неисправных судов, набитых пассажирами. И огромная толпа осталась на берегу. Стихийно сколоченный отряд военных человек в 50 разогнал атакой красных пулеметчиков, стрелявших по порту. Но помощи больше не было. К тому же из-за сильного мороза море стало замерзать. К ночи англичане прислали ледокол — взять женщин и раненых. В хлынувшей толпе, естественно, сели, кто пробился.

В Одессу уже вступали регулярные красные войска. Полковнику Стесселю с подразделениями гарнизона и отрядами, собранными из офицеров, удалось расчистить путь к западным окраинам. И беженцы, сбившись в колонны, двинулись пешком в сторону Румынии — кто в чем, бросая по пути чемоданы и узлы. Женщины, дети, больные, раненые. Лишь после этого, с опозданием, из Севастополя подошли миноносец «Жаркий» и вспомогательный крейсер «Цесаревич Георгий». Появились также отрады американских и французских миноносцев. На их долю осталось только взять на буксир неисправные суда, выведенные на внешний рейд, а также подбирать с мола отдельные группы беженцев, не пошедшие вместе со всеми. Причем у американцев в спасательных работах лично участвовал командующий эскадрой адмирал Мак-Келли, проявив настоящую самоотверженность в тяжелых штормовых условиях. Конечно, это была капля в море... [418]

А основная масса спасающихся, под прикрытием темноты покинув город, собралась воедино в большой немецкой колонии Гросс-Либенталь в 20 км западнее Одессы. Тем, кто не стал здесь задерживаться на отдых и сразу отправился на Тирасполь, еще удалось соединиться с отступающими частями Бредова. Уже на следующий день эта дорога была перехвачена красной кавалерией, вырубившей обозы, двинувшиеся после передышки.

И оставшиеся, около 16 тыс. чел., пошли вдоль побережья на Овидиополь, чтобы переправиться по льду Днестровского лимана в Бессарабию, под защиту румын... Румыны встретили беженцев артиллерией. Потом, после переговоров, вроде бы дали согласие на переправу. Но устроили длительную проверку документов и пропустили только иностранцев. А русских продержали ночь на льду и выгнали назад. Пытавшихся все-таки перейти границу останавливали пулеметным огнем.

Беженцы оказались в безвыходном положении. По пятам шли красные. Решено было уходить вдоль Днестра в надежде добраться до украинских или польских войск. Уже через 15 км далеко растянувшуюся с обозами колонну атаковали большевики. Первый наскок получилось отразить силами находившихся в этой массе мальчишек-кадетов, отряда городской стражи, офицеров. Двигались без остановок, днем и ночью, без еды. Люди еле переставляли ноги. Лошади падали. 15.02 красные напали опять, уже с артиллерией и кавалерией. Собрав боеспособных мужчин, отбили и этот налет. Но силы были на исходе. К тому же впереди лежала железная дорога Одесса — Тирасполь. От местных жителей узнали, что беженцев там ждут бронепоезда и советские части.

Тогда было принято решение идти за Днестр, а там будь что будет. Переправившись в Румынию, расположились огромным табором вокруг деревни Раскаяц. Румыны предъявили ультиматум — к 8 часам утра 17.02 покинуть их территорию. А поскольку его не выполнили, установили на высотах вокруг деревни пулеметы и открыли огонь. Не в воздух, а на поражение. По толпе. В панике тысячи беженцев, теряя убитых и раненых, хлынули на русский берег, рассеиваясь, разбегаясь кто куда. Румынские пулеметчики провожали их очередями вдогон. Даже когда берег очистился, били по всему, что еще шевелилось — по ползущим раненым, по тем, кто пытался прийти им на помощь.

А в приднестровских плавнях бегущих людей уже ждали собравшиеся сюда и следовавшие за ними, как стаи волков, местные банды, грабили и убивали. Ядро, собравшееся вокруг командования колонны, выйдя на левый берег, тут же попало в красное окружение и капитулировало. Спаслись немногие, сумевшие во время бойни спрятаться на румынской стороне или возвращавшиеся туда потом мелкими партиями и за взятки, хитростью, выдававшие себя за иностранцев — поляков, латышей, только не за русских. Они получили приют.

Войска Бредова, отступившие к Тирасполю, тоже были встречены пулеметами. Но здесь шли более организованные и боеспособные части. Они повернули на север и упрямо продвигались по Украине, отражая преследующих их большевиков. Между Проскуровым (Хмельницкий) и Каменец-Подольском встретились с поляками. Было заключено [419] соглашение, по которому Польша принимала их «до возвращения на территорию, занятую армией генерала Деникина», но оружие и обозы требовала сдать «на сохранение». Разоруженные части бредовцев перешли в положение интернированных — поляки загнали их в концлагеря.

Худо пришлось и галицийским стрелкам. В Польшу им ходу не было. Тиф оказался для них почему-то особенно губительным, уничтожая их целыми подразделениями. Из-за тифа крестьяне не пускали их в деревни, отгоняли огнем, травили собаками. Многие погибли. Уцелевшие попали в плен к большевикам.

12-я армия повернула на Петлюру. Воспользовавшись борьбой советских войск с деникинцами, когда на него никто не обращал особого внимания, он занял значительную часть Украины, вступил в Киевскую губернию. Теперь же его быстро разбили, и он ушел под защиту поляков. Что касается батьки Махно, то большевики поначалу сделали вид, будто никакого конфликта между ними не было, и... прислали ему приказ передислоцироваться со своими войсками на польский фронт. Естественно, батька такой приказ проигнорировал. Его объявили «вне закона». И он продолжил войну — уже против красных.

84. Деникин и Врангель

К началу 1920 г. относится конфликт между Деникиным и Врангелем. Различными авторами он освещается по-разному, поэтому стоит на нем остановиться подробнее. Конфликт этот не носил политического характера — Врангель впоследствии проводил практически ту же политику, что Деникин. Не имеют под собой почвы и объяснения конфликта «карьеризмом» Врангеля, во что бы то ни стало рвущегося к власти. Какая может быть карьера в период катастрофы? Это было бы то же самое, что обвинить в карьеризме Деникина, принявшего после смерти Корнилова командование над горсткой бойцов. Готовность к бескорыстному служению своим идеалам Врангель доказал и всей последующей жизнью, целиком отданной спасению и поддержке эмигрировавших солдат и офицеров.

Это был типичный конфликт между «молодым» и «старым» офицерством, неизбежный в любой проигранной войне. Кстати, точно так же вел себя Деникин после русско-японской войны, когда, рискуя карьерой, критиковал высшее начальство и его ошибки. И точно такой же конфликт через год сам Врангель получил от Слащева. Оба — горячие патриоты России, но людьми они были совершенно разными, Деникин — спокойный, уравновешенный, упрямый. Врангель — отнюдь не по-немецки горячий, нервный, порывистый. Не чуждый внешней позы и эффекта, чего Деникин всегда избегал. Профессор Н. Н. Алексеев так сравнивал их:

«Первое впечатление, определявшее внешнюю разницу двух этих людей, формулируется у меня в военном противопоставлении: инфантерия — кавалерия. У ген. Деникина не было ни внешнего блеска, ни светских манер, но в то же время была в нем какая-то глубокая почвенная сила. Врангель был красив, статен, а главное — отмечал его действительный, не напускной лоск обращения. [420] Внешне он был человеком, который мог очаровать, но я не заметил в нем черт, изобличающих гипнотизирующее излучение власти».

Разладу немало способствовало то, что Врангель, блестяще проявивший себя в боях 18-го — первой половины 19-го годов, одерживавший победу за победой, внезапно попал в полосу неудач, причем совершенно от него не зависевших Царицынское направление, на котором он воевал, после отхода Колчака из главного превратилось во второстепенное. Его армия таяла от переброски войск на другие участки и дезертирства, разлагаемая из тыла. Разгромил кубанскую оппозицию — но положения это уже не улучшило, только нажил себе врагов. Принял Добровольческую армию — но в тот момент, когда она была разгромлена и отступала, сдавая города. Взялся сформировать на Кубани новую армию — но столкнулся с откровенным саботажем местных властей, припомнивших ему недавнее унижение. Был назначен председателем деникинского правительства — но фактически даже не вступил в должность, последовало соглашение с Верховным Казачьим Кругом о реорганизации южной власти. Занимался укреплением Новороссийского района — но не имел к этому ни сил, ни средств, пребывая в бездействии. От веры в казачество шатнулся к полному разочарованию в нем, выдвинул план переноса центра борьбы под Одессу для организации единого фронта с поляками. Был назначен помощником ген. Шиллинга по военной части, но не успел даже туда выехать — Одесса пала...

Параллельно развивался и конфликт. Оказавшись в Царицыне, «на отшибе», Врангель один за другим слал в Ставку проекты выигрышных операций, указывал на ошибки, которые, как ему казалось, допускал штаб главнокомандующего. Эти проекты, как правило, отвергались, что вызывало раздражение автора. Забегая вперед и анализируя его планы, сведенные потом воедино и Врангелем в своих письмах-памфлетах, и Деникиным, разбиравшим их, можно отметить, что значительная часть из них была невыполнима либо из-за недостаточной информированности Врангеля об обстановке на других участках, либо основываясь на ошибочных предпосылках (как, например, план создания единого фронта с Польшей). Часть, действительно, сулила определенный успех, но при белогвардейской малочисленности — только за счет успехов (реальных или мнимых), намечавшихся на каких-то иных направлениях. Вопрос о том, как было бы лучше действовать, «так» или «эдак», можно было бы оставить открытым, однако следует подчеркнуть важный аспект. В предыдущих главах мы уже говорили о целом комплексе причин поражения Белого Движения. А многочисленные планы Врангеля, выдвигавшиеся им в 19-м и начале 20-го, носили чисто военный характер. И даже если бы привели к частным успехам (ценой других успехов), общего хода событий все равно изменить не могли. Поэтому данные споры Врангеля со «штабами» относятся к чисто теоретической области и подробно разбирать их не имеет смысла. Впрочем, и сам Врангель, оказавшись в роли главнокомандующего, должен был отказаться от многих взглядов (скажем, о возможности в условиях гражданской войны концентрации сил на одном, главном направлении и переходе к жесткой обороне на других участках).

Когда после отставки Май-Маевского барон вступил в командование [421] отступающей Добровольческой армией, он воочию увидел то, что на расстоянии представлялось в розовом цвете, — реальное состояние ее легендарных «полков» и «дивизий», остававшихся таковыми лишь по названиям. Действительность, издалека представлявшаяся иной, еще больше убеждала в мыслях о наделанных ранее ошибках и допущенном «развале». Если в Царицыне командующий был в значительной мере предоставлен самому себе, то в новой должности Врангель оказался в постоянных контактах с Деникиным и его штабом. Стала проявляться и психологическая несовместимость между двумя военачальниками. Деникин считал, что Врангель вносит в работу излишнюю нервозность и разлад. А горячий Врангель порывался что-то перекроить по-своему, чтобы исправить ошибки, действительные или кажущиеся. Хотя в создавшейся ситуации какие-то кардинальные изменения были уже неосуществимы, он считал, что его никто не слушает, что главное командование упорствует в заблуждениях. Трения росли и накапливались. Именно поэтому Деникин так легко согласился на уход Врангеля с должности командарма и отъезд на Кубань.

Но на Кубани Петр Николаевич, все еще взвинченный фронтовыми катастрофами, впервые заговорил о необходимости смены главного командования. Начал зондировать почву, как к этому отнесутся Дон, Кубань и Терек в переговорах с ген. Сидориным, терским атаманом Вдовенко, рядом кубанских лидеров, а также находившимися там генералами Шкуро и Эрдели. Он указывал на естественное в условиях поражений недовольство армии и недоверие общественности, однако ответ везде получил резко отрицательный (Вдовенко, например, просто шарахнул кулаком по столу и сказал: «Ну, этому не бывать!»). Даже те деятели, которые сами по тем или иным причинам были недовольны Деникиным, считали, что «генеральская революция» в критический момент лишь приведет к окончательному крушению фронта. Кубанцы, возможно, и хотели бы свалить Деникина, но и с Врангелем не желали иметь ничего общего, да он и сам в этом плане вовсе не искал поддержки левых и самостийников. Одновременно, то ли с ведома Врангеля, то ли по собственной инициативе, один из его сторонников, некто Тверской, повел работу среди общественных и финансовых деятелей, находившихся на Северном Кавказе, осведомляясь, как они отнеслись бы к идее «переворота». Здесь тоже он поддержки ни у кого не нашел.

Обо всех закулисных переговорах было немедленно доложено главнокомандующему — Сидориным, Шкуро, Вдовенко др. Надо отметить, что эту попытку «подкопа» под себя Деникин оставил без явных последствий — хотя, понятное дело, улучшить его отношение к Врангелю подобные действия не могли. Стоит отметить и то, что, выслушав отовсюду отрицательные мнения и убедившись в ошибочности своего представления о всеобщем недовольстве командованием, сам Врангель больше никаких усилий в данном направлении не предпринимал. Но слухи распространялись во все стороны, проникали даже за границу. Так, прибывший с официальной миссией Мак-Киндер сообщил, что в Варшаве он слышал о якобы произведенном Врангелем перевороте. По этому поводу барон писал Деникину:

«Я ответил, что мне известно о распространении подобных слухов и в пределах [422] Вооруженных сил Юга, что цель, по-видимому, — желание подорвать доверие к начальникам в армии и внести разложение в ее ряды, и что поэтому в распространении их надо подозревать неприятельскую разведку. Вместе с тем я сказал, что, пойдя за Вами в начале борьбы за освобождение Родины, я, как честный человек и как солдат, не могу допустить мысли о каком бы то ни было выступлении против начальника, в подчинении которого я добровольно стал».

Масла в огонь подливали всевозможные «доброжелатели» и «недоброжелатели». Врангель был популярен среди молодежи, слышавшей легенды о его конных атаках. Был популярен среди крайне правых. Почему — неизвестно. Видимо, предполагалось, что раз он — барон, то заведомо будет проводить правую политику в отличие от «либерала» Деникина (впоследствии подобных надежд он совершенно не оправдал). Если для фронтовиков подобные вопросы отходили на второй план, то правых хватало среди тыловиков, среди офицеров-дезертиров, наводнявших тыловые города и щеголявших погонами, уклоняясь от службы. Получив начальство над Новороссийским районом, Врангель как раз оказался в центре беженского хаоса, куда стекались остатки партий, политических и общественных организаций, органов печати и пр., живущие в болезненной атмосфере слухов, интриг и паники. Генерал тяготился «вынужденным бездействием», поскольку его обязанности свелись к руководству эвакуацией. Его высказывания по данному поводу всячески варьировались прессой и сплетнями. Одни возмущались «опалой» боевого командира, которого из-за личного недоброжелательства держат в тылу, не давая ему спасти фронт. Другие, недовольные Врангелем, наоборот, подрывали его авторитет в Новороссийске, распространяя слухи, что он из-за личных обид в критический момент бросил армию. Самозваные организации из тыловиков и дезертиров, используя фигуру Врангеля в качестве знамени, пытались выступать в качестве «офицерской оппозиции» (в основном по ресторанам). Тем более что это давало «моральное право» уклоняться от фронта — по «принципиальным соображениям». Другие «доброжелатели», естественно, информировали Деникина о Врангеле, а Врангеля о Деникине, мешая правду с вымыслами.

Конфликт еще углубился, когда Деникин пошел на уступки Верховному Казачьему Кругу. Врангель к этому времени совершенно разочаровался в возможности поднять казачество, столкнувшись с кубанским развалом. Он выступал против «компромиссов с самостийниками», предлагая перенести борьбу на «русскую» территорию, под Одессу. И опять его позицию, домысливая и искажая по-своему, подхватывали политические круги, а также дезертирствующая накипь, теперь взявшаяся громогласно заявлять, что не желает «проливать кровь за самостийников». В общем, к моменту разрыва Деникин и Врангель практически перестали понимать друг друга. Главнокомандующий объяснял все действия барона лишь нездоровым честолюбием. А Врангель действия Деникина — «цеплянием за власть». Как показала жизнь, ошибались и тот и другой... Когда 10.02 очередное назначение Врангеля в связи с падением Одессы было отменено, он подал в отставку. А до решения вопроса об увольнении взял отпуск и выехал в Крым. [423]

85. В осажденном Крыму

Якова Александровича Слащева Деникин характеризовал так:

«Вероятно, по натуре своей он был лучше, чем его сделали безвременье, успех и грубая лесть крымских животолюбцев. Это был совсем еще молодой генерал, человек позы, неглубокий, с большим честолюбием и густым налетом авантюризма. Но за всем тем он обладал несомненными способностями, порывом, инициативой и решимостью. И корпус повиновался ему и дрался хорошо».

Получив приказ оборонять Крым и Северную Таврию, он к 5 января отвел свои части к Мелитополю. Войск у Слащева было мало, всего 4 тыс. чел., а с севера приближались 13-я и 14-я красные армии — ведь большевистское командование считало, что в Крым будут отступать основные силы Деникина, и нацелило сюда мощные удары. Оценив ситуацию, Слащев не стал задерживаться в степях Таврии, а сразу отошел в Крым. Советские дивизии, старавшиеся отсечь белых от перешейков, остались ни с чем. А «генерал Яша» отдал приказ:

«Вступил в командование войсками, защищающими Крым. Объявляю всем, что, пока я командую войсками — из Крыма не уйду и ставлю защиту Крыма вопросом не только долга, но и чести».

23.01 46-я дивизия красных пошла на штурм. Взяла Перекоп, донесла о победе, а на следующий день контратакой ее потрепали и выбросили. 28.01 к ней присоединилась 8-я кавдивизия. Последовал новый штурм — с тем же результатом. Постепенно наращивая силы, большевики 5.02 предприняли очередную попытку. Пройдя по льду замерзшего Сиваша, опять овладели Перекопом. И опять Слащев контрударом выбил их. 24.02 история повторилась. Красные ворвались и через Чонгарский перешеек, один из комбригов даже успел получить орден Красного Знамени за взятие Тюп-Джанкоя, после чего большевиков разбили и погнали назад.

Секрет красных успехов, легких, но «скоропортящихся», объясняется просто. Зима стояла холодная, с 20-градусными морозами. На крымских перешейках, продуваемых всеми ветрами, жилья почти не было. Сидеть в окопах — значило бы измотать и погубить защитников. Поэтому Слащев вообще отказался от позиционной обороны. Оставил на перешейках только сторожевое охранение, а части корпуса отвел в населенные пункты внутри полуострова. Когда же красные в очередной раз «брали» укрепления, преодолевая узкие перешейки — измученные, насквозь промерзшие, не имеющие возможности развернуться, Слащев успевал поднять свои войска, свежими силами бросался в атаку, громил врага и выкидывал вон.

Его тактика вызывала возмущение у крымской «общественности» и тыловиков, сидевших, как на иголках. Их жутко нервировало, что красные то и дело оказываются в Крыму. Вообще, атмосфера здешних городов была крайне нездоровой. Тут собралось много беженцев, но в основном тех, кто выехал в Крым еще в относительно спокойной обстановке, до повальных эвакуации. Положение их не было столь бедственным, как в Новороссийске и Одессе. В материальном плане жизнь текла вполне благополучно. Хотя на Перекопе шли бои, Крым оставался типичным тылом — со всеми отрицательными тыловыми чертами. И вдобавок оказался оторванным от командования: [424] ген. Шиллинг сидел в Одессе, Деникин — на Кубани. Крым, предоставленный самому себе, стал средоточием интриг, сплетен, политической грызни и внутреннего разлада.

Одним из главных рассадников нездоровых настроений явился флот. Как Колчак слабо разбирался в сухопутных делах, так и Деникин — в морских, поэтому он мало вмешивался во внутренние вопросы флота, жившего обособленно и представлявшего как бы «государство в государстве». Проблем здесь хватало. Многие корабли, 3 года не знавшие регламентных работ, нуждались в ремонте. Остро не хватало матросов — их набирали из гимназистов и студентов. И очень резко разделялся личный состав. На некоторых кораблях — чаще всего в порядке инициативы энтузиастов — подобрались боевые и сплоченные экипажи. Скажем, миноносцы «Жаркий», «Пылкий» и др. бросались в самые опасные места, вступали в неравные поединки с вражескими батареями. Иная картина наблюдалась на транспортных судах. Плавая между черноморскими портами, команды здесь хорошо подрабатывали спекуляцией, поэтому большинство матросов на них было старослужащими. То же самое они делали и при гетмане, и при французах, и при красных, и при белых. Рассматривали свою работу как «нейтральную, нужную всем, вроде железнодорожников». При белых было даже выгоднее — рейсы выпадали не только в русские, но и в заграничные порты.

И совсем другое было на берегу. Работу по «возрождению российского флота» севастопольское командование начало с создания огромных штабов, тыловых баз, портовых служб. Морских офицеров для этого хватало, не только местных, а съехавшихся из Петрограда, с Балтфлота и пр. Только эти офицеры были далеко не лучшими — одних перебила матросня в 17-м, другие давно ушли на сухопутный фронт, третьи, как уже говорилось, сколачивали экипажи миноносцев, катеров и шли в бой, А береговые штабы являлись удобной кормушкой, да еще и обеспеченной кораблями на случай эвакуации. Даже для назначения на командные посты выбор здесь оказывался сомнительным. Деникин вспоминал, как на одну из руководящих должностей начальник морского управления представил ему три кандидатуры с характеристиками: «первый за время революции опустился, впал в прострацию, второй — демагог, ищет дешевой популярности среди молодежи, третий с началом войны попросился на берег «по слабости сердца».

В условиях гражданской войны всем этим штабам просто делать было нечего, они утопали в сплетнях и интригах. Так, начальник штаба флота адмирал Бубнов, желая занять подчиненных, организовал «морской кружок». Изначально — для изучения вопросов флотской тактики и организации. Но какая там тактика? Какая, к шутам, организация? Вскоре кружок под руководством самого Бубнова занялся разбором «ошибок» командования на сухопутных фронтах, критикой получаемых распоряжений и полез в «политику». От флотских и гражданских деятелей заражались политикой и армейские тылы. На всех уровнях начиналась игра в «демократию», где каждый считал возможным действовать по своему разумению. Интриговали друг против друга. Интриговали против «ненадежного» Слащева, посылая Деникину петиции с просьбами назначить вместо него «опального» [425] Врангеля. Интриговали и против главного командования. Очень скоро эти игры приняли опасный характер.

В Симферополе формированием пополнений для корпуса Слащева занимался капитан Орлов — в прошлом храбрый офицер, но совершенно разболтавшийся и к тому же больной неврастенией. Вокруг него стали группироваться сомнительные элементы. С ним вступил в связь даже подпольный ревком большевиков, всячески обрабатывая и подталкивая к активным действиям. В городе открыто говорили о предстоящем перевороте. Набрав более 300 чел. из случайных людей и дезертиров, Орлов выступить на позиции по приказу Слащева отказался и 4.02, как раз накануне очередного наступления красных, захватил власть в Симферополе. Другие тыловые части, расквартированные в городе, объявили «нейтралитет». Орлов арестовал таврического губернатора Татищева, а также оказавшихся в городе генералов Чернавина и Субботина. Издал при этом приказ:

«Исполняя долг перед нашей измученной родиной и приказы комкора ген. Слащева о восстановлении порядка в тылу, я признал необходимым произвести аресты лиц командного состава... систематически разлагавших тыл».

Объявлял, что «молодое офицерство решило взять все в свои руки», хотя объяснить этого подробнее не мог. Свое политическое кредо определял так — «правее левых эсеров и немного левее правых эсеров». Выпустил воззвание к «товарищам рабочим» большевистского содержания. Правда, освободить из тюрьмы «политических» отказался.

Восстание Орлова взбаламутило весь Крым. В Севастополе по его примеру «молодое офицерство» собиралось арестовать командующего флотом адм. Ненюкова и адм. Бубнова. Слащев, отбив очередной штурм, послал в Симферополь войска. Две трети отряда Орлова, узнав об этом, разбежалось, а сам он с оставшимися отпустил арестованных, ограбил губернское казначейство и ушел в горы.

13.02 после падения Одессы в Крым прибыл ген. Шиллинг. Против него сразу покатилась яростная кампания травли и обвинений в одесской катастрофе (хотя впоследствии сенаторская ревизия по этому делу его вины не нашла). К Шиллингу явились адмиралы Ненюков и Бубнов, заявившие, что он дискредитирован и для спасения Крыма должен передать власть Врангелю. Причем согласие Деникина якобы не обязательно, поскольку Врангель будет командовать тут самостоятельно. С теми же требованиями к нему потянулись гражданские и офицерские делегации. 15.02 прибыл и Врангель, подавший в отставку и находящийся в отпуске. Здесь же оказался ген. Лукомский, тоже подавший рапорт об отставке и приехавший в Крым в связи со смертью матери. Оценив ситуацию, Врангель соглашался принять командование, но не самовольно, а только по приказу Деникина, заявляя, что «никогда не пойдет на такой шаг, как смещение Шиллинга». К тому же выводу приходил Лукомский. Слащев, узнав о неурядицах в тылу, извещал, что подчиняться будет только приказам Шиллинга и Деникина.

Ситуация в Крыму осложнялась. Отряд Орлова, спустившись с гор, захватил Алушту и Ялту. Находившиеся в Ялте генералы Покровский и Боровский мобилизовали местных жителей, чтобы организовать сопротивление. Их отряд разбежался, не вступая в бой. Генералы [426] были арестованы, а казначейства в Алуште и Ялте ограблены. Шиллинг выслал против Орлова военное судно «Колхида» с десантом. Однако экипаж и десант сражаться отказались и вернулись в Севастополь, привезя с собой воззвания Орлова. В одном из них говорилось:

«По дошедшим до нас сведениям, наш молодой вождь ген. Врангель прибыл в Крым. Это тот, с кем мы будем и должны говорить. Это тот, кому мы все верим...»

Морское начальство поступок «Колхиды» оставило без последствий. Среди тылового офицерства шло брожение, разгорались страсти.

По совету Лукомского Шиллинг подчинил Врангелю Севастопольскую крепость, флот и тыловые части, чтобы любыми мерами навести порядок. Врангель этого «временного» назначения не принял, поясняя, что

«всякое новое разделение власти в Крыму при существующем уже здесь многовластии усложнит положение и увеличит развал тыла».

Он направил телеграмму Орлову, призывая во имя блага Родины прекратить мятеж и подчиниться требованиям начальников.

Одну за другой телеграммы о необходимости назначении Врангеля Лукомский слал и Деникину. К этому присоединился Шиллинг. По сути предложение было правильным. Шиллинг, достаточно слабовольный, оказался к тому же подавленным грузом моральной ответственности за Одессу, доверие к нему было подорвано, общественность не уставала осыпать его обвинениями. Врангель обладал достаточным авторитетом и решительностью, чтобы исправить положение. Но тут уж уперся Деникин, усмотрев в предложениях Лукомского очередную интригу. В передаче власти он категорически отказал. Впрочем, решение Деникина тоже основывалось на важных соображениях. В условиях поражений и катастроф, допусти он «выборность» командования в одном месте, смещение неугодных и призвание угодных начальников — что стало бы с дисциплиной, и без того пошатнувшейся, в других местах? Да и в Крыму это могло быть расценено «молодым офицерством» как уступка и в дальнейшем привести к новым «орловщинам».

21.02 вышли приказы об исключении со службы адмиралов Ненюкова и Бубнова, а также увольнении в отставку Лукомского и Врангеля по их прежним ходатайствам. Издал Деникин и приказ о «ликвидации крымской смуты», где предписывал всем, принявшим участие в выступлении Орлова, явиться в штаб 3-го корпуса для направления на фронт, чтобы искупить вину в боях. Для расследования причин смуты назначалась сенаторская ревизия, а тех, кто вызвал ее своими действиями и руководил ею, приказывалось предать суду, невзирая на чин и положение. Врангель последний пункт ошибочно отнес к себе и жутко оскорбился. Орлов, запутавшийся между «спасением отечества», бандитизмом и социализмом, пошел на переговоры и 23.02 подчинился приказу, выступил на фронт. Правда, пробыл там недолго. Вскоре самовольно снял отряд с позиций и повел опять на Симферополь. Части, посланные вслед Слащевым, огнем разогнали его «бойцов», а Орлов опять бежал в горы.

Когда адм. Герасимов, прибывший на смену Ненюкова, ознакомился с деятельностью «морского кружка» Бубнова, где прямо фигурировали предложения о перевороте, он посоветовал Врангелю

«на [427] время уехать, так как около его имени творятся здесь в Севастополе легенды и идет пропаганда против главного командования».

Сам Деникин не хотел связываться с подобными вопросами. Посредничество взял на себя ген. Хольман, от своего имени передав барону просьбу покинуть Крым.

Обиженный Врангель выехал в Константинополь, послав Деникину письмо-памфлет, тяжело и незаслуженно оскорбившее главнокомандующего все теми же обвинениями в «цепляний за власть», «яде честолюбия» и пр. Письмо это в копиях переписывалось, перепечатывалось и распространялось противниками Деникина. Многое там было написано явно сгоряча. Кое-что Врангель впоследствии пытался сгладить. Так, уже через год он говорил константинопольскому корреспонденту, упомянувшему о «деникинских бандах»:

«Я два года провоевал в армии генерала Деникина, сам к этим «бандам» принадлежал, во главе этих «банд» оставался в Крыму и им обязан всем, что нами сделано».

Деникин воспринял памфлет весьма болезненно. В кратком ответе (направленном лично, а опубликованном только в 1926 г.) он, в частности, писал:

«Милостивый государь Петр Николаевич! Ваше письмо пришлось как раз вовремя — в наиболее тяжкий момент, когда мне приходится напрягать все духовные силы, чтобы предотвратить падение фронта. Вы должны быть удовлетворены...»

Больше в личные отношения эти два человека никогда не вступали.

Ну а пока крымский тыл бурлил этими событиями, на перешейках продолжались бои. И несмотря на все опасения, Слащев раз за разом подтверждал свою славу. К 8.03 из частей 13-й и 14-й армий была создана ударная группировка, вновь ринувшаяся брать Крым. И точно так же, как в прошлых попытках, ей удалось «взять» Перекоп, дойти до Юшуни, после чего она была разбита и изгнана. Отступая, красные войска бросили даже исходные позиции, а потери понесли такие, что 46-ю и Эстонскую дивизии пришлось свести в одну.

86. Падение Кубани

8.02.20 Деникин издал директиву о переходе в общее наступление. Казалось, были все условия, чтобы переломить в свою пользу ход боевых действий — точно так же, как весной 19-го, когда красные тоже стиснули Вооруженные силы Юга России на небольшой территории. После побед белогвардейцев под Батайском и на Маныче их дух вновь поднялся. У красных же, естественно, прежний порыв угасал. Да и их численное преимущество в результате осенне-зимних боев поубавилось: около 70 тыс. чел. против 50 тыс. у Деникина. Тем более, после достигнутых соглашений с казачеством и уступок им к началу наступления ожидался выход на фронт новых кубанских дивизий и пополнений. Появилась и мощная сила, способная противодействовать красным кавалерийским группировкам, 12-тысячный конный корпус Павлова, сведенный Сидориным из лучших частей Мамонтова и Коновалова. Поскольку фронт проходил по степям, где располагались коневодческие хозяйства, создавались и другие кавалерийские соединения — Старикова, Агоева. [428]

Но в это же время готовились к наступлению и красные. Потерпев поражения на участках, занимаемых добровольцами и донцами, теперь они нацеливались на восточный фланг. К 10-й и 11-й армиям через Царицын и Астрахань подтягивались серьезные подкрепления за счет войск, освободившихся после разгрома Колчака и уральцев. На стыке Донской и Кубанской армий сосредоточивалась вся конница — армия Буденного, 2-й кавкорпус, сводный кавкорпус 10-й армии из 2-й дивизии Блинова, Дикой (так и называлась) дивизии Гая, 28-й дивизии Азина.

14.02 казаки Павлова форсировали Маныч и обрушились на корпус Думенко. В дальнейшем предполагалось развернуться против Буденного, разгромить его и идти на север, в тыл ростовско-новочеркасской группировки красных. Началась операция успешно. Части Думенко были разбиты и отступали, оставив станицу Балабинскую. Двинулись вперед и соседние с Павловым корпуса. Но вот только Буденного на прежнем месте не оказалось. Не оказалось его и там, где поставило Конармию собственное командование. Красное наступление началось практически одновременно с белым. 10-я и 11-я армии навалились на слабую Кубанскую. Она пятилась, едва оказывая сопротивление. Обещанных пополнений она так и не получила, к началу боевых действий подошел лишь один пластунский (т. е. пехотный) малочисленный корпус ген. Крыжановского, занявший тихорецкое направление. Части 11-й армии приближались к Ставрополю, а 10-й — атаковали Шаблиевку, где стоял этот корпус. Шаблиевку он удержал, однако красная конница прорвалась у него на фланге и пошла по р. Егорлык, угрожая перерезать сообщение с тылами. Почуяв здесь слабое место, Буденный, вместо того чтобы находиться на стыке 9-й и 10-й армий, перешел в полосу 10-й (за что угодил бы под трибунал, если бы не последующие успехи). Совместно с его конницей 15.02 войска 10-й армии заняли Шаблиевку. Белым пришлось срочно корректировать свои планы. Дальнейшее наступление на север продолжала группа ген. Старикова, а Павлову предписывалось оставить заслон против Думенко и повернуть на восток, где совместно с частями правофлангового 1-го корпуса Донской армии ударить во фланг Буденному. Там пахло уже прорывом фронта, в который красные вводили 20-ю, 50-ю и 34-ю стрелковые дивизии. Сводный кавкорпус 10-й армии ринулся на запад, на станцию Целина, выходя в тылы Донской армии. А хитрый Буденный, проигнорировав все приказы, выбрал линию наименьшего сопротивления и пошел на юг, преследуя отступающих кубанцев. 17.02 он атаковал их и занял ст. Торговую (Сальск). Оказав лишь слабое противодействие, войска Крыжановского оставили ее и бежали.

В это время конница Павлова форсированным маршем двигалась вдоль Маныча. Стояли жестокие морозы, достигавшие 20—30 градусов с сильным ветром и метелями. Здешние степи были безлюдны, редкие хутора и зимовники не могли вместить и обогреть такую массу людей. Ночевать приходилось под открытым небом. Передовые части Павлова, наткнувшись на красных, поочередно разгромили и разбросали все три дивизии прорвавшегося им навстречу сводного кавкорпуса. 28-я при этом была уничтожена почти полностью вместе с комдивом Азиным. Но к 18.02, подойдя к цели, корпус Павлова [429] оказался уже совершенно небоеспособным — измученные, окоченевшие и обмороженные казаки едва двигались. Павлов направился в Торговую, уверенный, что она занята кубанцами.

Появление среди ночи передового полка белых вызвало среди буденновцев панику, они побежали, бросая обозы и имущество. Потом разобрались, в чем дело, тем более что полуживые казаки почти не в силах были сражаться, не могли держать в замерзших руках ни сабель, ни винтовок, их пулеметы не стреляли. Многие, уже ничего не соображая, просто лезли в хаты, к теплу. Сорганизовавшись и остановив бегущих, большевики выбросили белых в степь. А дальше им осталось только засесть в глухую оборону и не пускать казаков к жилью. Тех, кто пытался приблизиться, косили пулеметы. Залегших, ползущих, раненых добивал мороз. Укрыться от него оказалось негде. В чистом поле казаки жгли скирды сена, собираясь вокруг них греться. И становились мишенью для снарядов. От ветра набивались в овраги, согреваясь друг о друга — и замерзая там все вместе.

Утром, когда открылась страшная картина того, во что превратился корпус, Павлов повел его остатки назад, на Егорлыкскую. В этом рейде донская конница потеряла свыше 5 тыс. чел. Убитыми, но в основном — замерзшими и тяжело обмороженными. Через день, переждав морозы, Буденный направил на преследование одну из своих конных и две пехотные дивизии. В бой с казаками они вступать не решились и остановились в 12 км от них в роли заслона. Не атаковал и корпус Павлова, приходя в себя после случившегося. А главные силы Буденного опять двинулись на корпус Крыжановского, отступивший на 80 км к станции Белая Глина. Кубанцы сдавались или разбегались. Крыжановский застрелился. Его корпус перестал существовать, фронт был прорван.

А на другом, западном фланге, деникинцы в эти же дни одерживали победу за победой. Отразив начавшееся здесь наступление 8-й и 9-й красных армий, Добровольческий корпус и левый фланг донцов сами пошли вперед. 20.02 добровольцы форсировали Дон, наголову разбили советские войска и штурмом взяли Ростов, захватив около 5 тыс. пленных и множество трофеев. Рядом с ними 3-й Донской корпус ген. Гуселыцикова, взломав вражескую оборону, занял станицу Аксайскую и выходил к Новочеркасску. Конная группа Старикова, нанеся еще несколько поражений корпусу Думенко, взяла Багаевскую... Это были последние успехи Деникина. Как-то использовать их, развивать наступление стало уже невозможно. После понесенных поражений Кубанская армия развалилась окончательно. От нее остались лишь небольшие отряды — 600 чел. под Тихорецкой, 700 в районе Кавказской и примерно столько же у ген. Бабиева под Ставрополем. Остальные дезертировали или катились в тыл. На фронте возникла огромная брешь, куда вливались красные.

Деникинская Ставка из Тихорецкой 23.02 переместилась в Екатеринодар. Наступление на север пришлось остановить. Части отсюда, главным образом конные, спешно перебрасывались на оказавшийся открытым правый фланг. Перед Буденным, вырвавшимся на оперативный простор, лежала вся Кубань, и Павлов получил приказ снова атаковать его. От Егорлыкской он пошел на Белую Глину, где сосредоточилась Конармия, — после морозов внезапно пришло тепло, [430] и каша на дорогах, таяние снегов задержали дальнейшее продвижение красных. Но та же погода опять сыграла против Павлова. Он вынужден был двигаться двумя узкими параллельными колоннами, в колонну по три, растянувшимися из-за грязи на много километров. Буденный своевременно узнал о приближении белых и ждал их в удобном месте. Выставив в оборону стрелковые дивизии, атаковал с трех сторон головную бригаду и обратил в бегство. Отступая по узкой дороге, она смешала части, следовавшие сзади и вынудила их к беспорядочному отходу. Вслед ринулись дивизии Буденного, захватив всю артиллерию и обоз, застрявшие в ручьях и оврагах. Вторая колонна Павлова, шедшая южнее, потрепала красную пехоту, но бегство соседей и угроза окружения преследующими их буденновцами вынудила отойти и ее.

Теперь Конармия, повернувшая на запад и выходящая на фланг Донской армии, грозила тылам всей главной группировки белогвардейцев. Добровольческий корпус, чтобы не быть отрезанным, получил приказ отойти за Дон и без боя оставил Ростов. Отводились назад и вырвавшиеся на север донские части. Против Буденного сосредоточивалась группировка в районе станицы Егорлыкской. Поредевший корпус Павлова усиливался Терско-Кубанской дивизией, добровольческой кавбригадой Барбовича, частями 2-го Донского корпуса. 26.02 Буденный предпринял наступление. Его отбросили контратаками.

Конармия запросила помощи. Подтянув к ней 20-ю стрелковую дивизию, кавдивизии Гая и Блинова, 2.03 красные снова нанесли удар. Под Егорлыкской разыгралось кавалерийское сражение, продолжавшееся с восхода до заката. В широкой котловине сходились в рубке огромные массы конницы. Верх не брали ни те ни другие. То красные начинали отступать, а белые преследовали их до вражеских позиций, где попадали под артиллерийско-пулеметный огонь и откатывались назад. А красные, пополнившись резервами и придя в себя, переходили в атаку и преследовали их, пока в свою очередь не попадали под интенсивный обстрел. Останавливались и отступали, снова преследуемые... Боролись за фланги, высылая полки в обход, где эти полки сталкивались во встречных боях. Ночью Буденный отступил, оставив 20-ю пехотную дивизию в качестве прикрытия. Но... белые тоже должны были отступать. Воспользовавшись тем, что Сидорин стянул свои лучшие части под Егорлыкскую, Тухачевский бросил в наступление 8-ю и 9-ю армии; форсировав Дон и Маныч, они сбили ослабленные донские войска, державшие оборону, и все дальше теснили их. Добровольческий корпус в низовьях Дона держался стойко, отбивая все атаки. А из-за отхода соседей был обойден с фланга и понес большие потери.

И ген. Сидорин отдал приказ отступить на линию реки Кагальник. Только войска не остановились на этой линии, а под ударами противника пятились дальше. Последний клочок донской земли был потерян... Буденный, не трогая больше основной массы донцов и добровольцев, опять двинулся по линии наименьшего сопротивления — на Тихорецкую. Части 11-й армии одной группировкой 2.03 взяли Ставрополь, а другой от Св. Креста вышли в район Минеральных [431] Вод, отрезав от армий Деникина северокавказские войска генерала Эрдели.

Армия Черноморской республики «зеленых», наступающая от Сочи, 25.02 заняла Туапсе. Вот тут-то коммунисты и проявили себя. В городе появились представители 9-й советской армии. Сбросили беспартийные маски и командиры повстанцев. Вооружив пленных солдат и перебежчиков, сформировали 6 новых батальонов. Когда крестьянская часть ополчения после боя, как обычно, разошлась по домам, экстренно провели «фронтовой съезд», который провозгласил войска «Черноморской красной армией», отказался признавать Комитет освобождения Черноморья и избрал ревком. Впрочем, из-за осложнений с крестьянами ревком тут же вступил в переговоры с Комитетом, и установилось двоевластие. Комитету большевики уступали Сочинский округ, а себе оставили Туапсинский. Причем соглашались и в Туапсинском передать «гражданское управление». А войска, став из «зеленых» красными, двинулись в двух направлениях — через горные перевалы, чтобы ударить в спину Кубани, и на север, на Геленджик и Новороссийск.

Крушение фронта быстро принимало всеобщий характер. Командующий Донской армией ген. Сидорин попытался остановить свои отходящие части на реке Ея. Это ему не удалось. Отступление набирало устойчивую инерцию. Белые откатывались к Екатеринодару и Новороссийску по направлениям железных дорог. Добровольческий корпус — от Ейска и Тимашевской, Донская армия — от Тихорецкой, остатки Кубанской — от Кавказской и Ставрополя. Паника охватила и население. По всем дорогам, увязая в грязи, хлынули потоки беженцев, перемешиваясь с армейскими тыловыми службами, лазаретами, дезертирами. Благодаря эвакуации, начатой заблаговременно, Новороссийск к этому времени удалось в какой-то мере разгрузить от переполнявшей его беженской массы (всего отсюда были эвакуированы за границу более 80 тыс. чел.). Однако теперь к пароходам ринулись те, кто мог уехать раньше, но тянул до последнего, надеясь на лучшее. И те, кто хотел уехать раньше, но не мог — лица призывного возраста, офицеры, гудевшие по ресторанам и уклонявшиеся от фронта. Когда прижало, они стали сколачиваться в «военные организации», чтобы захватить места на кораблях. И многие действительно уезжали. Нанимались на пароходы, предоставленные гражданским учреждениям, в качестве охраны — и штыками отгоняли других, точно таких же. Подряжались в роли погрузочных бригад, вдвое и втрое перевыполняя все нормы. Паника передалась военным тыловым учреждениям, посыпались рапорты об увольнении «по болезни» или из-за «разочарования в Белом Движении». Эпидемия «заболеваний» полностью охватила санитарный отдел, оформивший себе нужные справки и бросивший в критический момент город без медицинской помощи. «Забыл» сойти на берег, провожая семью, сам помощник начальника губернии, заведовавший эвакуацией. А на место вывезенных в город потекли беженцы из кубанских городов и станиц.

Еще не все было потеряно. Еще имелись реальные шансы изменить ход событий или хотя бы спасти людей. Царила весна. Непролазная [432] грязь мешала не только отступающим, она сковывала действия красных. Широко разливались реки. Деникин выдвинул план — остановить врага на рубеже Кубани и ее многоводных притоков, Лабы или Белой. Прийти в себя. А дальше действовать в зависимости от обстоятельств: если при этом большевистском нашествии протрезвеет и поднимется Кубань — снова наступать, если нет — эвакуироваться в Крым.

Выполнение данного плана казалось тем более реальным, что Кубанская армия, почти совсем исчезнувшая к концу февраля, по мере отступления стала на глазах расти. За счет полков и дивизий, находившихся в стадии бесконечного «формирования», за счет тыловых и охранных частей, за счет станичников-дезертиров, спасающихся от красных. Вот только вливалось все это в армию не для того, чтобы сражаться, а для того, чтобы бежать. Фактически у Шкуро была вообще не армия, а толпы вооруженных беженцев, разложившихся и деморализованных.

Худо было и в Донской армии. Прекрасно проявив себя в январско-февральских боях на Маныче, она последующей полосой поражений оказалась снова выбита из колеи. Едва донцы потеряли родную землю и отступили на Кубань, их боеспособность покатилась к нулю. Падала дисциплина. Началась сумятица в умах, вплоть до митинговщины и самоуправства. Донские командиры, собрав «совет», самовольно отстранили от должности ген. Павлова, обвиняемого во всех поражениях, к тому же не казака, и избрали на его место ген. Старикова. Вынашивались планы бросить фронт, бросить тылы и всеми силами пробиваться на Дон, чтобы начать там, как в 18-м, партизанскую войну. Что касается рядового казачества, то оно снова оказалось охвачено чувством тупой обреченности. Деникин писал:

«...Десятки тысяч людей шли вслепую, шли покорно, куда их вели, не отказывая в повиновении в обычном распорядке службы. Отказывались только идти в бой».

На данной почве стали все резче возникать вражда и недоверие между донцами и добровольцами, из-за отхода казаков постоянно попадающими под фланговые удары врага. Основное ядро корпуса Кутепова продолжало доблестно сражаться на каждом рубеже. И вынуждено было бросать его, оказываясь обойденным. Намерение донских командиров прорываться на север, развал казачьих армий расценивались как предательство. Но и добровольцы пошатнулись — хотя в другую сторону. 12.03 штаб корпуса направил Деникину довольно резкую телеграмму, где Кутепов «в полном согласии со строевыми начальниками, опирающимися на голос всего офицерства», указывал, что на казачьи части рассчитывать нельзя, и поэтому в случае неудачи нужно принимать решительные меры для спасения Добровольческого корпуса и тех, кто пожелает к нему присоединиться. Выдвигались требования передать в исключительное ведение корпуса железную дорогу Тимашевская — Новороссийск, подготовить к моменту эвакуации 3—4 транспорта, объединить в руках командира корпуса всю власть в тылу, плавсредства и порядок посадки. Перечислялись и другие меры по эвакуации. В телеграмме говорилось:

«Все учреждения Ставки и правительственные учреждения должны [433] быть посажены на транспорт одновременно с последней грузящейся на транспорт частью Добровольческого корпуса и отнюдь не ранее».

Деникин так же резко осадил Кутепова, напомнив ему о правильных взаимоотношениях подчиненного и начальника, и ответил по всем пунктам — что на случай распада казачьего фронта транспорты подготавливаются, семьи и раненые уже вывозятся. Относительно прочих требований —

«вся власть принадлежит главнокомандующему, который даст такие права командиру Добровольческого корпуса, которые сочтет нужным». «Правительственные учреждения и Ставка поедут тогда, когда я сочту это нужным. Ставку никто не имеет оснований упрекать в этом отношении. Добровольцы должны бы верить, что главнокомандующий уйдет последним, если не погибнет раньше».

Дисциплина была восстановлена. Кутепов впоследствии сожалел о своем шаге и объяснял его нервной атмосферой, сложившейся в корпусе. Но сам факт получения этой телеграммы от добровольцев стал для Деникина последней каплей, после чего он принял твердое решение оставить свой пост (об этом пишет он сам и подтверждает в своих записках Кутепов). Вывести армию из критического положения, а потом уйти...

Как уже говорилось, сначала он хотел остановить красных на рубеже Кубани. Для организации планомерной переправы, эвакуации Екатеринодара и северного берега требовалось выиграть время. Поэтому ген. Сидорин получил приказ задержать большевиков на р. Бейсуг. Он собрал свои корпуса в районе станицы Кореновской. Красные, осведомленные о сосредоточении неприятеля, тоже стягивали сюда значительные силы, в том числе части Конармии, действовавшей восточнее. Донцы, даже руководимые лично Сидориным, в бой не пошли. Неуверенно атаковали, но всякий раз поворачивали назад. А когда перешел в наступление противник, стали отходить. Добровольцы опять очутились в тяжелом положении. Откатившиеся казаки были в 20 км от Кубани, в то время как корпус Кутепова еще держался у Тимашевской в 70—90 км от переправ и по его тылам пошла гулять вражеская кавалерия. Прорываться пришлось с жестокими боями. В донесениях говорилось, например, о том, как арьергардный полк дроздовцев под командованием Туркула двигался сквозь сплошные конные массы врага, «неоднократно сворачивая полк в каре, с музыкой переходя в контратаки, отбивал противника, нанося ему большие потери».

К 16.03 части Донской и Кубанской армий сосредоточились на ближних подступах к Екатеринодару. Правительство и Ставка из него переехали а Новороссийск. Верховный Казачий Круг собрался на последнее заседание. Председатель кубанцев Тимошенко сообщил, что на совещании военных начальников было признано невозможным дальнейшее подчинение казачьих войск Деникину, тем более что Ставка исчезла и никакой связи с ней нет. Пользуясь тем, что терцы и часть донцов уже отсутствовали, кубанская фракция напоследок протащила постановление — считать соглашение с Деникиным недействительным, изъять войска Дона, Кубани и Терека из его подчинения, освободить атаманов и правительства ото всех обязательств в его отношении. И еще разок переругавшись, переходя на личности, [434] Круг распался. Кубанская фракция отправилась к своей отступающей армии, донская — к своей. Убедившись, что никакого «совещания военных начальников» не было и все сообщение Тимошенко оказалось ложным, донцы аннулировали со своей стороны принятое постановление. Для Деникина же оно явилось юридическим освобождением от принятых на себя обязательств перед кубанцами.

В Екатеринодаре скопилось множество беженцев, ютившихся таборами под открытым небом, больных и раненых, полностью вывезти которых не представлялось возможным — да многие были просто нетранспортабельны. Правительство по согласованию с главнокомандующим решило повторить опыт 1918г., когда добровольцы, отступая от Екатеринодара, освободили арестованных большевиков на условии, что они станут оберегать раненых от расправы. По иронии судьбы, лидером коммунистов, находившихся в тюрьме, оказался тот же самый А. Лиманский, который честно выполнил эту роль в 18-м. Министр юстиции Краснов провел с ним переговоры и достиг соглашения. 30 видных коммунистов освободили, взяв обещание посредничества в защите больных, раненых и беженцев. Кроме того, в ответ деникинцы запретили администрации тюрьмы какие-либо расправы и насилия над остальными заключенными.

Интересно, что после отъезда белого правительства лидеры Рады возобновили переговоры с выпущенными большевиками. Угрожая возвратить их в тюрьму, предложили гарантировать также безопасность остающихся в Екатеринодаре членов кубанского правительства, Рады и их близких. Большевики отказались. Ответили:

«Мы являемся в одинаковой мере политическими врагами Южнорусского правительства и вашими. Но первое, освобождая нас в интересах больных и раненых, не ставило нам никаких предложений ни о собственной безопасности, ни о безопасности своих семей. За это мы невольно уважаем их, а вы... делайте с нами что хотите, но от переговоров увольте...»

17.03 красные пошли на штурм Екатеринодара. Собственно, никакого штурма и не было. Хотя вокруг города подготовили позиции, да и войск хватало, начало артиллерийской перестрелки послужило для кубанцев лишь сигналом к отступлению. Покатились и донцы. Особенно неустойчивым стал 4-й Донской корпус. Некогда лучший, гроза Буденного и Думенко на Маныче, но затем потрепанный больше других, он теперь флангом соприкасался с кубанцами и заражался их настроениями. Когда же пошли слухи о восстании в тылу, в рабочем пригороде Дубинке, войска охватила паника. Шкуро доносил Деникину:

«Я лично видел позорное оставление Екатеринодара. Целые дивизии, перепившись разграбленным спиртом и водкой, бегут без боя от конной разведки противника. Части, прикрывающие Екатеринодар, также позорно бегут... Стыд и позор казачеству, несказанно больно и тяжело...»

Красные войска, 2-й конный корпус и три стрелковые дивизии, лишь потому целый день проторчали под городом, обстреливая окраины, что не могли поверить в сдачу «очага контрреволюции» за «просто так». Ждали какого-нибудь подвоха. Кроме того, они и не могли проникнуть в Екатеринодар, пришлось [435] ждать, пока схлынет толпа войск и беженцев, запрудившая улицы и забившая пробками мосты через Кубань...

В тот же день, 17.03, Деникин отдал приказ об отводе всех войск за Кубань и Лабу и об уничтожении всех переправ. Особое внимание предписывалось уделить путям возможного отхода — на Тамань и Новороссийск. Но когда издавался приказ, Кубанская и Донская армии уже были на левом берегу, а переправы, о которых никто и не подумал, очутились в руках красных. На следующий день, вырвавшись из окружения, перешел за Кубань и Добровольческий корпус. Прибывший в Ставку ген. Сидорин к пункту о путях отхода отнесся с сомнением. Он докладывал о полном разложении донцов и о том, что вряд ли они захотят ехать в Крым. Склонялся к тому, чтобы отступать на юг, к горным перевалам и грузинской границе. Вернувшись в штаб своей армии, созвал «совещание донских командиров» и донской фракции Верховного Круга, которое решило отходить все-таки в направлениях, указанных Деникиным. Хотя этот отход предполагался только в перспективе, 4-й Донской корпус тотчас же бросил позиции и стал отступать. Красные по уцелевшим в Екатеринодаре мостам легко форсировали Кубань и разрезали фронт пополам...

87. Новороссийск

Когда Ставка Деникина переехала в Новороссийск, город был похож на разворошенный муравейник. Как вспоминал Деникин,

«улицы его буквально запружены были молодыми и здоровыми воинами-дезертирами. Они бесчинствовали и устраивали митинги, напоминавшие первые месяцы революции, — с таким же элементарным пониманием событий, с такой же демагогией и истерией. Только состав митингующих был иной: вместо товарищей солдат были офицеры».

Те тысячи офицеров, настоящих, а то и самозваных, которых никогда не видели на фронте и которые недавно переполняли Ростов, Новочеркасск, Екатеринодар, Новороссийск, создавая устойчивый карикатурный штамп «белогвардейца», прожигающего жизнь, проливая пьяные слезы о гибнущей России. Теперь создаваемые ими «военные организации» укрупнялись, сливаясь вместе с целью захвата кораблей. Борьба за места на отходящих пароходах доходила до драк. Деникин издал приказ о закрытии всех этих самодеятельных организаций, введении военно-полевых судов и регистрации военнообязанных. Указал, что уклоняющиеся от учета будут оставлены на произвол судьбы.

В город вызвали несколько фронтовых добровольческих частей (впоследствии это интерпретировалось казачьими лидерами как захват пароходов добровольцами — их версию подхватила и советская литература). Тыловых «героев», прячущихся за их спинами, фронтовики, понятно, не жаловали и быстро навели в Новороссийске относительный порядок. А тем временем вливались новые потоки беженцев, донских и кубанских станичников. Они и ехать-то никуда не собирались, ни за границу, ни в Крым. Просто шли от большевиков и дошли до конца — откуда идти уже некуда. И располагались на улицах, [436] площадях. Людей продолжал косить тиф. Например, Марковская дивизия потеряла от него за короткое время двух своих начальников — ген. Тимановского и полковника Блейша. Выбыл из строя по болезни и ген. Улагай.

По мере ухудшения положения на фронте становилось ясно — через единственный Новороссийский порт эвакуировать всех желающих не удастся. Не было возможности даже планомерно погрузить всю армию — пришлось бы бросить артиллерию, лошадей, имущество. Деникин нашел выход — продолжая эвакуацию Новороссийска, войска отводить не сюда, а на Тамань. Полуостров был удобен для обороны. Его перешейки, пересеченные болотистыми лиманами, могли быть перекрыты флотской артиллерией. Для эвакуации даже не понадобились бы крупные транспорты — флотилия Керченского порта постепенно перетаскала бы армию через узкий пролив. Деникин распорядился перебросить в Керчь дополнительные плавсредства. По штабу уже прошло распоряжение подготовить верховых лошадей для оперативной части Ставки — главнокомандующий решил отправиться в Анапу и далее следовать вместе с армией.

20.03 вышел последний боевой приказ Деникина. Поскольку Кубанская армия уже бросила рубежи Лабы и Белой, ей предписывалось удерживаться на р. Курге, Донской армии и добровольцам — обороняться от устья Курги до Азовского моря. Добровольческому корпусу, занимающему позиции в низовьях Кубани, приказывалось частью сил занять Таманский полуостров и прикрыть его с севера... Этого приказа уже не выполнила ни одна из армий. Обстановка полностью вышла из-под контроля. Кубанский атаман и Рада на основании последнего постановления Верховного Круга объявили о неподчинении своей армии Деникину. Красные, переправившись через Кубань в Екатеринодаре, разорвали белые силы на две части. Кубанская армия и присоединившийся к ней 4-й Донской корпус, отрезанный от своих, отступали к горным перевалам, на юг. А 1-й и 3-й Донские корпуса двинулись на запад, к Новороссийску. Никакой боевой силы они больше не представляли. У казаков осталось лишь чувство тупой, равнодушной безысходности и усталости. О каком-то повиновении уже не было и речи. Шли толпами, повинуясь общей инерции. Части перепутались, всякая связь штабов с войсками терялась. Корпуса перемешались с потоками беженцев, превратившись в сплошное море людей, коней и повозок. Посреди этого моря еле-еле двигались поезда, в том числе поезд командующего ген. Сидорина. Кто-то сдавался или переходил к «зеленым». Многие бросали оружие как лишнюю тяжесть. Случались и отдельные подвиги, но опять же — это был героизм обреченных. Так, полностью погиб Атаманский полк, вступив в драку против двух советских дивизий. Такие вспышки бесследно тонули в общем хаосе и никакого влияния на окружающих уже не оказывали. Красные из-за сплошной массы, затопившей дороги, тоже были лишены возможности каких-либо маневров. Им оставалось только двигаться следом на некотором расстоянии, собирая отставших и сдающихся.

Добровольцев Таманский полуостров пугал. Одно дело — держать на нем оборону одним. Но ведь туда же хлынула бы неуправляемая [437] лавина донцов и беженцев, способная смять любую оборону. И с красными «на хвосте». Да и находиться на тесном пространстве с колеблющимся казачеством, которое еще неизвестно, что надумает, добровольцам не улыбалось. Приближающаяся масса донцов грозила затопить тылы Добровольческого корпуса, отрезать его от Новороссийска, и части волновались, как бы этого не произошло. Главные силы, и с умыслом, и инстинктивно, оттянулись к железной дороге на Новороссийск, прикрывая узловую станцию Крымская и ослабив тем самым левый фланг. 23.03 «зеленые» подняли восстание в Анапе и станице Гостогаевской — как раз на путях в Тамань. Одновременно красные начали форсировать Кубань у станицы Варениковской. Часть, оборонявшая эту переправу и оказавшаяся в полукольце из-за восстаний в тылу, была отброшена. Атаки конницы Барбовича на Анапу и Гостогаевскую результатов не дали. Да они и велись нерешительно, с оглядкой назад, как бы казачьи потоки не отрезали от Новороссийска. А к «зеленым» тем временем успели подойти красные. Сначала конница, а к вечеру от переправы к Анапе уже маршировали пехотные полки. Большевики учитывали опасность отхода белых на Тамань и специально направили 9-ю стрелковую и 16-ю кавалерийскую дивизии перекрыть этот путь. Тамань была отрезана.

24.03 Добровольческий корпус, два донских и присоединившаяся к ним кубанская дивизия, сохранившая верность Деникину, сосредоточились в районе станции Крымская, в 50 км от Новороссийска, направляясь к нему... Катастрофа стала неотвратимой. Оставалось жестокое, но единственное решение — спасать армию. И в первую очередь те части, которые еще не разложились и желают драться. Да, в общем-то, и ресурсы Крыма были ограничены. Перевозка туда просто лишних «едоков» выглядела не только бессмысленной, но и опасной... Однако даже для этой ограниченной цели наличных транспортов не хватало. Пароходы, выделенные для эвакуации беженцев за границу, подолгу простаивали в карантинах и задерживались. Севастополь с присылкой кораблей медлил, ссылаясь на неполадки в машинах, нехватку угля и т. п. — как потом выяснилось, их опять придерживали на случай собственной эвакуации. Спасением для многих стал приход английской эскадры адм. Сеймура. На просьбу Деникина о помощи адмирал согласился, предупредив, что корабли военные, поэтому он сможет взять не более 5—6 тыс. чел. Вмешался ген. Хольман и, переговорив с Сеймуром, заверил в его присутствии: «Будьте спокойны. Адмирал — добрый и великодушный человек. Он сумеет справиться с техническими трудностями и возьмет много больше».

Эта помощь стала «прощальным подарком» Хольмана. Политика Лондона менялась все круче, и при новом ее направлении Хольман, близко сошедшийся с белыми, находился явно не на месте. Он еще оставался в должности, но было уже известно, что ждет лишь преемника. Дипломатическое представительство ген. Киза интриговало уже вовсю, вступая в закулисные переговоры то с кубанскими самостийниками, то с лидерами «зеленых», то с земскими деятелями и изобретая проекты «демократической» власти, вроде иркутского Политцентра, с предоставлением белым начальникам только военных вопросов. В последние дни Новороссийска Киз интересовался у Кутепова [438] отношением его корпуса к возможности военного переворота. Наконец Деникина посетил ген. Бридж с посланием британского правительства, по мнению которого, положение белых было безнадежно, а эвакуация в Крым неосуществима. В связи с этим англичане предлагали посредничество в заключении мира с большевиками. Деникин ответил: «Никогда!»

Забегая вперед, следует отметить, что в августе 20 г. в лондонской «Тайме» была опубликована нота Керзона к Чичерину. В частности, там говорилось:

«Я употребил все свое влияние на ген. Деникина, чтобы уговорить его бросить борьбу, обещав ему, что, если он поступит так, я употреблю все усилия, чтобы заключить мир между его силами и вашими, обеспечив неприкосновенность всех его соратников, а также населения Крыма. Ген. Деникин в конце концов последовал этому совету и покинул Россию, передав командование ген. Врангелю».

Деникин, уже находившийся в эмиграции и возмущенный этой ложью, опубликовал в той же «Тайме» опровержение:

«1) Никакого влияния лорд Керзон оказать на меня не мог, так как я с ним ни в каких отношениях не находился.

2) Предложение британского представителя о перемирии я категорически отверг и, хотя с потерей материальной части, перевел армию в Крым, где тотчас же приступил к продолжению борьбы.

3) Нота английского правительства о начатии мирных переговоров с большевиками была, как известно, вручена уже не мне, а моему преемнику по командованию Вооруженными силами Юга России ген. Врангелю, отрицательный ответ которого был в свое время опубликован в печати.

4) Мой уход с поста главнокомандующего был вызван сложными причинами, но никакой связи с политикой лорда Керзона не имел. Как раньше, так и теперь я считаю неизбежной и необходимой вооруженную борьбу с большевиками до полного их поражения. Иначе не только Россия, но и вся Европа обратится в развалины». Интересно, что Хольман тут же обратился к Деникину с просьбой дополнительно разъяснить читателям, что британский представитель, предлагавший мир с большевиками, был «не генерал Хольман».

Этот англичанин считал саму возможность таких переговоров пятном для своей чести...

Его обещание было выполнено, эскадра Сеймура действительно взяла намного больше обещанного, набившись «под завязку». Стали одно за другим прибывать и транспортные суда. Эвакуационная комиссия ген. Вязьмитинова выделила первые 4 парохода Добровольческому корпусу, 1 — кубанцам. С донцами начались сложности. Си-дорин, приехавший 25.03 в Новороссийск, доложил о безнадежном состоянии своих частей. Сообщил, что казаки скорее всего в Крым не поедут, поскольку воевать не желают. Следует вспомнить и о том, что положение самого Крыма оставалось ненадежным — сумей красные опрокинуть корпус Слащева, и полуостров стал бы ловушкой похлеще Новороссийска — откуда по крайней мере имелся путь в горы и в Грузию. Сидорин выражал озабоченность только судьбой 5 тыс. донских офицеров, которым грозила расправа со стороны большевиков или собственных разложившихся подчиненных. Его заверили, что такое количество местами на кораблях будет обеспечено. Транспорты еще имелись, ожидалось прибытие новых. Но донской командующий [439] ошибся — достигнув Новороссийска, все его войска ринулись к кораблям. Сидорин обратился теперь в Ставку с требованием судов «на всех». Это было уже невыполнимо, тем более что многие донские части действительно побросали оружие и перестали повиноваться начальству или вообще потеряли организацию, смешавшись в неуправляемые толпы.

Начальником обороны Новороссийска был назначен Кутепов. Его добровольцам пришлось не только прикрывать город, но и держать настоящую линию обороны в порту, сдерживая человеческую стихию. Новороссийск агонизировал. Заполненный людскими массами, он стал непроезжим. Немало граждан, даже имеющих право на посадку, не смогли его осуществить только из-за того, что оказались не в силах пробиться сквозь толпы в порт. Другие — донцы, станичники — находились в состоянии духовной прострации. Дойдя «до конца» и услышав, что дальше пути нет, располагались тут же ждать этого «конца». Жгли костры. Двери складов были открыты, и люди растаскивали ящики с консервами. Громили и винные погреба, цистерны со спиртом.

26.03 Кутепов доложил, что оставаться далее в Новороссийске нельзя. Уже подходили красные. Обстановка в городе, давно вышедшая из-под контроля, грозила при этом стихийном взрывом. Добровольцы — и на позициях, и прикрывающие эвакуацию — находились на нервном пределе. Было решено ночью оставить Новороссийск. Сидорин снова требовал недостающих пароходов. Ему предложили на выбор три решения.

Во-первых, занять боеспособными донскими частями ближние подступы к городу и продержаться 2 дня, в которые опаздывающие корабли должны подойти.

Во-вторых, лично возглавить свои части и вести их берегом на Туапсе. Дорогу туда перекрывали около 4 тыс. чел. Черноморской красной армии из дезертиров и «зеленых», и разогнать их было не так сложно. В Туапсе находились склады припасов, и туда по радио можно было повернуть транспорты, следующие в Новороссийск, или направить имеющиеся после разгрузки в 'Крыму.

Ну и в-третьих, положиться на случай — на то, что какие-то корабли, возможно, прибудут 26-го и в ночь на 27-е. И грузиться на английскую эскадру. От первых двух вариантов Сидорин отказался и выбрал третий. Хотя впоследствии стал распространять версию «предательства Донского войска» добровольцами и главным командованием.

В следующую ночь шла интенсивная посадка армии. Пушки, телеги, интендантское имущество, естественно, оставлялись. Но на суда были погружены почти весь Добровольческий корпус, кубанская и четыре донских дивизии. Взяли, кого могли, из войск, из связанных с армией беженцев, до отказа заполнив все имевшиеся плавсредства — баржи, буксиры и т. п. Донцы и небольшая часть добровольцев, не попавшие на суда, двинулись береговой дорогой на Геленджик и Туапсе. Утром 27.03 корабли с белой армией оставили Новороссийск и взяли курс на Крым. Последним порт покидал миноносец «Капитан Сакен» с Деникиным и его штабом на борту, еще подбиравший всех, кого мог вместить из желающих уехать. А последний бой вступающим в город красным дал ген. Кутепов на миноносце «Пылкий» — [440] узнав, что на берегу отстал его 3-й Дроздовский полк, прикрывавший отход, он вернулся на выручку, поливая огнем орудий и пулеметов передовые части врага.

В Крым выбрались около 30 тыс. солдат, казаков и офицеров. Операция по переброске ядра белых сил явилась для большевистского руководства полнейшей неожиданностью. Считалось, что белогвардейцев, прижатых к морю, ждет неминуемая гибель, поэтому поход на Новороссийск рассматривался и пропагандировался в Красной армии как конец гражданской войны...

88. Отставка Деникина

После эвакуации в Крым Деникин провел реорганизацию своей армии. Войска сводились в три корпуса: Добровольческий, Донской и Крымский, кавалерийскую дивизию и кубанскую бригаду. Остальные части, штабы и учреждения расформировывались, личный состав направлялся на укомплектование действующих соединений. Ставка разместилась в Феодосии. Крымский корпус Слащева продолжал держать перешейки. Чтобы прикрыть полуостров от возможного десанта со стороны Тамани, в Керчи разместились алексеевская и кубанская бригады, юнкерская школа. Остальные войска располагались в резерве на отдых, добровольцы — в Симферополе, донцы — в Евпатории. Конечно, все случившееся — поражения, отступление, эвакуация — тяжело сказалось на состоянии войск. Армия была до крайности утомлена и физически, и морально. И естественно, это создавало благодатную почву для нездоровых настроений. Тем более что Крым, как уже упоминалось, являлся средоточием всевозможных интриг. В их клубок теперь выплеснулись оглушенные катастрофой тысячи беженцев, надломленная армия, оставшиеся без дела военачальники. Искали виновных или спасителей.

Южнорусское правительство Мельникова крымские круги сразу же приняли в штыки — уже из-за того, что оно создавалось в результате соглашения с самостийниками. Офицерство «козлом отпущения» сделало ген. Романовского, бессменного начальника штаба у Корнилова и Деникина. В общем-то, это была обычная неприязнь между «фронтом» и «штабами», но в условиях морального кризиса она дошла до предела. Слухи и сплетни валили на него все грехи. Ему приписывали все ошибки и просчеты, в личном плане противопоставляли Деникину — хотя Романовский был его хорошим другом и помощником. Его обвиняли в хищениях — хотя он был человеком безупречной честности и, находясь в стесненном материальном положении, вынужден был в Таганроге продавать свои старые вещи, вывезенные из Петрограда. Чисто русского, глубоко верующего православного человека, его произвели даже в «жидомасоны».

Ген. Сидорин усиленно вел пропаганду о «предательстве Дона», предлагая казакам уйти из Крыма и пробиваться в родные станицы. Интриговали флотские — в пользу Врангеля. Интриговал герцог С. Лейхтенбергский — в пользу великого князя Николая Николаевича (сам Николай Николаевич вряд ли об этом догадывался, он проживал [441] за границей и своего участия в Белом Движении не предполагал, прекрасно понимая, какие осложнения это вызвало бы в «левых» кругах и какие козыри дало бы красной пропаганде). Интриговали англичане — в пользу «демократии». Интриговали оставшиеся без назначения генералы Боровский и Покровский — в пользу Покровского. Интриговал епископ Вениамин, возглавлявший крымских крайне правых, — в пользу Врангеля. Зараженный этим психозом, вовсю начал интриговать Слащев, причем совершенно беспорядочно — связываясь то с Врангелем, то с герцогом Лейхтенбергским, то с Сидориным, то с Покровским, Боровским и Юзефовичем, хотя Сидорин и Покровский были антагонистами Врангеля, а самого Слащева считали «молокососом» и «выскочкой».

Поскольку основой армии, ее самым боеспособным ядром оставался Добровольческий корпус, все интриганы и «заговорщики» рано или поздно считали своим долгом обратиться к ген. Кутепову, чтобы узнать его отношение к их проектам — то Киз, то Покровский, то Слащев, вынашивающий идею созвать совещание из представителей армии, флота, духовенства и населения для обсуждения создавшегося положения и решения вопроса о верховной власти. Все они неизменно получали от Кутепова отлуп. 1 апреля он прибыл в Ставку, доложив об этих происках и предлагая Деникину принять срочные меры против смутьянов. Деникин сделал иначе. Теперь, когда армия была спасена и размещена в Крыму, он счел, что пришло время осуществить решение, принятое еще на Кубани, — оставить свой пост. Он составил приказ о созыве в Севастополе военного совета «для избрания преемника главнокомандующему Вооруженными силами Юга России».

В состав его вошли должностные лица штаба, командиры корпусов, дивизий, половина командиров бригад и полков, коменданты крепостей, флотское начальство. Включены были персонально и находившиеся не у дел представители оппозиции, претенденты на власть — Врангель, Покровский, Боровский, Юзефович и др. Председателем совета Деникин назначил генерала от кавалерии А. М. Драгомирова, написав ему:

«Три года российской смуты я вел борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть, как тяжкий крест, ниспосланный судьбой. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в ее историческое призвание мною не потеряна, но внутренняя связь между вождем и армией порвана. И я не в силах более вести ее. Предлагаю военному совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование».

Кроме указанных причин отставки Деникина, можно назвать и другие — те, о которых он сам и его современники умолчали, но о которых нетрудно догадаться и которые очень отчетливо проскальзывают в его письмах, приказах, мемуарах. Бесконечная усталость... Ведь позади были мировая война, революция, Быховская тюрьма, Ледяной поход, борьба за Кубань, Северный Кавказ, поход на Москву, отступление от Орла до Новороссийска, эвакуация. Плюс постоянная возня с политикой — партиями, оппозициями, казачьими правительствами, иностранцами. И все это в течение шести лет без малейшего [442] перерыва, без малейшей передышки. Мог ли человек не надорваться от такой ноши? Предстояло все начинать практически с нуля. А для этого требовались силы и энергия... Для того чтобы начинать с нуля, требовалась и безусловная вера подчиненных своему начальнику. Мог ли Деникин предполагать, что после поражений его авторитет в войсках останется прежним? Как впоследствии выяснилось, он даже преувеличивал степень недоверия. Но в принципе оно было неизбежным. Если и не во всей армии, то в какой-то ее части. Для нового подъема, нового энтузиазма, новых надежд был бы гораздо удобнее новый лидер.

Наконец, если катастрофы потрясли и вымотали армию, то разве могли они не сказаться на главнокомандующем? Разве мог он не ощущать огромного груза моральной ответственности за случившееся? Груза, способного раздавить самого сильного человека. Напомним, что Деникин был солдатом, честным служакой, а не политиком (и уж тем более не современным политиком, легко оправдывающим любые свои огрехи). В бедствиях, постигших Белую армию, он видел и свою вину. Мог ли он, неся такой груз, по-прежнему оставаться у руля и действовать с прежней верой в собственные силы?

Военный совет, собравшийся 3.4.20, проходил бурно. Представители Добровольческого корпуса на своем предварительном совещании единодушно решили просить Деникина остаться у власти и выразить ему полное доверие. Кутепов потом вспоминал, как ему было тяжело, поскольку он и сам придерживался того же мнения, но вынужден был убеждать подчиненных, зная, что решение Деникина твердо и окончательно. Ту же позицию добровольцы заняли на заседании, категорически отказываясь от выборов. На строгие указания Драгомирова, что это невыполнение приказа главнокомандующего, на выступления чинов Ставки, подтверждавших неизменность решения уйти в отставку, командиры дивизий и полков заявляли: пусть тогда Деникин сам назначит преемника, но предварительно требовали просить его остаться у власти. Подкрепляли свои слова дружными криками «ура!» в честь Деникина. К добровольцам присоединились кубанцы. Слащев говорил, что сам прецедент выборности, «как в Красной армии», может повлиять разлагающе на войска. Донцы спорили о своем представительстве, считая его недостаточным. Моряки назвали Врангеля. Так ни к чему и ни пришли, кроме посылки телеграммы главнокомандующему.

В ней Драгомиров писал:

«Военный совет признал невозможным решать вопрос о преемстве главкома, считая это прецедентом выборного начальства, и просил Вас единолично указать такового... Только представители флота указали преемником ген. Врангеля. Несмотря на мои совершенно категорические заявления, что Ваш уход решен бесповоротно, вся сухопутная армия ходатайствует о сохранении Вами главного командования...» Деникин остался тверд. Он ответил: «Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу оставаться у власти. Считаю уклонение от подачи мне совета ген. Сидориным и Слащевым недопустимым... Требую от военного совета исполнения своего долга...»

4 апреля, чтобы не допускать митинговщины, Драгомиров разделил совет, допустив на заседание только старших начальников, до [443] командиров корпусов, чтобы наметить кандидатуру. Остальным было предложено ждать, чтобы поддержать или отвергнуть ее. В этот день из Константинополя прибыл Врангель. И обстановка осложнилась новыми обстоятельствами. Он привез с собой ультиматум британского правительства. Англия шла на окончательное предательство Белого Движения, предлагая «оставить неравную борьбу» и при ее посредничестве вступить в переговоры о мире с большевиками на условиях «амнистии населению Крыма, в частности, войскам Юга России». В случае отклонения ультиматума Британия «снимала с себя ответственность» и угрожала отказом «от всякой поддержки и какой бы то ни было помощи». Очевидно, англичане были в курсе крымских дел, хотя и не до конца — нота, адресованная Деникину, еще формально находившемуся у власти, оказалась врученной в Константинополе Врангелю, еще никакого поста не занимающему. Кстати, это опровергает версию о Врангеле как английском ставленнике, которого британцы протолкнули вместо неуступчивого Деникина — поскольку одним из первых актов Врангеля стал отрицательный ответ на их ультиматум.

Конечно, долгое время заняло обсуждение привезенной ноты. Потом был оглашен ответ Деникина на вчерашнюю телеграмму. Совещание опять затягивалось. Слащев заявил, что он против всяких выборов, что здесь ему делать нечего, и уехал на фронт. Ген. Богаевский вспоминал:

«Нужно было как-нибудь кончать, откладывать на другой день было уже невозможно: этим неминуемо сразу подрывался бы авторитет будущего главнокомандующего. Тогда я выступил с речью, в которой, очертив создавшуюся обстановку и необходимость во что бы то ни стало скорее кончить вопрос, назвал генерала Врангеля. Возражений не последовало».

Пригласив Врангеля, Драгомиров попросил его высказаться о взглядах на дальнейшие действия. Его ответы, что сейчас необходимо «с честью вывести, армию из тяжелого положения», пока не думая об активных операциях, всех удовлетворили. Врангеля попросили удалиться на время обсуждения и остановили выбор на нем. Чтобы не возникло конфликтов с младшими командирами, ожидавшими решения, Драгомиров схитрил — протелеграфировал Деникину о выборе старших начальников и просил его прислать ко времени открытия общего собрания письменный приказ.

Когда военный совет собрался в полном составе, председатель огласил отрицательный ответ Деникина на ходатайство остаться у власти и его последний приказ:

«1. Генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим Вооруженными силами Юга России.

2. Всем шедшим честно со мной в тяжкой борьбе — низкий поклон. Господи, дай победу армии и спаси Россию. Генерал Деникин».

Вечером 4 марта Деникин попрощался с сотрудниками штаба, с конвоем и охранной офицерской ротой, состоявшей из старых добровольцев, израненных в боях. Многие рыдали. После его отъезда, по свидетельству очевидца, «офицеры штаба бросились в опустевший номер, каждый торопился захватить себе на память что-либо из оставшихся на столе письменных принадлежностей». Деникин отправился на пристань, где перешел на борт английского миноносца, уходящего за границу. Как служили, так и уезжали вместе — Деникин, Романовский и Хольман, отозванный в Британию.

В Константинополе Деникин и Романовский поехали в русское посольство, часть которого была превращена в беженское общежитие, где находились близкие Деникина и дети Корнилова. Дипломатический представитель, встретивший их, объявил, извинившись, что «по тесноте не может предоставить им помещение». Посольство, ведя собственные политические игры, сочло нежелательным пребывание в своих стенах бывшего Верховного правителя России... Адъютанты, решившие сопровождать в эмиграцию главнокомандующего и начальника штаба, ехали на другом, французском миноносце, на 6 часов отставшем от английского. И Романовский сам пошел договориться насчет машины — ехать к пригласившим их британцам. В это время раздался выстрел... Здесь же, в вестибюле посольства, Иван Павлович Романовский был убит неизвестным лицом в форме русского офицера. Стрелявший скрылся. Кто это сделал? Большевистский агент, которыми кишел Константинополь? Представитель крайне правых, точивших на него зуб? Или «офицерских организаций», играющих в заговоры? Или просто фронтовик — контуженный, больной или спившийся в эмиграции, обвиняющий «штабы» в собственных бедах и решивший отомстить?... Через день А. И. Деникин, потерявший на пороге изгнания ближайшего друга и соратника, на линкоре «Мальборо» отправился в Англию. Когда он с семьей прибыл в Британию, весь его капитал составлял... 13 фунтов стерлингов.

Следует добавить, что хотя личные отношения между Деникиным и Врангелем так никогда и не восстановились, Деникин в эмиграции изо всех сил старался помочь армии Врангеля. Очутившись в Англии, встречался с парламентскими деятелями и членами правительства, выступал в печати, взывая к правящим кругам и общественности. Бился, доказывая ошибочность и преступность такого шага, как прекращение поддержки Врангеля, называя это предательством. Рассказывал в европейской прессе о том, что творится в России и что такое большевизм... Но что было Европе до мнений какого-то отставного русского генерала?..

89. Остатки армий Юга

Ядро белых сил эвакуировалось в Крым, но по всему Кавказу агонизировали обломки деникинского фронта. Отряд ген. Драценко, действовавший против Астрахани, отступал под ударами 11-й красной армии по каспийскому побережью. Перешли в наступление и шариатисты Дагестана. Белые силы стянулись к Петровску (Махачкале), где стояла Каспийская флотилия, 29 марта погрузились на корабли и направились в Баку. Здесь ген. Драценко и адм. Сергеев заключили соглашение — войска пропускались в Грузию, передав за это Азербайджану все вооружение. Военная флотилия, сохраняя «внутреннее управление», принимала на себя береговую оборону Азербайджана. Но когда адм. Сергеев уехал в Батум, чтобы оттуда связаться с Деникиным, а корабли стали входить в порт, их обманули. Заявили, [445] что лица, подписавшие договор, не имели на это официальных полномочий, и потребовали безоговорочной сдачи. Возмущенная флотилия вышла в море и взяла курс на Персию. Бросила якоря в Энзели, где стояли англичане, и попросили у них убежища. Британцы, курс правительства которых уже менялся, осложнений с Совдепией не хотели и предложили флотилии считаться интернированной, сняв замки орудий и части машин. Терцы и войска Северокавказской группы ген. Эрдели, отрезанные от основных сил, в середине марта отступили к Владикавказу. Отсюда белые части, насчитывавшие 7 тыс. бойцов и около 5 тыс. беженцев, по Военно-Грузинской дороге двинулись в Грузию, где были разоружены. И войска, и беженцев интернировали в лагерях близ Поти, в болотистой, малярийной местности.

Попутно с белыми большевики избавлялись и от их вчерашних «друзей». В ходе наступления 11-й армии была ликвидирована шариатская монархия Узун-Хаджи. Его 70-тысячная армия распалась. Часть войск из коммунистов и бывших красноармейцев во главе с Гикало, а также затянутые ими «левые шариатисты» перешли к красным. Другие, уставшие от «священной войны», расходились по домам — джихад был объявлен против белых, и, следовательно, завершился. Да и весна наступала — пора сеять, перегонять скот на горные пастбища. Оставшиеся верными войска очутились в непонятном положении. Красные вроде еще вчера были союзниками. Войны не объявлялось. Боевых действий не велось. Но и мирным сотрудничеством не пахло. На эмира попросту не обращали внимания, постепенно оттесняя его приверженцев в горы. Наконец Узун-Хаджи перестал противиться этому давлению и ушел в высокогорные районы. Дальнейшая его судьба неизвестна. По неофициальным версиям, он был убит — то ли соперниками, то ли большевистской агентурой. Исчез в неизвестном направлении и авантюрист Нури-паша, так долго гулявший по Кавказу со своими аскерами.

Кубанская армия сосредоточилась в районе Майкопа и Белореченской, прижатая к горам. Отступая, она продолжала расти. Присоединился 4-й Донской корпус, отрезанный от своей армии под Екатеринодаром. Вливались дезертиры и тыловые части, так и не вышедшие в свое время на фронт. Всего собралось около 30 тыс. чел. Плюс столько же беженцев-станичников: женщины, дети, старики. Море телег со спасаемым имуществом. Гнали с собой коров, овец, верблюдов. Вся эта масса двинулась к горным перевалам, на Туапсе. Шел сплошной поток обозов — лишь в голове и хвосте гигантской колонны удалось сосредоточить соединения, сохранявшие остатки боеспособности. Кроме общности движения, никакого единства не существовало. Кубанский атаман, правительство и Рада, отступающие вместе со всеми, заявляли о разрыве с Деникиным и полной самостоятельности. Большинство воинских начальников и некоторая часть войск до сих пор считали себя «добровольцами», принадлежащими к Вооруженным силам Юга России. А основной массе рядовых казаков и беженцев все это было безразлично — они просто спасались от красных. Даже цель пути все представляли по-разному. «Добровольцы» надеялись сесть на пароходы, чтобы ехать в Крым. Правительство предполагало отсидеться в замкнутом районе побережья, перекрыв [446] перевалы и приморскую дорогу, привести армию в порядок, получить поддержку от «союзных демократий» — Грузии и Черноморской республики «зеленых», — а потом наступать на Кубань, освобождая ее уже под суверенным флагом. А остальные мечтали укрыться в Грузии, которая гостеприимно распахнет им свои объятия.

Но дорога была общая. Кое-как сговариваясь о минимальном взаимодействии, многотысячный поток полз на Туапсе. И у станицы Хадыженской неожиданно столкнулся с Черноморской красной армией. Это туапсинский ревком выполнял свой план, спущенный ему советским командованием, — через горные перевалы нанести Кубани удар с тыла. И двинул 6 батальонов (около 3 тыс. чел.) на Майкоп. Сначала они победоносно маршировали по Кубани, тепло встреченные станичниками — их принимали за «зеленых», т. е. «своих». Но по грабежам скоро поняли, что пришли не «зеленые», а красные, причем красные «еще те», образца 1918 года — каковыми, в сущности, и были большинство туапсинских вояк, попавших в плен в 18-м, потом мобилизованных деникинцами, потом перешедших на службу «зеленой» республике, а потом подчинившихся ревкому.

Казаки стали браться за оружие. А после нескольких стычек вдруг появилась отступающая Кубанская армия. Она была совершенно разложившейся, почти небоеспособной — красные преследовали ее очень малыми силами. Будучи атакованной на открытом месте, она наверняка разбежалась бы. Но армия Черноморского ревкома сама состояла из дезертиров и перебежчиков. Обнаружив катящуюся на нее массу войск, она поспешно отступила и укрепилась на Гойтхском перевал. А тут ее просто-напросто смели — на узкой горной дороге передовые части казаков не могли ни отступить, ни остановиться, сзади напирали обозы, люди, скот...

Ревком и его бегущее воинство 20.03 в панике бросили Туапсе и отошли севернее, в Геленджик. В город хлынули кубанцы, распространяясь по окрестностям — у отступающих не имелось никаких припасов, и главной целью становилось найти продовольствие и фураж в приморских селениях. Деморализованная Черноморская красная армия паниковала и в Геленджике, опасаясь, что кубанцы пойдут следом и раздавят ее. Узнав, что белые эвакуируют Новороссийск, тут же двинулась дальше на север, на соединение с 9-й советской армией. И на середине пути, у Кабардинки, столкнулась с другой деморализованной толпой — несколькими тысячами донцов и добровольцев, не попавших в Новороссийске на корабли и шедших берегом на Туапсе. Здесь большевикам повезло. При первой же стычке белые части замитинговали и рассыпались кто куда. Меньшинство были подобраны с берега миноносцами, большинство ушли в горы или сдались.

Тем временем Кубанская армия потекла на Сочи. Долго оставаться на одном месте она не могла, подъев местные припасы. Ее двигал голод, плач детей на беженских телегах и рев некормленой скотины. «Зеленая» Черноморская республика попыталась не пустить к себе пришельцев, собрав около тысячи человек ополчения и построив укрепления на речке Чухук. Не тут-то было. Обстрел наступающих не останавливал по той же причине — сзади на них давила идущая [447] масса. «Ополчение» разбежалось. Комитет освобождения Черноморья и все его «правительственные учреждения» в панике оставили Сочи. Только в Гаграх, на грузинской территории, их смогли догнать председатель кубанского правительства Иванес и представители Рады, чтобы объясниться в мире и дружбе. Заключили соглашение о том, что кубанцы не вмешиваются во внутреннюю жизнь Черноморья, признают местное «правительство» и обязуются без его ведома не расквартировывать по городам и селениям своих войск. По условиям перемирия армия прекращала движение на Сочи. Кубанцы просили «заимообразно» помочь им продуктами, обязуясь защищать Черноморскую республику от красных до лучших времен.

Узкая прибрежная полоса была очень бедной в продовольственном отношении — хлебом она пользовалась привозным, а высеваемой крестьянами кукурузы и пшеницы едва хватало для собственного пропитания. Тем более шел март, запасы подобрала зима. И война, прекратившая подвоз из «деникинских» областей, заставлявшая кормить свою «армию». Кубанское правительство, не признававшее теперь «русского» командования, почему-то рассчитывало на то, что продовольствие доставят из Крыма (тоже в этом плане небогатого). Но поскольку военное начальство относилось к крымской власти иначе, постоянно стараясь наладить с ней связь, на какую-то помощь все-таки можно было надеяться. Действительно, транспорт с мукой и зерном в Туапсе пришел... 31 марта. В этот же день красные части, преследующие кубанцев и отставшие от них, через перевалы вышли к Туапсе. И все соглашения с перемириями полетели к чертям. Части и обозы, занимавшие Туапсе, без боя бросили город и начали отступать на юг. По телефону оттуда передали командиру головной дивизии ген. Агоеву, чтобы он немедленно занимал Сочи. На собственное правительство и его политические шаги, а уж тем более на какой-то Комитет освобождения Черноморья 60-тысячной массе, получившей новый толчок сзади, было глубоко плевать.

Деятели Черноморской республики, ее ополчение и большая часть населения ушли в горы, увозя на телегах добро, которое хотели спасти. К 3.04 все побережье до грузинской границы затопила казачья масса. Кубанская Рада, правительство и атаман разместились в Сочи, выпустив обращение, что «никаких завоевательных целей не преследуют». Тут казаки на самом деле получили некоторую передышку. Дело в том, что в 34-й дивизии, преследующей их армию, в результате длительного наступления и тифа осталось всего 3 тыс. чел. Преувеличивая боеспособность бегущих от нее войск, она опасалась двигаться дальше и остановилась в Туапсе, выставив заслоны по р. Чухук. Только никакой пользы кубанцам передышка не дала. Лидеры «зеленых» не желали с ними больше разговаривать. Правительство и Рада повели переговоры с Грузией, но они оставались безрезультатными. Генералы направляли своих курьеров в Батум, чтобы через англичан связаться с Врангелем. А войска и беженцы были заняты одним — поисками пропитания. Опустошали подчистую прибрежные селения, выискивая остатки муки, кукурузы, вылавливая домашнюю птицу. На корм лошадям, верблюдам и коровам обдирали соломенные крыши, [448] ломали ветви фруктовых деревьев. Выпускали скот на подножный корм в сады и на всходы озимых...

В Крыму тоже не знали, что делать с Кубанской армией. Сведения доходили самые противоречивые — о полном разложении, колебаниях, столкновениях. Получали заявления — то атамана и Рады о разрыве и вражде с Крымом, то ген. Писарева, объединившего в своих руках командование и просившего о вывозе в Крым. Выбор затруднялся целым рядом факторов. Эвакуированные в Евпаторию донские части прибыли туда сильно разложившимися и представляли серьезный «очаг напряженности», никак не могли определиться в своих настроениях. Положение самого Крыма в марте-апреле казалось слишком неопределенным. Возможность его длительной обороны ставилась под сомнение. Многие считали, что красные, подтянув силы с Кавказа, вот-вот ворвутся, и полуостров станет огромной ловушкой. Даже когда Ставка предложила компромиссное решение — эвакуировать с побережья только вооруженных людей, желающих драться, — донское командование воспротивилось и решило пока воздержаться от перевозки в Крым их 4-го корпуса, взвешивая и план кубанцев отсидеться на побережье, а потом наступать, освобождая свой край. Донские лидеры раздумывали, не лучше ли и казачьи части из Евпатории перебросить туда, на Кавказ, чтобы вместе с кубанцами идти к родным станицам, а в случае неудачи сухим путем отступить в Грузию. К всему прочему почти весь апрель Черноморский флот стоял без угля...

А под Сочи наступил настоящий голод. Скот подыхал от бескормицы. Люди ели лошадей, кору, падаль. Кроме тифа, началась холера. Попытки добыть продовольствие в горных селениях кончались неудачно. Ведущие к ним дорожки и тропы были перекрыты отрядами крестьян по 40—60 чел. с пулеметами. Ну а стоявшая в Туапсе 34-я дивизия красных слилась с подошедшей 50-й, доведя численность до 9 тыс. чел., и 30.04 перешла в наступление с целью добить неприятеля. Понеслись отчаянные призывы о спасении — снова в нескольких направлениях. От командования кубанцев — в Крым, от Рады и правительства — в Грузию.

Грузинское правительство пропустить войска и беженцев на свою территорию отказалось, заявив, что оно «не может подвергать молодую Грузинскую республику риску войны с Российским советским правительством». Тогда переговоры повернулись в другую сторону — атаман Букретов через ген. Морозова обратился к большевикам о капитуляции (сам атаман благополучно перебрался за границу). Соответственно разделилась и армия. 3.05 из Крыма прибыли суда для эвакуации. Часть войск, уже откатывающихся от Сочи к Гаграм, погрузилась на них. Из 37 тыс. казаков эвакуировались 12 тыс. Остальные сдались. Правда, по советским данным, число пленных оказалось 40 тыс., но эта цифра явно завышена. Скорее всего для количества приплюсовали и беженцев.

Затем ликвидировали и Черноморскую республику. Ее лидеров вежливо пригласили в Сочи, выделили им лучшую гостиницу — «Гранд-Отель». А в соседнем здании разместился особый отдел. Те, кто был поумнее, сбежали в Грузию. Другие еще верили в возможность [449] сотрудничества с большевиками или хотя бы в то, что произойдет только смена вывески — мол, разогнав местное правительство, коммунисты объявят выборы в совдеп, куда население изберет тех же людей. Через день за ними приехали из Ростова чекисты... Ну а когда черноморские «зеленые» вздумали так же вольничать, как при Деникине, не признавая никаких властей, красные стали арестовывать семьи ушедших в горы и отправлять на север, конфискуя все имущество. И брать из каждого селения заложников-крестьян, предупреждая, что в случае ухода других они будут расстреляны.

90. Петр Николаевич Врангель

Когда Врангель принял командование Вооруженными силами Юга России, ему было 42 года. Выходец из петербургской интеллигенции, сын ученого-искусствоведа, он по образованию был инженером. Окончил Горный институт, а потом решил идти на военную службу. Участвовал в русско-японской войне, окончил Академию Генштаба. Мировую войну встретил командиром эскадрона. Потом командовал казачьим полком, Уссурийской дивизией, кавалерийским корпусом. В Белой гвардии выдвинулся в боях за освобождение Кубани и Ставрополья. О дальнейшем его боевом пути в 1918—1920 гг. уже рассказывалось.

Любопытно, что мать Врангеля всю гражданскую войну прожила в Петрограде. Под своей фамилией. В кампаниях террора арестовывали и расстреливали родственников куда менее значительных «контрреволюционеров», а ее каким-то чудом не заметили. Продавала вещи, для пропитания устроилась на советскую службу в городской музей. Голодала. Мерзла. Жила в «уплотненной» квартире с «пролетарским» хамьем, слушая звуки их попоек и нюхая запахи съестного. И терпя их постоянные издевательства — но просто как рядовая «буржуйка», а не мать белого военачальника. Увидев портреты ее сына, тупой председатель домкома лишь приказал «убрать генералов», обещая в случае невыполнения «отправить в чеку». Когда Врангель стал главнокомандующим, друзья ей помогли сменить место жительства, перебраться в беженское общежитие, где она прописалась как «вдова Веронелли». Но на службу продолжала ходить под своей фамилией — в рваном пальто, мужских сапогах с подвязанными веревкой подошвами. Смотрела на многочисленные плакаты, где ее сына изображали толстым бородатым стариком с эполетами и обрушивали на него все «остроумие» красной пропаганды... Лишь в конце октября, используя связи савинковцев, ее разыскали и через контрабандистов устроили побег в Финляндию.

В момент вступления в должность Врангель видел своей основной задачей не борьбу с красными, а то, как «с честью вывести армию из тяжелого положения». Да в общем-то никто из белых начальников в то время не думал о возможности активных действий. После полосы катастроф боеспособность армии многими ставилась под сомнение. Если добровольцы вывезли в Крым свои пулеметы и даже несколько орудий, то значительная часть донцов прибыла вообще безоружными. [450] Но это было не главное — поражения тяжело сказались на моральном состоянии войск. Опускались руки, исчезала вера в себя. Кто-то после пережитого «сорвался с нарезки», ударившись в разгул. Шаталась дисциплина. В городах, куда выплеснулись эвакуированные части, нередкими стали проявления стихийной разнузданности, пьянства и хулиганства. В сельской местности по «фронтовой привычке» были случаи грабежей.

Нужно отметить и то, что Врангель прибыл из Константинополя, где слухи о разложении армии ходили крайне преувеличенные, особенно под влиянием беженцев из Новороссийска, куда попало значительное число тыловиков, дезертиров и лиц, поспешивших выйти в отставку. Наконец, тяжелый моральный удар нанес ультиматум Великобритании, требующий «оставить неравную борьбу». Удастся ли удержать Крым — тоже было сомнительно. Дело в том, что полуостров только на карте выглядит неприступным, имея много уязвимых мест. Со стороны Тамани, на Перекопском перешейке, по Чонгарскому полуострову и Арабатской стрелке. Мелководный Сиваш — скорее болото, чем море, и часто бывает проходимым. Если покопаться в истории, то выяснится, что Крым брали все атакующие. Русские в XVIII веке — дважды. Красные и махновцы — весной 19-го. Трижды красные врывались в Крым и в 20-м — в январе, феврале, марте (заглянув вперед, можно добавить, что «с первой попытки» брали Крым и в Великую Отечественную — и немцы, и советские войска).

В качестве базы для возрождения Белого Движения полуостров был тоже неудобен. В отличие от Кубани, Дона, Сибири, где оно возникло, Крым имел ничтожные ресурсы. За счет беженцев, эвакуированных войск и учреждений его население выросло вдвое, достигнув миллиона человек — Крым едва мог прокормить такое количество. Тут не было коней для кавалерии. Значительную часть беженцев составляли женщины, дети, люди непризывного возраста — для формирования крупных контингентов местных людских ресурсов недоставало. В общем, сражаться в одиночку со всей Совдепией Крым не мог. Поэтому Врангелю первым делом пришлось думать, что же делать дальше. О мире с большевиками, разумеется, речи быть не могло. Но оставался еще вариант эвакуации, с помощью союзников перебросить армию на какой-то из еще действующих театров войны — в Польшу, Прибалтику, на Дальний Восток. Или обеспечить благоприятные условия размещения до лучших времен в одной из нейтральных стран — Болгарии, Сербии, добившись через союзников неприкосновенности тех солдат и беженцев, которые пожелают остаться в России...

Но долго раздумывать не пришлось. Дальнейший ход событий определялся сам собой. 4.04 Врангель принял командование, а уже через несколько дней поступили сведения, что красные готовят новый штурм Крыма. Для этого стягивалось большое количество артиллерии, авиации, четыре стрелковых и одна кавалерийская дивизии. В том числе сюда направлялись отборные войска — Латышская дивизия, после боев под Орлом и Курском выведенная в резерв и заново укомплектованная, а также 3-я стрелковая, в значительной мере состоявшая из «интернационалистов» — латышей, венгров и др. Соединения [451] были свежими, хорошо вооруженными, полнокровными (штатная численность красной дивизии в то время составляла 15 тыс. чел.).

У Врангеля было около 35 тыс., но реальную боевую силу, кроме пятитысячного корпуса Слащева, державшего перешейки, представлял лишь Добровольческий корпус. Его и пришлось двинуть на усиление обороны. 13.04 латыши на Перекопе опрокинули передовые части Слащева, заняли Турецкий вал и начали продвигаться на юг. 8-я кавдивизия переправилась на Чонгарском направлении. Части Слащева контратаковали. Им удалось остановить противника и повернуть его назад, но латыши, зацепившись за Турецкий вал, стояли прочно, подпитываемые войсками, подходящими к ним с тыла. Обе стороны несли большие потери. Подтягивались, вступая в бой, и части Добровольческого корпуса. Атака следовала за атакой. К вечеру красных все же выбили с Перекопа. На Чонгарском направлении большевиков встретила конница ген. Морозова и после жестокой рубки под Тюп-Джанкоем тоже изгнала прочь.

На следующий день, собрав слащевцев, корниловцев, марковцев, усилив их несколькими броневиками и отрядом конницы, Врангель нанес контрудар. Белые прорвали позиции большевиков, те начали отступать. Однако подошла 8-я кавдивизия, выбитая с Чонгара, и атакой восстановила положение. Снова перешли в наступление пехотные части красных, нацеливаясь на Перекоп. Но теперь их удалось остановить. Желая закрепить успех, Врангель решил осуществить фланговые удары, высадив два десанта.

800 чел. алексеевцев были направлены на кораблях в район Кирилловки — в 60 км восточнее Чонгара, а Дроздовская дивизия — к пос. Хорлы в 20 км западнее Перекопа. Операция не удалась. Силы оказались явно недостаточными. Оба десанта еще до высадки обнаружила красная авиация. 7 самолетов совершили налет на Кирилловку, бомбили десантников, потопили баржу с боеприпасами, а сторожевики, поддерживающие алексеевцев огнем, вынуждены были отойти в море. После чего на десант навалилась вся 46-я (Эстонская) дивизия. Лишь с большими потерями алексеевцам удалось прорваться к Геническу, откуда эвакуироваться под прикрытием корабельной артиллерии. Дроздовская дивизия после двухдневных тяжелых боев под Хорлами тоже пробилась к своим на Перекоп.

Тем не менее красный штурм Крыма был сорван. Советское командование поняло, что переоценило степень разложения белых и их внутренний разброд. Очередное наступление переносилось на май, чтобы перебросить сюда дополнительные контингенты и действовать наверняка. Пока же решили запереть Врангеля на полуострове. Строились линии заграждений, сосредоточивалось большое количество артиллерии, в том числе тяжелой, бронетехники.

Отражение штурма имело важное значение и для белых. Несмотря на понесенные потери, оно подняло общий дух — и армии, и тылов, и населения. Показало, что Крым по крайней мере в состоянии обороняться. К войскам возвращалась вера в себя. Начальники, неверно оценившие настроения подчиненных, теперь воочию увидели, что боеспособность сохранена. Быстро начали приносить плоды и [452] усилия Врангеля по наведению порядка. Жесткими мерами укреплялась дисциплина — вплоть до военно-полевых судов и расстрелов за грабежи и бесчинства. Нарушители снижались в должностях, разжаловались в рядовые. Упразднялось само название армии — Добровольческая, как несущее в себе элемент стихийности и партизанщины. Вместо него вводилось другое — Русская армия. Не меньший, а возможно, и больший эффект принесло решительное проведение новым главнокомандующим мероприятий по оздоровлению армейского быта, удовлетворению элементарных нужд солдат и офицеров. Войска стали оживать. Нарождался новый духовный подъем, менялся настрой. Врангель был прирожденным лидером и умел зажигать сердца своими выступлениями.

Улучшению обстановки немало способствовали шаги главнокомандующего по ликвидации клубков интриг, отравлявших крымскую атмосферу. Так, в Донском корпусе генералы Сидорин и Кельчевский продолжали мутить воду заявлениями, что «казаков предали» и что добровольцы, захватившие себе при эвакуации все корабли, — любимчики командования, которое держит донцов в черном теле. Настойчиво велся курс на раскол. Сидорин телеграфировал атаману Богаевскому, что решил «вывести Донскую армию из пределов Крыма и того подчинения, в котором она сейчас находится» и требовал его прибытия в Евпаторию «для принятия окончательного решения». Муссировались самые нелепые планы самостоятельно уйти на Дон. Газета «Донской вестник» нагнетала атмосферу. Писала:

«Какое нам дело до России?.. Дай бог нам снова вернуться на Дон, очистить его от коммунистической нечисти. Мы ощетинимся штыками и потребуем, чтобы нас оставили в покое».

Несмотря на опасения своего окружения о возможных осложнениях и конфликте с казачеством, Врангель отдал Сидорина, Кельчевского и редактора газеты сотника Дю Шайля под суд. Они были отставлены от должностей и высланы за границу. Командиром корпуса стал генерал Абрамов.

Был выслан и герцог С. Лейхтенбергский с сообщниками, интриговавший в пользу великого князя Николая Николаевича и пытавшийся создать «офицерскую фронду», в основном из флотской молодежи. Крымский епископ Вениамин, лидер крайне правых, хотя и стал протопресвитером армии и флота, но на сближение с ним Врангель не пошел и ясно дал понять, что в «светских делах» вольностей не потерпит. Спросив однажды у некоего бравого полковника, где тот служит, и получив ответ «состою в распоряжении епископа Вениамина», Врангель отдал его под суд как уклоняющегося от службы. Отказ получил Вениамин и на просьбу прицепить свой вагон к поезду главнокомандующего.

Быстро менялась и внешняя обстановка. Британия по-прежнему держала курс на соглашательство с большевиками. Но поскольку Совдепия, опьяненная успехами, встречных шагов делать не спешила и вела себя крайне агрессивно, англичане еще продолжали оказывать помощь Врангелю. Очень ценной стала присылка 12.04 угля. Смогли ожить белогвардейские корабли, стоявшие без топлива. Зато изменилась позиция Франции. Если зимой она поддерживала Ллойд-Джорджа в снятии экономической блокады Совдепии, а потом старалась [453] согласовывать свои взгляды с британскими, то теперь склонялась к недопустимости каких-либо переговоров с большевиками. Причин было несколько.

Во-первых, Франция в поисках континентальных союзников против Германии делала ставку на Польшу и Петлюру, а красные угрожали им.

Во-вторых, Париж справедливо опасался, что российских долгов Франция от большевиков не получит. Против соглашений с коммунистами выступали и США. Госсекретарь Лансинг заявил, что борьба против них является «правом и интересом, если только не долгом Соединенных Штатов Америки и других просвещенных наций земного шара...».

А на просторах России и Украины, где после побед коммунисты снова проявили свои нравы, разгорались восстания. Активизировалась Польша. Крым, выходящий из шока, больше не выглядел одиноким перегруженным плотом в готовом захлестнуть его красном море. Рождались новые надежды. Опять появилась возможность создания единого антибольшевистского фронта. И Врангель в приказах по армии говорил теперь о выходе из тяжелого положения «не только с честью, но и с победой» .

91. Дальневосточная Республика

От Байкала до Тихого океана в 1920 г. царила жуткая мешанина властей, правительств и анархии. И в этой неразберихе разыгрывалась грандиозная трагикомедия — создание Дальневосточной республики (ДВР). Следует подчеркнуть, что все, связанное с ДВР, коммунисты впоследствии предпочли укрыть завесой молчания, а свидетелей, принимавших активное участие в дальневосточных делах, в основном ликвидировали — и «чужих», и «своих». Однако полностью скрыть картину событий в обширном регионе, разумеется, оказалось невозможно, и кое-какие сведения до наших дней все же дошли, позволяя получить хотя бы общее представление о том, что там творилось.

Что же это за таинственная «республика»? Впервые решение о создании на Дальнем Востоке «независимого» и «демократического» государства было принято в ходе антиколчаковского восстания в январе 20 г. на переговорах, происходивших в Томске между представителями РВС 5-й красной армии (понятное дело, согласовывающими каждый шаг с Москвой), Сибревкома и иркутского Политцентра. Чем же руководствовались договаривающиеся стороны? Стремление некоммунистических сил к образованию парламентской республики, свободной от «диктатуры пролетариата», понятно. Согласно резолюции ЦК партии эсеров, создание на демократических началах ДВР позволяло сохранить восток России «как от хищнической оккупации японцев, так и от разрушительного хозяйничанья большевиков».

Но зачем требовалась ДВР большевикам, победоносно продвигающимся по Сибири? Причин было несколько. Если до Иркутска на Транссибирской магистрали располагались чешские войска, разложившиеся и готовые продать кого угодно, то за Байкалом стояли японцы. [454] Столкновение с ними красным ничего хорошего не сулило. Память о русско-японской войне была еще слишком свежа, чтобы пренебречь таким противником. Оставить все как есть и не лезть туда? Но где гарантия, что самим японцам не вздумается двинуть войска западнее? Иное дело, если отделить себя от оккупантов «буфером» демократического вида, наступать на который им будет вроде бы и незачем. К тому же под защитой японцев могли окрепнуть и поднакопить силы белогвардейцы — что опять же грозило как минимум образованием на Дальнем Востоке нового государства, действительно независимого от коммунистов, в то время как ДВР они изначально не собирались выпускать из-под своего влияния.

Имелись и другие причины. Зимой 1919/20 г. Красная армия совершила огромный рывок на восток. Но захваченную ею территорию советской власти еще предстояло «переварить». В результате войны состояние Западной Сибири оказалось ужасным. И колчаковский транспорт, и колчаковское снабжение были разрушены. Эпидемия тифа приняла невиданный размах: в бараках «благополучного» Челябинска лежали 5 тыс. больных, а «неблагополучного» Новониколаевска — 70 тыс. Вымирали целые деревни, расположенные вблизи дорог и зараженные проходящими войсками. А ведь в ближайшем будущем Сибири предстояло познакомиться еще и с продразверсткой, ЧК и прочими прелестями. Если при Колчаке по тайге вовсю гуляла партизанщина, то могли ли большевики надеяться, что в ответ на их политику Сибирь не ответит тем же? Для подавления крестьянских выступлений, как и в Центральной России, требовалась полная оккупация края, а у коммунистов в Сибири находилась одна лишь 5-я армия, хоть и многочисленная, но и территорию прикрывающая огромную. И надо было еще с Западной Сибирью справиться, прежде чем соваться на восток. Мощная опора за Байкалом у красных имелась — только опора опять на партизанщину, которые еще неизвестно, когда и куда повернут ружья. В общем, можно прийти к выводу, что для установления советской власти во всей Сибири и на Дальнем Востоке у коммунистов зимой 1919/20 г. просто не хватало сил. А с образованием ДВР эта проблема решалась. Земли, лежащие за Байкалом, оставлялись как бы про запас. Как плод на ветке. Никуда не денется, придет время — и упадет в корзину.

Решение о ДВР открывало и широкие перспективы для переговоров с Западом. Как уже говорилось, политика Антанты в начале 20-го стала меняться в сторону торговли с Россией и «мирного решения» русского вопроса. В сибирской кутерьме иностранцы откровенно увязли и запутались. Им теперь предстояло как-то выбраться из неопределенного положения, в котором они очутились, — военные и дипломатические миссии, неизвестно при ком аккредитованные, войсковые части, непонятно какие функции выполняющие. Теперь союзникам предоставлялся «красивый» выход из игры с сохранением своего политического реноме. Прошлые усилия и затраты как-то оправдывались победой «демократии» в обширном восточном регионе России. И в результате переговоров, закулисно начатых еще при Колчаке, а продолженных после падения его власти, было принято решение, [455] устраивающее всех, — о выводе иностранных контингентов (тем более что чехословаки нацелились домой без всяких решений).

Запад, прежде ратовавший за «права человека», формально удовлетворился созданием «суверенного парламентского государства». Эсеры, через которых в основном и велись переговоры, по своему обыкновению не особо задумывались о последствиях (в первую очередь — для самих себя), их, как детей, радовал сам факт ухода «интервентов». Ну а большевики лишались соглядатаев, стесняющих их действия своим надзором.

Правда, США, не очень доверявшие сибирской политической конъюнктуре, предусмотрительно развязали руки японцам. 30.01.20 госдепартамент вручил послу Японии в Вашингтоне меморандум, где говорилось:

«Американское правительство не будет иметь никаких возражений, если у Японии возникнет решение продолжать одностороннее размещение своих войск в Сибири, или послать подкрепление в случае необходимости, или продолжать оказывать помощь в операциях Транссибирской или Китайской Восточной железнодорожных магистралей».

Хоть японцы и выступали конкурентами США в Тихом океане, на данном этапе американцы предпочли иметь соседями этих конкурентов, а не большевиков.

Итак, идея образования ДВР оказалась выгодной для всех сторон, и в первую очередь для коммунистов, заведомо планирующих марионеточный характер нового образования. Но... еще одна особенность ДВР заключается в том, что в «завершенном» виде она почти не существовала. Всю свою короткую историю она организовывалась, как тот легендарный город, который должен погибнуть, едва будет достроен до конца.

Республика находилась еще в задумках, а у нее уже нашлось множество соперников и противников. 31.01 произошел переворот во Владивостоке, в результате которого к власти пришла Земская управа — коалиционное правительство из эсеров, меньшевиков, земцев и коммунистов. Колчаковские войска, расположенные в Приморье, перешли на сторону новой власти. Нашлась и другая вооруженная сила — партизанские соединения Лазо, двинувшиеся в это время на Владивосток. Правда, новоявленные «союзники», бывшие колчаковцы и партизаны, смотрели друг на дружку косо, но присутствие японцев заставляло их держать нейтралитет. Да и вообще японцы не позволяли значительным силам партизан скапливаться во Владивостоке — их главные контингента оставались в Спасске и Имане (Дальнереченск). Владивостокское правительство было вовсе не против создания демократической «буферной» власти, но считало таковой властью себя; правительств, придуманных где-то еще, знать не желало. Причем местные большевики, вошедшие в органы приморской власти, придерживались той же точки зрения. «Левая», т. е. партизанская часть коммунистов была бы не прочь похерить всякие коалиции и попросту вырезать «буржуев», однако в местном партийном руководстве они оказались в меньшинстве, обстановка складывалась не в их пользу. К тому же — японцы...

Партизаны заняли также Хабаровск, Благовещенск и другие города Приамурья, где образовались свои областные «правительства», [456] ревкомы, военно-революционные штабы. Владивостокцев они считали «соглашателями» и, естественно, не признавали. Не признавали и непонятной им ДВР. Просто били тех, кого сами считали своими врагами, и объявляли на занятой территории «советскую власть». Которую строили по своему разумению — вроде совдепов 17—18-го годов.

Наконец, в Чите сидел атаман Семенов, тоже получивший от Колчака «всю полноту военной и гражданской власти на Российской восточной окраине». В начале 20 г. ему пришлось туго, на него навалились с двух сторон. Партизаны Восточно-Забайкальского фронта под командованием Журавлева практически контролировали треугольник между Шилкой, Аргунью и Маньчжурской веткой КВЖД. А с победой большевиков в Иркутске усилился и натиск с запада силами тамошней Восточно-Сибирской советской армии. В руках Семенова оставался юго-восток нынешней Читинской области и часть Бурятии. Возможно, его тогда же и раздавили бы, но в феврале он получил сильное подкрепление — в Забайкалье пришли каппелевцы. С. Н. Войцеховский после попытки взять Иркутск вывел основное их ядро на Верхнеудинск (Улан-Удэ). Отдельно от него, севернее, пробилась за Байкал группа ген. Сукина из оренбургских казаков и сибирских пехотных частей, также принявших имя каппелевцев. Эти войска объединились с семеновскими и были переформированы. Прежние части атамана сводились в 1-й корпус, а каппелевцы — во 2-й и 3-й корпуса Российской восточной окраины. Командующим всей армией стал Войцеховский при главном командовании Семенова. Характеризуя свои цели, Войцеховский выпустил обращение «К населению Забайкалья»:

«В середине февраля в Забайкалье пришли войска, почти два года боровшиеся с большевиками на Волге, Урале и в Сибири. Это рабочие Ижевского и Боткинского заводов, казаки и крестьяне Поволжья, Урала и различных местностей Сибири — Народная армия, поднявшая восстание против советской власти за Учредительное Собрание два года тому назад. За нами с запада к Забайкалью продвигаются советские войска, которые несут с собой коммунизм, комитеты бедноты и гонения на веру в Иисуса Христа. Где утвердилась советская власть, там в каждой деревне небольшая кучка бездельников, образовав комитеты бедноты, получает право отнимать у каждого все, что им захочется. Большевики отвергают Бога — и, заменив Божью любовь ненавистью, вы будете беспощадно истреблять друг друга. Большевики несут к вам заветы ненависти к Христу, новое красное евангелие, изданное в Петрограде коммунистами в 1918 г. В каждой местности, где утверждается советская власть, большевики прежде всего отнимают у крестьян хлеб, производят мобилизацию и гонят в бой ваших сыновей.

К западу от Байкала, в Советской России и Сибири, все время не прекращаются восстания среди крестьян против советской власти, против коммуны из-за хлеба. Спросите наших солдат, и они расскажут вам, что заставило их идти плохо одетыми в суровое зимнее время почти без продовольствия много тысяч верст через всю Сибирь за Байкал, чтобы только не оставаться под властью коммунистов. Я, как командующий войсками в Забайкалье, заявляю вам: противобольшевистская [457] Народная армия, пришедшая в Забайкалье с запада, имеет своей задачей не допустить большевиков в Забайкалье, защитить здесь законность и порядок; жизнь и имущество граждан должны быть неприкосновенны и священны...»

Выражалось требование к повстанцам сложить оружие с гарантией жизни и свободы, а также того, что они не будут мобилизованы. Объяснялось, что прекращение военных действий в интересах самого населения. Объявлялся съезд представителей крестьян, казаков и бурят для выборов Законодательного собрания. Говорилось, что «власть и наша армия имеют своей главной задачей защиту интересов крестьянства и казачества, как главной массы населения, и установление твердого порядка, чтобы обеспечить населению свободную жизнь и мирный труд». Вряд ли это обращение могло угомонить разбушевавшуюся стихию. Но каппелевцы были отборными войсками, прошедшими огонь и воду, и первые попытки красных ликвидировать «читинскую пробку» они отбили.

Хотя теоретически создание «демократической» ДВР сулило коммунистам сплошные выгоды, но как только дошло до дела, посыпались проблемы. Изначально, в переговорах с некоммунистическими партиями, предполагалось столицей ДВР сделать Иркутск. Однако в Иркутске установилась советская власть, и большевикам стало жалко отдавать его «демократии». Они принялись мелочно торговаться из-за границ — мол, установить их лучше по Байкалу. До Байкала — РСФСР, а за Байкалом — ДВР. Только за Байкалом располагался Семенов и уходить никуда не собирался. Стали высказывать недоверие и эсеры с меньшевиками, в январе горячо поддержавшие идею парламентской республики. Поведение «партнеров» начало смущать их. Ведь демократическое правительство, казалось, уже было создано — иркутский Политцентр, но большевики почему-то проигнорировали коалицию с ним и разогнали. И в дальнейших шагах по созданию ДВР взяли за правило односторонне диктовать свою волю. Социалистические партии стали осторожнее. Начали вырабатывать политические условия, на которых их партии готовы войти в коалиционное руководство республики. Реакция на это Ленина была весьма своеобразной. 9.03.20 он телеграфировал председателю РВС 5-й армии (практически властителю Сибири) Смирнову:

«Никаких условий с эсерами и меньшевиками: либо подчинятся нам без всяких условий, либо будут арестованы».

В общем, не пойдешь в правительство — посадим.

Но что появилось заранее у республики, еще не имеющей ни правительства, ни территории, — это армия. Ее ядром стала Восточно-Сибирская советская армия, сформированная иркутским ВРК для отражения каппелевцев. Она состояла из партизан, повстанческих и рабочих дружин, а также бывших колчаковских частей, перешедших в ходе восстания на сторону Политцентра. Подпираемая с тыла 5-й красной армией, хорошо снабжаемая за счет трофеев вооружением, усиленная командным составом, Восточно-Сибирская армия в начале марта потеснила семеновцев, заняв Прибайкалье (в тогдашнем значении — часть Бурятии) с г. Верхнеудинском (Улан-Удэ). Этот заштатный в то время городишко и решили сделать столицей ДВР. Тут [458] была образована Временная земская власть Прибайкалья, состоящая в основном из эсеров и меньшевиков, но с вооруженными силами в руках коммунистов. 11 марта Восточно-Сибирскую армию переименовали в Народно-революционную (НРА). Этот день потом объявили в ДВР праздником, Днем НРА. Первым ее главкомом стал Г. X. Эйхе. А желание других партий быть представленными в военном совете «своей» армии большевики сразу же решительно отвергли.

Больше всех коммунистическим планам создания «дальневосточного буфера» подгадили приамурские партизаны. Публика это была «еще та». Если сибирские и забайкальские партизаны все-таки состояли из крестьянской вольницы, сохранявшей какие-то свои, крестьянские интересы, то в Приамурье кого только не набралось! И красногвардейцы 18-го, и портовая чернь, и дезертиры 19-го, и сахалинская каторга, весь цвет уголовщины, оказавшийся в Сибири к моменту революции. Конечно, значительную часть партизан составляли и крестьяне. Но в здешних краях они тоже отличались от российских или сибирских. Согласно переселенческой политике царского правительства, земли на Дальнем Востоке предоставлялись крестьянам из густонаселенных губерний России и Украины. Одни приехали давно — вложив массу труда, корчевали тайгу, обзавелись хорошими хозяйствами. Основная же масса переселенцев прибыла сюда после столыпинских реформ, в предвоенные годы, и создать своей прочной хозяйственной базы не успела. Места-то были богатые, но давалось это богатство нелегко. Поэтому так просто эти крестьяне после революции ринулись в бандитизм, им казалось справедливым отобрать землю и имущество у старых поселенцев, «кулаков» и казаков.

К 20-му году весь этот сброд окончательно одичал и озверел в тайге, превратившись в толпы насильников и убийц, достигавшие многих тысяч «бойцов». Правда, в отличие от стихийных сибирских и забайкальских формирований, в Приамурье изначально, еще с 18-го, осуществлялось партийное руководство, и здешние соединения подчинялись областным и районным штабам, но их партийность и управляемость были весьма условными. Царил тот же «большевизм», к которому уголовники охотно примыкали в начале революции. В период крушения колчаковской власти одна орда партизан под руководством Лазо двинулась на Владивосток, вторая — в низовья Амура. Возглавлял ее Я. И. Тряпицын и член Хабаровского Военно-революционного штаба Н. П. Лебедева-Кияшко (ранее была у Лазо начальником штаба и заместителем по работе с уголовниками). Их поход сопровождался поголовным истреблением сельской интеллигенции «за ее пассивность в революции», а заодно всех, кто имел «городской» вид. Целые части и подразделения колчаковцев, сдающиеся партизанам или пытающиеся перейти на их сторону, полностью расстреливались.

В феврале части Тряпицына заняли Николаевск-на-Амуре, где провозгласили образование Дальневосточной Советской республики в составе низовьев Амура, Сахалина, Охотска и Камчатки. Партизанские войска переименовали в Красную армию Николаевского округа, командование которой объявило о борьбе на два фронта — против ДВР и японцев. Сам Тряпицын назначил себя диктатором. Всю «буржуазию» [459] заключили в тюрьму, причислив к ней и мелких рыбаков, и рядовых обывателей. Начались расстрелы и погромы. В Николаевске (как и в других городах Дальнего Востока) была большая иностранная колония, на 15 тыс. жителей — 2,5 тыс. иностранцев, в основном японцев. Русские бежали к ним под защиту, и те не выдавали их партизанам. Тряпицын стал терроризировать и иностранцев. Возмущенный творимыми безобразиями, против него 12.03 выступил небольшой японский отряд. Японцы рассчитывали, что их поддержит и городское население, но ошиблись. Запуганные жители забились по домам. А партизаны в ходе боя не только поголовно уничтожили японцев, но и вырезали целые семьи, грабили жилые кварталы и «попутно» перебили всех арестованных, содержавшихся в тюрьме. Тут уж Япония не выдержала и рассвирепела по-настоящему. Высадила дополнительные десанты для защиты своих граждан в Приморье и открыла против партизан боевые действия. В ночь с 4 на 5 апреля разоружили и разогнали части Лазо во Владивостоке, арестовав командование. Атаковали и вышвырнули их из Спасска.

К этому времени образование ДВР вступило в новую фазу. Эсеро-меньшевистскую Временную земскую власть Прибайкалья постепенно «затерли» точно так же, как иркутский Политцентр. Ликвидировали под предлогом реорганизации узкой, областной власти в общерегиональную. 6.04 в Верхнеудинске была принята Декларация независимости ДВР, границы которой объявлялись от Байкала до Тихого океана. Здесь же начало формироваться временное правительство республики — сперва вообще из одних коммунистов. Но таким образом терялась сама идея «буфера», и зарвавшиеся коммунисты сдали назад, уговаривая эсеров с меньшевиками принять несколько второстепенных портфелей. Те долго отнекивались, протестуя против поведения своих партнеров. К тому же коммунисты опять хитрили насчет границ: хотя власть ДВР вроде распространялась на всю восточную окраину, из ее юрисдикции выпала Якутия — поскольку раньше она относилась к Иркутской губернии, то и сейчас ее приплюсовали к Совдепии. Наконец «демократов» все же уломали на коалицию, в результате чего создание правительства растянулось до мая. Председателем его стал коммунист А. М. Краснощеков.

Правда, все эти согласования носили скорее характер формальной игры. Потому что во всех важнейших вопросах политику определяло командование НРА (зависящее, в свою очередь, от командования 5-й армии, получавшего указания из Москвы). На любых совещаниях после выступлений ведомственных или правительственных работников председатель спрашивал мнение представителя НРА, которое и клалось в основу решения. Не забыли в ДВР создать и Гос-политохрану (ГПО) — филиал Ч К. Даже сотрудников для работы в ней присылали от Дзержинского. Ну а партия осталась вообще без разделения, одна, РКП(б), что в России, что в новой республике. Только для руководства местными делами в марте 20 г. было создано Даль-бюро ЦК РКП(б), принявшееся сглаживать противоречия между парторганизациями Забайкалья, Приамурья, Приморья и т. д., подгоняя их к единому «знаменателю».

Параллельно с провозглашением власти ДВР до Тихого океана ее [460] Народно-революционная армия тоже расширила свой состав, включив в него скопом все партизанские фронты, армии и дивизии, действующие восточнее Байкала. В том числе стали «народоармейцами» и приамурские партизаны, предпочитающие собственную «советскую власть» какой-то там ДВР. Над ними в поте лица трудилось партийное Дальбюро, стараясь ввести в русло общей политики. Ну а японцы, не особо разбираясь, как теперь называются те же самые партизаны, продолжали их бить, и бить крепко. Выбили вон из Хабаровска. Большевистское командование пыталось сопротивляться, построить регулярный фронт — благо сил хватало. Однако 2 мая этот фронт развалился. Один японский батальон разогнал 10-тысячную партизанскую армию. «Народармейцев» охватила паника. Бросая артиллерию, винтовки, обозы, они дрались между собой за паровозы и пароходы, чтобы бежать за Амур. Туда же удирали советские и партийные учреждения, штабы и ревкомы. Разгром партизан от Владивостока до Хабаровска был полным.

На Нижнем Амуре «диктатор» Тряпицын, когда против него развернулось наступление, приказал уничтожить всех, кто не пожелает с ним отступить, в первую очередь японцев. За несколько дней было истреблено почти все население Николаевска, а город предан огню. 22.05, когда подошли японские войска, они застали на месте Николаевска-на-Амуре лишь обгорелые стены нескольких каменных домов. Это послужило поводом для оккупации Японией Северного Сахалина и дальнейших акций против партизан. Впрочем, не желая распылять силы, оккупанты не углублялись в русскую территорию. Но все узловые пункты занимали своими гарнизонами. Интересно, что в 20-е годы советская история партии пыталась свалить ответственность за «николаевскую баню» на японцев, подтасовывая к «зверствам интервентов».

Между государственными образованиями Дальнего Востока отношения в это время устанавливались самые запутанные. Под влиянием каппелевцев началась постепенная демократизация семеновского режима. Да, в общем-то, атаман со своими подручными уже и не мог позволить себе прежних «художеств» — раньше он творил, что хотел, обретаясь в глубоком тылу, за спиной Колчака. А теперь противники давили на него со всех сторон, и приходилось считаться с подвластным населением. Тем не менее репутация Семенова была серьезно подмочена прошлыми выходками. Войцеховского положение в Чите не удовлетворяло, и он через своих представителей повел переговоры с владивостокским коалиционным правительством, считая его для каппелевцев более приемлемым. Переговоры получили огласку. И, поскольку в них участвовали и коммунисты, входившие в состав владивостокской власти, разразился скандал. В конце апреля Войцеховский вынужден был уйти с поста командующего. Армию принял ген. Вержбицкий.

А владивостокские коммунисты, когда японцы обрушились на партизан, попрятались, готовились бежать или уйти в подполье. Но потом увидели, что никто их уничтожать не собирается и что гнев оккупантов направлен только против «народармейцев». Тогда они как ни в чем не бывало продолжили деятельность в правительстве. [461]

При руководящем участии П. М. Никифорова (председателя Дальневосточного крайкома РКП(б) и члена Дальбюро ЦК) летом здесь прошли всеобщие выборы в Народное собрание Дальнего Востока и расширена правительственная коалиция — теперь она включала и буржуазию. Причем большевики во главе с Никифоровым считали это крупным успехом, шагом к созданию «национального противояпонского фронта». Признание Верхнеудинского правительства они считали для себя невозможным и повели летом переговоры с... Семеновым, который представлялся им более приемлемым партнером для коалиции, чем ДВР.

Ну а на ДВР сыпались неудачи. Из Приморья «народармейцев» выкинули японцы, две попытки выбить семеновцев и каппелевцев из Читы тоже кончились поражениями. Тогда ДВР сменила политику на «миролюбивую». Тряпицына, Лебедеву-Кияшко и других главных виновников приамурских бесчинств быстренько расстреляли и вступили в переговоры с японцами об их выводе из Забайкалья. При этом гарантировалось прекращение военных действий в данном регионе, свободные выборы в Учредительное Собрание, которое изберет народную власть, приемлемую для всех сторон. Японцев такой вариант вполне устраивал. Торчать в забайкальских степях им не было никакого смысла. Территорию приходилось прикрывать огромную и неспокойную, связь с ней осуществлялась через Китай, полный собственных проблем, а ни малейших выгод они здесь не имели — иное дело под шумок русской смуты зацепиться в компактном, богатом и близком к метрополии Приморье. И 15.07 было заключено соответствующее соглашение. С 25.07 японские войска стали уходить с территории Забайкалья.

92. Польский фронт

Весной 1920 г. большевики снова чувствовали себя полными победителями. Все главные противники были разгромлены. Оставалась лишь горстка петлюровцев в районе Каменец-Подольска, несколько тысяч каппелевцев и семеновцев под Читой да армия Врангеля в Крыму. Но эти остатки антибольшевистских войск уже не принимались в серьезный расчет. Требовалось только собрать достаточно сил, чтобы разделаться с ними. Не сегодня, так завтра — какая разница? Тем более коммунисты склонны были верить самым преувеличенным слухам о внутренних раздорах в белом лагере — ведь это отвечало их теориям классового антагонизма и звериной сущности империалистов.

Основные очаги сопротивления пали, и Совдепия, как и прежде, взялась за строительство нового общества по ленинским планам « государства-машины». Какого-либо отхода от политики военного коммунизма в связи с победой ничуть не предусматривалось. 12.10.19 Ленин говорил:

«У нас борьба первой ступени перехода к коммунизму с крестьянскими и капиталистическими попытками отстоять (или возродить) товарное производство».

И методы остались те же. Текст плаката тех времен гласил: «Железной рукой загоним человечество к счастью!» [462] А Бухарин, теоретик партии, разъяснял: «Принуждение... не ограничивается рамками прежде господствующих классов и близких к ним группировок. Оно в первый период — в других формах — переносится и на самих трудящихся, и на сам правящий класс».

Появилось и кое-что новое. Практика «военного коммунизма» приобретала больший размах. Войска, высвободившиеся после разгрома белых и надеявшиеся разойтись по домам, начали переводить на положение «трудовых армий». Под первую очередь такой реорганизации попали 8-я армия на Северном Кавказе, 3-я Туркестанская дивизия в Семиречье, некоторые соединения на севере. Ремонт и прокладка дорог, а главным образом лесоповал. Назревало снятие экономической блокады, и Совдепия рассчитывала поправить дела за счет экспорта леса. Работа, конечно, бесплатная, за «паек», с сохранением командной системы управления и армейской дисциплиной. Как видим, уже тогда коммунисты решили, что для построения социализма не обойтись без рабского труда и крупных подневольных контингентов рабочей силы. И первым прототипом гулаговской экономики стала эксплуатация красноармейцев.

Кое в чем советская власть сделала и послабления. Например, рядовое казачество из разряда «реакции» все-таки перевели в разряд «трудящихся». Во время прихода красных на Дон, Кубань и Терек массовый геноцид больше не повторился. И разрешили всякие мелочи, вроде ношения лампасов. Зато самих казаков, и сидевших по станицам, и пленных, постарались быстренько подгрести мобилизациями в армию и направить подальше от дома. Были и вообще удивительные акты: 17.01.20 вышел декрет, отменяющий расстрелы! А 18.03.20 — постановление ВЦИК, лишающее ЧК права на внесудебные репрессии! Что же это случилось с большевиками? Да ничего. Сравните даты — постановление Верховного совета Антанты о разрешении товарообмена с Россией было принято 16.01.20. Акция имела чисто пропагандистский характер, рассчитанный на внешний эффект. Большевики помогали западным соглашателям сделать дальнейшие шаги в том же направлении, которым препятствовала кровавая слава Совдепии. С практической же точки зрения никакого значения это не имело, расстреливали не меньше, чем ранее. Накануне публикации «гуманных актов» ЧК произвела массовые «чистки» своих тюрем, перебив накопившихся в них «контрреволюционеров». К тому же декреты имели кучу оговорок — они не касались прифронтовой полосы и действовали «при условии прекращения Антантой помощи белогвардейцам». Да и проводить в жизнь эти решения, похоже, никто не собирался. Первое время еще стеснялись, вывозили обреченных в города, относящиеся к прифронтовой полосе, или объявляли о самоубийствах. А потом и вовсе начхали на формальности...

Как только рухнул щит деникинских армий, пришел черед и «суверенных государств», два года прикрытых им и считавших своим долгом всячески напакостить белогвардейцам. Чтобы соблюсти международный декорум, был разработан четкий сценарий, который коммунисты уже опробовали при вторжениях в Прибалтику и завоевании Хивы. Операцией руководили Киров и Орджоникидзе. 11-я армия сосредоточилась в районе Дербента. 27 апреля в Баку вспыхнуло «вооруженное [463] восстание». Чье, какими силами — история умалчивает. Главное, что оно провозгласило «правительство», которое, естественно, обратилось за помощью к РСФСР. Той же ночью отряд из 4 бронепоездов с десантом на всех парах рванулся в Азербайджан. Перед рекой Самур, станциями Ялама, Худат делались остановки. Высаженные десантники, обойдя станции, резали телефонные и телеграфные провода. Бронепоезда неслись нежданными, и уже в 4 часа 28.04 ворвались в Баку, где о войне еще никто не подозревал. А следом шли эшелоны с пехотой. В результате однодневного «блицкрига» Азербайджан стал советским.

Красные войска потекли к границам Грузии и Армении. Попутно прихлопнули «Ленкоранскую республику» русских крестьян-староверов. Тут большевики серьезно напортили сами себе — они настолько обнаглели, что вторглись в Персию. Высадились в порту Энзели на южном берегу Каспия и двинулись в глубь страны, на Решт, намереваясь раздуть в Персии «пожар революции». Стоявшие здесь английские войска бежали без боя, хотя численно намного превосходили красных. Могли бы оказать сопротивление эвакуированные сюда белогвардейцы, но они были разоружены и тоже отступали вместе с британцами. В Баку коммунисты созвали Конгресс народов Востока, на который насобирали деятелей самого различного толка — социалистического, национального, панисламистского, пантюркистского, вроде бывшего премьера Турции Энвера, лишь бы были «антиимпериалистическими» и соглашались сотрудничать с советской властью... К этому времени Ллойд-Джордж уже очень близко склонил британские правительственные и парламентские круги к полному признанию Совдепии, доказывая выгоды торговли с ней и ее безобидность для мирового сообщества. Теперь же Англия резко насторожилась. Ее мало занимал какой-то там Крым, но большевики лезли в зоны традиционных «британских интересов», создавали угрозу взрывоопасной ситуации на Востоке, оказались в нежелательной близости от Индии. И дальнейшие шаги навстречу Москве Лондон затормозил.

На Украине красные тоже чувствовали себя абсолютными победителями. Польский фронт сохранял пассивность с редкими перестрелками и стычками, когда какому-нибудь поднапившемуся поручику ударяла в голову шляхетская удаль и он бросался со своим эскадроном штурмовать соседнюю деревню. Евреи прифронтовых местечек вовсю подрабатывали контрабандой, при случае переправляли за плату и беженцев. Повстанческие соединения, разрушившие тыл Добровольческой армии, были благополучно разоружены. Лидеров или арестовывали, или переманивали к себе на службу, благоразумно отсылая подальше от родных краев. Начали интенсивно разоружать крестьян. Как это происходило, рассказывает в своих мемуарах советский генерал Григоренко. В село приезжал отряд, брал наугад 7 заложников и давал 24 часа для сдачи оружия. Через сутки шли с повальным обыском. Найдя где-нибудь обрез (возможно, подброшенный нарочно), заложников расстреливали, отбирали новую семерку и давали еще 24 часа. Григоренко пишет, что чекист, руководивший у них операцией, ни в одном селе не расстреливал меньше трех партий. Плюс навалилась продразверстка. 19-й год, когда Украина [464] была под белыми, посчитали в качестве «недоимки», и теперь усиленно выколачивали из крестьян «долги».

И Украина опять заполыхала восстаниями. Снова против красных загуляли отряды различных атаманов. В Тульчине — Лыхо, в Звенигороде — Грызло, под Житомиром — Мордалевич, у Казатина — Маруся Соколовская, возле Винницы — Волынец, у Литина — Шепель, возле Умани — Гулый, в Христиновке — Полищук, под Балтой — Заболотный. Ну а на Екатеринославщине, понятное дело, Махно. Пленные галицийские стрелки содержались в лагерях под Винницей. В середине апреля они взбунтовались. Точную причину мне ни в одном источнике найти не удалось, но уж наверняка восстали не от хорошей жизни. Подавить их оказалось посложнее, чем крестьянские выступления, — все же это были опытные солдаты, в большинстве прошедшие выучку австрийской армии и мировой войны. Наоборот, восстание галицийцев активизировало местные бунты, с ним связывались украинские атаманы.

Чтобы погасить новый очаг пожара в тылу, направлялись части 14-й армии, фронтовые резервы. Момент для Польши сложился исключительно благоприятный. Не пожелавшая объединить усилия с Деникиным, она 21 апреля заключила договор с Петлюрой, согласно которому утверждалась граница 1772 года. За Польшей оставалась Волынь (ранее входившая в число спорных областей). Петлюра также отказывался от прежнего союза с Галицией, признавая ее польской территорией. В военных операциях против советской власти украинские войска должны были действовать по указаниям польского главного командования, которое обязалось снабжать их оружием и экипировкой. К союзу примкнул и командующий «Повстанческой армией» атаман Тютюнник, прежде действовавший самостоятельно, а теперь признавший над собой главенство Петлюры, присвоившего ему чин генерал-хорунжего. Находящийся в эмиграции Петрушевич, президент поглощенной Пилсудским Западно-Украинской Народной республики, заявил, что галицийцы не должны вмешиваться в драку поляков с большевиками. И галицийские части отошли с фронта.

25.04 польско-украинские войска перешли в наступление. Всего против Совдепии у Пилсудского было около 200 тыс. штыков и сабель. Из них на Украину он двинул около 60 тыс. На других участках активных действий не предпринималось. В Белоруссии фронт остался по Березине — идти на «русские» земли в планы поляков не входило. К тому же польские военачальники воевали по планам классической стратегии, не допускающей одновременного наступления «во все стороны», как это приходилось делать белым генералам. На белорусско-литовских участках лишь укреплялась оборона.

Действия на Украине сразу взломали красный фронт. На ударных направлениях наступали познанские стрелки — части из поляков, прежде служивших в немецкой армии. Другими отборными войсками были «галлерчики» — дивизии, сформированные во Франции из пленных. На вспомогательных направлениях оперировали петлюровцы, соединения из русской и австрийской частей Польши. Противостояли им 12-я и 14-я армии красных численностью 65 тыс. чел. Подвергшись удару, с разрушенным восстаниями тылом, они в панике побежали, [465] почти не принимая боя. Всего за 10 дней с начала операции поляки продвинулись на 200 км и более. 6 мая части их 3-й армии, нанеся тяжелое поражение 7-й советской дивизии, заняли Киев. Выбив красных из Дарницы, они захватили небольшой плацдарм на левом берегу Днепра. На Днепре поляки и остановились. По тем же классическим военным правилам следовало закрепить занятую территорию, подтянуть тылы. Да и вообще решить вопрос о дальнейших действиях с точки зрения варшавской политики. На южном фланге наступала конница Тютюнника, заняв г. Балту, а затем соединившись с галицийским кавалерийским полком Шепаровича, она взяла г. Вознесенск, угрожая Одессе и Николаеву. А судьба галицийских повстанцев, которые соединились не с тютюнниковцами, а с поляками, была иной. Они просто поменяли один плен на другой. Сторонники независимой Западной Украины были Пилсудскому не нужны, поэтому их разоружили и вывезли в лагеря под Гданьском.

В связи с советско-польской войной любопытна история с «нотой Керзона». В советской литературе часто отмечалось, что империалисты 12.07.20 этим актом дипломатического вмешательства пытались спасти Польшу от разгрома и лишить Красную армию заслуженных побед. При этом чаще всего умалчивалось, что «нот Керзона» было несколько. Переменив русскую политику от антибольшевистской на «миротворческую», Британия обращалась с предложениями о прекращении гражданской войны 1.04, 11.04, 17.04. Поскольку красные находились на гребне побед, они отвечали общими миролюбивыми фразами и форсировали военные операции, надеясь вот-вот покончить с последними очагами белого сопротивления. А следующей была нота не от 12.07, на которую любили ссылаться советские историки, а от 4 мая, когда польские войска подходили к Киеву.

Лорд Керзон, обещая посредничество Англии, предлагал следующие условия мира: граница России и Польши устанавливается по так называемой «линии Керзона» (она не очень отличалась от польско-советской границы, установленной после Великой Отечественной войны); Советская Россия прекращает наступление на Кавказе. Грузия и Армения остаются суверенными государствами; Советская Россия прекращает войну против Врангеля. Вопрос о Крыме решается путем переговоров с Врангелем, вплоть до почетной сдачи Крыма, свободного выезда всех желающих за границу и не преследования остающихся.

И большевики немедленно ответили согласием. Еще бы не ответить, если Польша громит их в пух и прах! А если на Москву двинется? Ну а насчет переговоров с Врангелем Чичерин предложил хитрый «дипломатический» ход — поставить условием переговоров участие в них английского офицера. На такое, считал он, сам Врангель никогда не согласится. (Тут Чичерин, конечно, перестраховался, Врангель в любом случае вести переговоры с большевиками не стал бы). Сразу в день получения по радио ноты Керзона Чичерин писал Ленину:

«Пойти на амнистию Врангелю и на приостановление дальнейшего продвижения на Кавказе, где мы все ценное уже захватили, можно не медлить ни минуты. Предложение вести непосредственные переговоры с Врангелем при участии английского офицера покоробит всякого истинного [466] белогвардейца».

Итак, если в публичных речах коммунистические лидеры клеймили белогвардейцев лакеями Антанты, то на самом деле они знали, что это далеко не так. И что предложение (высказанное большевиками!) решать русские вопросы «непосредственными» переговорами при участии англичан прозвучит оскорбительно для них. Настолько хорошо знали, что делали на это ставку в политической игре. В тот же день, 4.05.20 Ленин писал Троцкому «По-моему, Чичерин прав, тотчас ответив согласием на

1) приостановление военных действий

а) в Крыму и

б) на Кавказе и

2) на переговоры об очищении Крыма на принципе (не более) общей амнистии белых и 3) участия английского офицера в переговорах с Врангелем».

Как видим, мысль об амнистии белогвардейцам допускалась только «на принципе, не более».

И тот же день полетела телеграмма Орджоникидзе:

«ЦК обязывает вас отвести части из пределов Грузии и воздержаться от наступления на Грузию».

Видимо, из-за этого решения и с Арменией накладка получилась. Как раз в мае там какие-то «трудящиеся» тоже подняли восстание против национального правительства. А Красная армия почему-то в этот раз к ним на помощь не пришла. И восстание почему-то быстро подавили, хотя в других республиках (да и в Армении позднее) подобные выступления имели обыкновение побеждать и провозглашать советскую власть за несколько часов до прихода советских войск. Похоже, наступление отменили, а дать отбой «трудящимся» не успели или забыли. Нехорошо получилось...

Польше и Петлюре британское вмешательство сослужило плохую службу. Для передышки после взятия Киева, кроме военных, появились и политические причины. Ведь вслед за прекращением наступления на Кавказ, что большевики исполнили, вслед за прекращением натиска на Врангеля, что они вынуждены были сделать, оглядываясь на запад, должны были начаться переговоры о мире при посредничестве англичан. Имело ли смысл предпринимать новые операции? Хотя только ими поляки могли бы предотвратить надвигающуюся угрозу.

Тем временем Совдепия поднимала против них все, что можно. Коммунисты, партия без роду без племени, гордившиеся своим космополитизмом, превратились вдруг в ярых патриотов. На вооружение брались понятия, еще вчера оплевываемые и считавшиеся ругательными — Россия, русский народ, патриотизм. Под этим флагом обрабатывались видные военачальники, например Брусилов. Сам по себе 70-летний генерал, державший «нейтралитет» во время гражданской войны, большевикам был не нужен. Давать ему войска никто не собирался. Требовалось его имя. Ему придумали почетную должность инспектора (т. е. командующего) кавалерией РККА. Ну какой кавалерией он смог бы из Москвы командовать? Даже формирование новых частей шло мимо него в степных местах. Старику дали высокий, но совершенно никчемный пост. И предложили обратиться с воззванием к офицерам: забыть внутренние распри и защитить «матушку Россию». (В малоизвестной части мемуаров, опубликованной лишь много лет спустя после смерти, Брусилов признавался, что, принимая назначение и подписывая воззвание, имел еще одну, тайную цель — [467] путем притока патриотов вызвать перерождение «красной» армии в «русскую», которая потом спасет страну и от большевиков). Вместе с Брусиловым воззвание к «боевым товарищам» подписали другие известные генералы — Поливанов, Зайончковский, Парский, Гутор, Клембовский и др.

И тысячи офицеров, доселе «нейтральных», уклонявшихся от призыва, действительно пошли на призывные пункты. Одни — отреагировав на знакомые фамилии, другие — из чувства патриотизма, третьи, лишенные средств к существованию, просто получили моральное оправдание для вступления в Красную армию — их звали воевать с внешним врагом, а не с бывшими сослуживцами. Под тем же соусом привлекали бывших белогвардейцев из числа пленных. Им фактически предлагали бороться все за ту же Великую и Неделимую. Многим пленным война с Польшей спасла жизнь. Точнее — отсрочила время расправы. Воззвания к другому контингенту, рабочим и крестьянам, выпускал Троцкий, провозглашая «Вор в доме!».

Передышка позволила разгромленным фронтовым частям прийти в себя, оправиться от паники, восполнить потери. За месяц с начала кампании красные силы, действующие против Польши, неизмеримо возросли. Сюда перебрасывались самые боеспособные соединения из Сибири, с Урала, ликвидированных и еще действующих фронтов. В частности, с Северного Кавказа шла 1-я Конармия, значительно пополненная мобилизованными казаками, с Перекопа снималась 8-я кавдивизия, в состав 12-й армии вошла 25-я Чапаевская дивизия... Времени оказалось достаточно, чтобы основная сила Красной армии переместилась на запад. Ударный, Западный фронт Тухачевского насчитывал пять армий. Юго-Западный имел против поляков две общевойсковых и одну конную (еще одна, 13-я, оставалась под Перекопом). А для борьбы с Махно и прочими повстанцами существовала дополнительная крупная армия — фронтовые войска ВОХР численностью свыше 50 тыс. чел., снабженные звеном самолетов и бронеотрядами. Командовал ими лично Дзержинский. Раз планировалось вторжение в Польшу (естественно, с установлением там советской власти), он был введен в состав РВС Юго-Западного фронта, чтобы в нужный момент оказаться в новом польском правительстве.

Современники вспоминают, что Дзержинский в эти дни был очень нервным, взвинченным и весьма болезненно реагировал на вопросы о его здоровье. «Скажите, кто вам наврал о состоянии моего здоровья и перегрузке работой?» — кипятился он в ответ на обычный вопрос при встрече: «Как здоровье?» Ему всюду мерещились недоброжелатели, пытающиеся спровадить его на лечение накануне дележки польской власти. Заняв пост начальника тыла фронта, он издал приказ по подчиненным ему войскам, запрещавший «удовлетворяться выключением банд из боя» и требующий «вести войну на уничтожение».

27 мая Западный и Юго-Западный фронты перешли в общее наступление. Войска Тухачевского поначалу не имели успеха, завязнув в лобовых боях с польскими и литовскими частями. Зато на Юго-Западном 1-я Конармия нанесла мощный удар в стык между киевской [468] группировкой поляков и польско-петлюровской группировкой, действующей против Одессы. С юга ее поддерживала группа Якира из 45-й и 47-й дивизий, бригады Котовского и кораблей Днепровской флотилии. За три дня боев буденновцы потеснили противника на 100 км. Затем остановились, подтягивая резервы и собираясь в кулак, а 5 июня внезапно прорвали фронт и вышли на оперативный простор.

Поляки пытались остановить Конармию, собрав у села Зарудницы свои резервы с 5 танками. Но она просто обошла эту группировку стороной. Вдогон ей бросили кавалерийскую дивизию ген. Корнецкого. Поздно... И латать дыру во фронте, чем занялось польское командование, тоже было поздно. Буденный нанес двойной удар — на Житомир и Бердичев. 7.06 его 4-я кавдивизия ворвалась в Житомир, где располагался польский штаб фронта, и разгромила его, нарушив управление войсками, связь и сея панику. А 11-я кавдивизия, взяв Бердичев, взорвала базу боепитания фронта — около миллиона снарядов. Город при этом оказался практически стерт с лица земли, но польская артиллерия осталась без боеприпасов. Буденовцы перерезали железную дорогу Киев — Винница. Одновременно пошла вперед 12-я красная армия. Ее 7-я дивизия атаковала киевскую группировку в лоб, штурмуя Дарницкий плацдарм, а 25-я с Башкирской кавбригадой, переправившись через Днепр севернее, перерезала другую железную дорогу, Киев — Коростень, отрезая еще один путь к отступлению. Поляки оставили столицу Украины и начали поспешный отход на запад...

93. Прорыв из Крыма

Правые круги, рассчитывавшие с приходом нового главнокомандующего на крутую перемену политического курса, ошиблись. Врангель проводил ту же политику, что и Деникин, — и во внешней, и во внутренней областях. Отличия были лишь в исполнении — что-то удалось лучше, что-то хуже. Вскоре после вступления в должность в беседе с журналистами Врангель заявил:

«Политика будет внепартийной. Я должен объединить все народные силы. Значительно будет упрощено мною управление страны, а сотрудники будут выбираться не из людей партий, а из людей дела. Не будет разделения на монархистов и республиканцев, а приниматься будут во внимание лишь знание и труд».

Форма правления осталась прежней. На уступки иностранцам, видевшим спасение ото всех бед в «демократии» по западному образцу, Врангель не пошел. В его приказе об управлении от 11.04 говорилось:

«Правитель и главнокомандующий Вооруженных сил на Юге России объемлет всю полноту военной и гражданской власти без всяких ограничений».

При главнокомандующем было создано правительство во главе с А. В. Кривошеиным, в прошлом одним из ближайших друзей и соратников Столыпина. Состав правительства был в основном кадетским, т. е. держался средней, «умеренной» линии.

В области внешней политики одним из первых шагов Врангеля стало отклонение британского ультиматума о мире с большевиками. И в мае британское правительство сделало официальное заявление об отказе от поддержки белогвардейцев. Но одновременно активизировалась [469] помощь Франции. Ее министерство иностранных дел уведомило Кривошеина, что

«французское правительство признает все значение русской территории — последнего убежища русских националистов. Доколе ген. Врангель не получит гарантий, обеспечивающих его войска, мы приложим усилия для снабжения его продовольствием и материалами для защиты от наступления большевиков, и наш черноморский флот будет препятствовать высадке противника на побережье Крыма. Наконец, в случае невозможности продолжения борьбы, мы будем способствовать эвакуации полуострова».

Дело было, конечно, не в особой любви французов к Врангелю, а в их покровительстве Польше. Белые выступали ее естественным союзником, способным оказать реальную поддержку. Глава французской миссии ген. Манжен взял на себя координацию действий войск Пилсудского и Врангеля (которая, впрочем, оказалась весьма условной). Главнокомандующий тоже стоял за прочный союз с Польшей. Но, как и Деникин, отказался выдавать ей территориальные и политические авансы. Французам он заявил, что «готов к соглашению чисто военного характера, не затрагивая до конца борьбы никаких щекотливых политических вопросов». Правда, формальный договор так и не был заключен. Линия Варшавы в «русском вопросе» оставалась уклончивой. Серьезных контактов с белой Россией Пилсудский всячески избегал. Если французскую, британскую, американскую миссии при Врангеле возглавляли генералы и адмиралы, то польскую — поручик. Лишь в июле-августе, оказавшись в катастрофическом положении, Пилсудский начал предпринимать реальные шаги к сотрудничеству.

Ну а русская политика Франции, как и прежде, отличалась крайним непостоянством. С одной стороны — помощь и поддержка, с другой — надуманные опасения и увязание в мелочах. Например, при попытках представителя Врангеля ген. Лукомского установить в Константинополе радиостанцию для связи с Западом, в первую очередь координации действий с поляками, он получил от командующего Франше д'Эспре категорический запрет. В дальнейшем французы пошли на уступки и согласились... созвать международную комиссию для решения этого вопроса. При Врангеле на юг стала поступать и некоторая помощь США — пулеметы, медикаменты, продовольствие. В условиях англо-французских колебаний Америка начала проводить собственную линию по отношению к белым. Причем, в отличие от европейских государств, ее помощь была совершенно бескорыстной. Никаких «интересов» в данном регионе США в то время не имели.

Что касается внутренней политики, то главным ее шагом стала аграрная реформа. Врангель считал ее краеугольным камнем своей программы, поскольку на земельных проблемах базировалась вся игра большевиков с крестьянством. Его правительством был разработан и принят «Закон о земле», объявленный приказом главнокомандующего от 7.06.20. Указывалось, что

«все земельные угодья остаются во владении обрабатывающих их или пользующихся ими хозяев» и что «всякое владение землей сельскохозяйственного пользования, независимо от того, на каком праве оно основано и в чьих руках оно находится, подлежит охране правительственной власти от всякого захвата [470] и насилия».

Т. е. за крестьянами закреплялась земля, которую они захватили в ходе революции. Но за участки, отчуждаемые у прежних владельцев, нужно было платить в течение 25 лет ежегодно 1/5 урожая, среднего за 10 лет в данной местности. Лишь тогда земля переходила в полную собственность. Не говоря уж о том, что плата была куда меньше не только продразверстки, но и «золотого» нэповского продналога, как справедливо подчеркивалось в приказе, при такой методике земля перешла бы «к настоящим хозяевам, а не ко всякому падкому на дармовщину и чуждому земле человеку». Некоторые земли возвращались прежним владельцам: выделенные в отруба и хутора, купленные через Крестьянский банк, опытные хозяйства, занятые ценными культурами и др. Возвращалась и некоторая часть помещичьих — в размерах «прожиточного минимума», который в каждом уезде должен был определяться выборными земельными советами. За остальную землю помещики получали от правительства денежную компенсацию. В общем, это был путь тех же самых столыпинских реформ, направленных на создание крепких и развитых крестьянских хозяйств (что неудивительно, учитывая фигуру Кривошеина во главе кабинета).

Врангель пытался исправить и несовершенства деникинского административного аппарата. Однако начатая им в гражданской области «борьба с канцелярщиной и рутиной» быстро заглохла. Вместо уволенных чиновников приходили другие — такие же. Вместо разогнанных учреждений приходилось создавать новые, куда перетекал тот же персонал. Отметим и то, что сам Врангель смог уделять какое-то внимание гражданским делам лишь два первых, «мирных» месяца своего правления. Дальше стало не до того. Не удалось белым наладить и пропаганду. Деникинский «Осваг» упразднили, но в новом «отделе печати при начальнике гражданского управления» ничего не изменилось. В нем оказались те же или такие же сотрудники — политические деятели, писатели и журналисты, оставшиеся на мели и желающие заработать, а в пропаганде ничего не понимающие. Не разбирающиеся ни в психологии «толпы», ни в формах и методах воздействия на нее. Их неумелые агитационные материалы давали в лучшем случае нулевой результат.

Учитывая, сколько вреда и разброда приносила в деникинский период политическая разноголосица в прессе, терпимость к оппозиционным изданиям, в Крыму ввели цензуру. Только неизвестно, чего она больше принесла — пользы или вреда. В Крым, на небольшую территорию, стеклись со всего юга издатели, редакции газет, журналисты. Всем надо было как-то жить. А ресурсы Крыма были ничтожны, и, соответственно, держались высокие цены на бумагу, краску, типографские услуги. Учитывая еще и ограниченное число подписчиков, шанс на существование имели только официозные или полуофициозные дотационные издания. В погоне за этими дотациями газеты принялись соревноваться в ура-патриотизме, стараясь перещеголять друг дружку и обойти в получении льгот — субсидий, бесплатных материалов или гарантированных подписчиков — воинских частей и гражданских учреждений. Ну а после введения цензуры большинство крымских изданий вообще скатилось к «шапкозакидательству» и откровенной лести в адрес «верхов». Тем более что министерство [471] внутренних дел сумело набрать таких дубовых цензоров, которые ухитрялись делать купюры даже в высказываниях министров и публикуемых текстах речей... самого Врангеля. В итоге крымская общественность так до конца и не узнала ни о нуждах фронта, ни о его трудностях.

Новый главнокомандующий реорганизовал и контрразведку. О ней вообще стоит сделать отступление. В условиях гражданской войны, в атмосфере, насыщенной красным шпионажем, большевистскими подпольями, изменой, заговорами, контрразведывательные органы чрезвычайно расплодились. Их старались создавать у себя не только высшие штабы, но и губернаторы, правительства, даже отдельные воинские части и гражданские учреждения. Но картины ужасов белой контрразведки, широко представленные в советской литературе и кино, не соответствуют действительности. Скорее они перенесены из практики Ч К. Собственных тюрем и «застенков» контрразведка не имела, находясь в подчинении соответствующего штаба. Правом внесудебных расправ, в отличие от ЧК, не обладала. В ее прерогативы входило лишь предварительное дознание и арест — участь арестованных определял суд. Несмотря на размах, белая контрразведка была не «ужасной и всемогущей», как обычно ее представляют, а жалкой и беспомощной. Отношение русской интеллигенции к «сыску» было традиционно-презрительным:

«Поэтому шел туда худший элемент. Лица, старающиеся держаться подальше от фронта, а то и проходимцы, поскольку деятельность открывала широкое поле для разных махинаций. По назначению попадали и фронтовики после ранения, но, как правило, старались уйти в другое место. В любом варианте личный состав в следственно-розыскной работе оказывался абсолютно некомпетентен, зато часто контрразведки становились очагами взяточничества и спекуляции. И излюбленным прибежищем красных агентов. Из-за дефицита желающих служить там большевикам удавалось проталкивать своих людей в контрразведку сплошь и рядам. А место было удобным — близость к штабам, доступ к секретным сведениям, бесконтрольность. Плюс возможность «белыми» руками разделаться с конкурентами — эсерами, меньшевиками, лидерами «зеленых».

Эта болезнь являлась общей для всех белых фронтов. Историк Томского университета З. Диль, участвовавший в расследовании убийства царской семьи, вспоминает, что в Екатеринбургскую контрразведку вход был свободным, без всякой охраны. А в здании — «чья-то оставленная контора, двери настежь, всякий желающий мог приходить и видеть или слышать, что там происходило. Охраны, тайны или конспиративности я не заметил». Впоследствии у большевистского подполья Екатеринбурга нашли полный список контрразведчиков. А Томская контрразведка перехваченные секретные письма на немецком языке посылала в университет — с просьбой перевести. Военный министр Колчака ген. Будберг называл свою контрразведку «слабенькой» и «гнилой». О слабости этого учреждения пишут в своих мемуарах и Деникин, и председатель его правительства Лукомский. Для оздоровления и профессионализации контрразведки штаб предлагал Деникину привлечь на службу бывших сотрудников жандармского корпуса. Но, учитывая непопулярность жандармов в России и [472] одиозность в глазах общественности, Деникин на это не пошел — опасаясь дать очередное мощное оружие красной пропаганде.

Врангель на такую меру решился. Начальником особого отдела его штаба и помощником начальника гражданского управления стал ген. Климович, бывший директор департамента полиции. И действительно, эффективность работы контрразведки заметно повысилась. Был раскрыт зреющий заговор на флоте, раскрыта организация в Керчи, передававшая на Тамань разведданные и готовившая восстание. 22.04 арестовали собрание Симферопольского горкома РКП(б) и комсомола. 14.06 — руководителей ялтинской организации. 7.05 в Коктебеле разгромили областную партийную конференцию коммунистов, хотя многим ее делегатам удалось скрыться. Провалились и организации в Севастополе, Феодосии. Один из вычисленных большевистских эмиссаров оказался официантом в поезде главнокомандующего. Коммунисты не зря завопили о «врангелевском терроре», превосходящем «даже деникинский». Климович, подобрав себе толковых сотрудников и действуя испытанными жандармскими методами (в основном вербовкой провокаторов), все-таки сумел мало-мальски подчистить Крым от наводнявших его агентов и большевистского подполья.

В целом политическая программа Врангеля была изложена в его воззвании от 2.06.20 г.:

«Слушайте, русские люди, за что мы боремся: За поруганную веру и оскорбленные ее святыни. За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь. За прекращение междоусобной брани. За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом. За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси. За то, чтобы Русский народ сам выбрал себе Хозяина. Помогите мне, русские люди, спасти родину. Генерал Врангель».

Правда, слово «Хозяин» вызвало много толков, взволновало левые круги и взбудоражило правые, как заведомый курс на монархию. Но Врангель в последующих выступлениях разъяснил это толкование, как понятие о всенародной выборной власти. Сам он по убеждениям был монархистом. Однако в целях поддержания единства считал важным сохранять принцип непредрешения государственного устройства. Он говорил «Мы боремся за Отечество, народ сам решит, какой быть России».

Как же реально жилось при Врангеле? Ген. Данилов, вынужденный служить в Красной армии, потом писал:

«Летом 1920 г. Александровск был занят белыми, и рабочие теперь с восторгом вспоминали это время. Они говорили, что они за это время отдохнули от тирании большевиков и даже, к моему удивлению, с большим удовольствием рассказывали о тех приставах и околоточных, которые вновь появились в Александровске при белых. Говорили о той свободе, которая в то время существовала в Александровске, об отсутствии беспричинных арестов и об общем довольстве всех граждан белой властью. Особенно восторженно они отзывались о генерале Врангеле».

Аналогичные отзывы Данилов слышал от крестьян и рабочих Крыма. Но в Крыму, вероятно, хвалить Врангеля стали лишь постфактум, в 21-м. А в 20-м, бывало, и недовольство выражали, и бастовали — из-за «голода», [473] «дороговизны», инфляции. Хотя даже перед самым падением Крыма, когда инфляция и дороговизна круто скакнули вверх и цена хлеба достигла 40—50 тыс. руб. за кг, а сала — 120 тыс. руб. за кг, средний дневной заработок рабочего составлял 250 тыс. руб. По советским меркам такая жизнь была фантастической роскошью. И голодом в Крыму не пахло. Ну а общий порядок Врангелю в самом деле удалось обеспечить на более высоком уровне, чем Деникину. Правда, это объясняется и гораздо меньшими размерами контролируемой им территории.

В конце апреля — начале мая, когда Польша гнала большевиков до Киева, Врангель был еще не в состоянии начать активные действия. Шла реорганизация армии. Она остро нуждалась в вооружении, особенно артиллерии, пулеметах, бронетехнике, утраченных при эвакуациях. Требовалось дождаться всего этого от союзников, хотя бы в пределах необходимого минимума. Ведь сначала предстояло вырваться из Крыма. Против поляков отсюда сняли только одну кавалерийскую дивизию, а лучшие стрелковые части красных остались на месте, успели после апрельских боев пополниться и понастроить укрепленные позиции, запирающие перешейки. Выйти из Крыма было не менее сложно, чем войти в него. К тому же как раз в этот период завершалась драма в районе Сочи. Вывезенных оттуда изголодавшихся и деморализованных казаков тоже предстояло одеть, вооружить, переформировать в боеспособные части.

Единство с Польшей и нежелание мириться с большевиками достаточно красноречиво подчеркивались демонстрациями, производимыми силами флота — в основном миноносцами, канонерками, сторожевиками, где подобрались отчаянные экипажи из офицеров и юнкеров. Отряд кораблей вошел в Азовское море и 1.05 обстрелял порты Мариуполь, Темрюк, Геническ, 3.05 — Таганрог, 5.05 появился в устье Дона. Под Очаковом дерзко рейдировал миноносец «Жаркий». Нарушал морские перевозки между Одессой, Херсоном и Николаевом, высаживал на берег десантные диверсионные группы, наводившие панику в красных тылах. В неравном бою с советской плавучей батареей «Жаркий» получил серьезные повреждения и на время вышел из строя.

Параллельно шла огромная работа по реорганизации армии. В ее состав теперь входили: 1 -и корпус ген. Кутепова, Корниловская, Марковская, Дроздовская пехотные и две кавалерийские дивизии (вскоре их свели в самостоятельный корпус ген. Барбовича); 2-й корпус Слащева — 13-я и 34-я дивизии, Тереке-Астраханская бригада; Сводный корпус Писарева — 1-я и 3-я Кубанские дивизии, Чеченская бригада; Донской корпус Абрамова — 1 -и и 2-й Донские кавалерийские и 3-я Донская пехотная дивизии (название «кавалерийские» оставалось чисто условным, казаки прибыли в Крым безлошадными, и обеспечить их здесь конями не представлялось возможным). Для пополнения частей объявлялась мобилизация лиц 1900—1901 гг. рождения.

Рассчитывая на создание единого антибольшевистского фронта, Врангель 13.05 издал приказ, где говорилось:

«В случае перехода нашего в наступление, мы на пути к достижению заветной цели — уничтожения коммунизма — можем войти в соприкосновение с повстанческими частями Махно, украинскими войсками и другими противокоммунистическими [474]

группами. Приказываю: всем начальникам при соприкосновении с указанными выше противоболыпевистскими группами сообразовывать свои действия с действиями войск этих групп...»

На Турецком валу главнокомандующий приказал вывесить огромный плакат: «Перекоп — ключ к Москве».

К началу июня на Перекопском направлении были сосредоточены корниловцы, дроздовцы и конница Барбовича, на Чонгарском — корпус Писарева и марковцы. Донской корпус оставался в резерве. Всего на фронте у Врангеля было к этому времени около 30 тыс. чел. За несколько дней до наступления он издал приказ № 3326:

«Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю. Я призываю на помощь мне Русский Народ. Мною подписан закон о волостном земстве и восстанавливаются земские учреждения в занимаемых армией областях. Земля казенная и частновладельческая сельскохозяйственного пользования распоряжением самих волостных земств будет передаваться обрабатывающим ее хозяевам. Призываю к защите Родины и мирному труду русских людей и обещаю прощение заблудшим, которые вернутся к нам. Народу — земля и воля в устроении государства! Земле — волею народа поставленный Хозяин! Да благословит нас Бог!»

Операция началась 6 июня. Первый удар должен был нанести десант Слащева, высаженный с моря южнее Мелитополя, чтобы перерезать железную дорогу, связывающую красный фронт с тылом и атаковать во фланг большевистские части, прикрывающие перешейки. 2-й корпус был переброшен в Феодосию, где погрузился на суда. Врангелю удалось обеспечить скрытность действий и дезинформировать врага. Распространялись слухи о десанте в районе Одессы. Кроме того, в день высадки была произведена демонстрация в другом месте, группа кораблей с баржами направилась в район пос. Хорлы, западнее Перекопа и начала там обстрел побережья. Настоящий десант (около 6 тыс. чел.) вышел в Черное море и ночью под носом у красных, стоящих на Тамани, проскользнул через Керченский пролив в Азовское. Лишь там капитаны кораблей вскрыли пакеты с указанием места высадки, а командиры частей — с указанием своих задач. Утром 6.06 возле села Кирилловки началось десантирование. Красные спешно бросили сюда войска, но явно недостаточные — около 2 тыс. при поддержке 6 самолетов. Слащев опрокинул их и двинулся на Мелитополь.

На следующий день перешли в наступление части на перешейках. Кутепову на Перекопе противостояли Латышская дивизия и 3-я стрелковая, со значительным процентом «интернациональных» и «коммунистических» батальонов. Писареву на Чонгаре — 46-я (эстонская). Стоит еще раз напомнить, что сравнивать количество соединений, как это любили делать советские историки, бессмысленно. Красные дивизии в тот момент примерно соответствовали белым корпусам, а то и превосходили их в 1,5—2 раза. Как выяснилось из захваченных документов, большевики сами намечали через два дня очередной штурм Крыма! И вот-вот ожидался подход новых соединений. Белые встретили мощную оборону с несколькими рядами проволочных заграждений, усиленную артиллерией, в том числе тяжелой. Например, у Чонгарского моста разрывом одного лишь крупнокалиберного [475] снаряда почти полностью уничтожило роту марковцев. На месте сарая, где она расположилась, образовалась огромная воронка, в которой копошились умирающие. На прорыв укрепленных полос были брошены танки и броневики. Сражение шло жесточайшее. Латыши, установив орудия между домами деревень, превращенных в оборонительные узлы, вели огонь в упор. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Обе стороны несли огромные потери. Латышская дивизия за один день потеряла 1100 чел. Но серьезный урон был и у белых. Например, в Дроздовской дивизии, тоже за один день, выбыла из строя половина командного состава. Постепенно Кутепову удалось проломить оборону и продвинуться на 10—20 км. Однако к вечеру красные ввели в бой резервы и вновь заставили его отойти почти до самого Перекопа.

На флангах было чуть лучше. На левом после прорыва фронта части противника прижали к морю. На правом — десант Слащева подошел к станции Акимовка, где его остановила стянутая сюда группировка красных с несколькими бронепоездами. В последующие два дня продолжались упорные бои на тех же позициях. Лишь к 9.06 наметился перелом. Слащев сломил сопротивление большевиков под Акимовкой и взял Мелитополь, перерезав железную дорогу Симферополь — Синельникове, главную магистраль, на которую базировалась 13-я советская армия. Но Основным силам соединиться со Слащевым все еще не удавалось, он продолжал действовать в отрыве. Более того, 10.06 красные перешли в ранее намечавшееся наступление. К этому времени из резервов к ним подошли 15-я Инзенская стрелковая и 2-я Ставропольская кавалерийская дивизии. Ночью 2-я кавдивизия скрытно прошла в белые тылы и нанесла удар по селу Новоалексеевка, где располагались штаб и некоторые части Чеченской бригады, частично вырубив их, частично взяв в плен вместе с командиром ген. Ревишиным. Спаслись всего 7 чел., в том числе два малолетних сына Ревишина, которые хотели ехать вместе с увозимым отцом, но были выброшены из автомобиля.

А утром перешли в атаку пехотные полки. Вновь завязались тяжелые встречные сражения. Врангель тоже ввел в бой резервы — Донской корпус. Правда, тут же со всех сторон посыпались жалобы крестьян — казаки, вывезенные в Таврию пешими, усиленно обзаводились лошадьми. Ни меры командиров частей, ни грозные приказы главнокомандующего против таких грабежей не помогали. Зато на фронте быстрое «самостийное» превращение донцов в нормальную кавалерию принесло положительные результаты. Красное наступление захлебнулось, едва начавшись. Прежние части, противостоящие белым, были уже серьезно повыбиты, а ввод в бой двух свежих соединений привел только к местным успехам.

12.06 белые взяли г. Алешки (ныне Цюрупинск) напротив Херсона, выйдя на левый берег Днепра от устья до Каховки. В тот же день начало улучшаться положение на центральном участке фронта, оказавшегося вогнутым, как дуга. Охватываемые с флангов красные, все еще сопротивлявшиеся вблизи крымских перешейков, стали пятиться. Корпус Слащева два дня находился в тяжелом положении. Обложенный с трех сторон, он отбивал от Мелитополя атаки врага. Но потом наконец-то соединился с наступающими главными силами [476] армии, и совместными усилиями большевики здесь были разбиты. Белые двинулись вперед и на этом направлении.

В освобожденный Мелитополь приехал Врангель, восторженно встреченный толпами населения, высыпавшего на улицы. Хотя, как пишет очевидец, большинство людей еще не верили своему избавлению и боялись даже открыто высказываться, опасаясь возвращения красных. 22.06 в город переехала полевая Ставка главнокомандующего. Наступление все продолжалось. Десантный отряд капитана 1-го ранга Машукова взял Бердянск и соединился с войсками Слащева. На севере фронт остановился у пос. Васильевка, 45 км не дойдя до Александровска (Запорожье).

Операция по выходу из Крыма завершилась. Успехи были значительными. Белые взяли 10 тыс. пленных, 47 орудий. В результате выхода к Днепру войска 13-й красной армии оказались рассеченными на две части — правобережную и левобережную. Была освобождена территория в 300 км по фронту и 150 км в глубину. Сам по себе прорыв в богатую Таврию обеспечивал белогвардейцев продовольствием, конским поголовьем и другими ресурсами. Но многие факторы можно отнести и к неудачам. Русская армия понесла серьезные потери (в корпусе Кутепова выбыла четверть личного состава). А восполнять их было куда сложнее, чем красным. Достичь полного разгрома 13-й армии не удалось. Сильно потрепанная, она устояла, сохранив целостность фронта. На оперативный простор Врангель не вырвался — советское командование все же смогло навязать Русской армии гибельную для нее позиционную войну в замкнутом пространстве. И самое главное, поляки уже сдали Киев, откатившись к Случи и Горыни, находились в 200 км от Днепра и в 500 км от белых. Повторилась история 1919 г., когда Врангель наступал на Царицын для соединения с Колчаком.

94. Каховка, Каховка...

После выхода из Крыма Русской армии пришлось сражаться почти без передышек. Еще шло, выдыхаясь, ее наступление в Таврии, а советское командование уже готовило контрудар. Учитывая опыт побед над Деникиным путем прорыва фронта мощными конными группировками, с Северного Кавказа сюда был переброшен 1-й отдельный кавкорпус Жлобы, созданный на базе кавкорпуса Думенко. Реорганизованный и пополненный, он представлял из себя грозную силу — 12 тыс. сабель, 6 броневиков, артиллерия. Дополнительно против Врангеля направлялись 52-я (польская) и 40-я стрелковые дивизии, возвращалась из резерва переформированная 42-я. План предусматривал сходящимися ударами отсечь белогвардейцев от крымских перешейков, расчленить и уничтожить в Таврии, не дав уйти в Крым. Для этого с запада должны были наступать Латышская и 52-я дивизии, им предписывалось форсировать Днепр у Каховки и двигаться на Перекоп. С востока наступала ударная группа Жлобы. Кроме своих сил, ему придавались 2-я Ставропольская кавдивизия Дыбенко, 40-я дивизия с двумя конными бригадами, 9 самолетов, броневики, а для закрепления успехов — 42-я дивизия. Этот кулак нацеливался на [477] Мелитополь, Ставку Врангеля, должен был рассечь Русскую армию на части и выйти в тылы для ее окружения.

28 июня операция началась. В районе станции Токмак группа Жлобы обрушилась на 2-ю Донскую дивизию белых. У села Черниговки произошло редкое сражение броневиков. Белые и красные машины бились между собой тараном. Очевидец пишет:

«Машины ударились лоб в лоб, отскочили назад, снова столкнулись, норовя ударить в бок. Яркими брызгами искрилась сталь, яростно дымились выхлопные трубы. Наконец, перевернулся набок один броневик, второй, третий, четвертый вздыбился и запылал. Поле заволокло клубами черного дыма».

Белые в этом бою потеряли 4 машины, красные — 3. А за броневиками катилась лавина конницы. На два казачьих полка налетели двенадцать красных. Конечно, казаки были разгромлены. Знаменитый Гундоровский полк в жестокой сече погиб почти целиком. Другие части 2-й Донской дивизии, шедшие на выручку, Жлоба отбросил. Численное неравенство усугублялось тем, что часть донской конницы все еще оставалась безлошадной. Группировка Жлобы двинулась в глубину расположения белых. На ее южном фланге 40-я дивизия нанесла поражение 3-й Донской и вышла к Азовскому морю у Ногайска (ныне Приморск), фронт был прорван.

1.07 началось красное наступление и на западном фланге. Войска переправились через Днепр и после упорных боев заняли Каховку. Однако здесь им не дали продвинуться глубже, остановили контратаками и заставили перейти к обороне. Жлоба рвался к Мелитополю. Чтобы задержать его, Врангель бросил авиацию. Преимущества в воздухе, как это любят утверждать красные мемуаристы, белогвардейцы не имели. Просто советские самолеты были «поделены» между различными участками фронта (точнее, между штабами), а врангелевцы сосредоточили против Жлобы основную часть воздушных сил, 20 машин во главе с командующим, ген. Ткачевым. Разогнав большевистскую авиацию, прикрывающую прорыв, они бомбили конницу, обстреливали из пулеметов. Израсходовав боекомплект, просто распугивали лошадей, проносясь на бреющем полете. Заставляли рассредоточиваться. Пользуясь расстройством вражеских колонн, бросались в контратаки белые пехотные части, срочно переброшенные на это направление, останавливали и вынуждали оттягиваться назад. Жлоба перешел на ночное движение, но летние ночи короткие, и темп его наступления упал.

Врангель стягивал все, что можно, с пассивных участков фронта. Он сумел собрать три пехотные и одну кавалерийскую дивизии, отдельные части общей численностью 11 тыс. чел. с броневиками и бронепоездами. Красных старались обложить со всех сторон. 3.07 белые перешли в контрнаступление против обеих большевистских группировок. Под Каховкой советские войска сбили с плацдарма и отбросили за Днепр. Жлоба в это время находился уже в 15 км от Мелитополя. Испуганные жители то и дело ходили на станцию смотреть, не ушел ли поезд Врангеля. А севернее города кипел бой. Сначала красные достигли некоторых успехов, 2-я Ставропольская дивизия Дыбенко сбила части корниловцев, угрожая прорывом, но удар нескольких самолетов остановил напор красной конницы. Все же Дыбенко смог отступить в относительном порядке, хотя и с серьезными потерями, [478] а основные силы корпуса Жлобы, атакованные с разных сторон, смешались. Управление частями было потеряно, они не устояли и покатились кто куда. Одни на восток, других дроздовцы с броневиками погнали на север, к железной дороге, под огонь бронепоездов, замкнувших кольцо в районе Токмака.

8 результате корпус был полностью разгромлен, отдельными группами пробиваясь к своим, преследуемый и добиваемый. Вышла из белых тылов лишь четверть первоначального состава. Операция по уничтожению Врангеля провалилась. Белые захватили 11,5 тыс. пленных, 60 орудий и другие трофеи. Но и развить свой успех Русская армия была не в состоянии, повыбитая и измотанная непрерывными боями, перебросками частей с участка на участок. А восполнять потери было чем дальше, тем труднее. В то время как большевики наращивали силы, белые войска таяли. С разгромом и отступлением поляков надежды на соединение с ними становились все более нереальными, и какую-то помощь приходилось искать поблизости. Сохранялась надежда на поддержку Дона, однако пробиться туда в сложившейся ситуации Врангель не мог. Тогда он решил направить на Дон десант, поднять казаков на восстание.

9 июля восточнее Мариуполя высадился отряд в 800 чел. под командованием полковника Назарова и занял станицу Новониколаевскую. Но красные, учитывая опыт предыдущих операций белого флота, к этому времени создали свою Азовскую флотилию из 13 кораблей — попавших к ним в руки в различных портах канонерок, сторожевиков, вооруженных артиллерией пароходов. Выведенная в море, она встретила суда, везущие подкрепления Назарову, и после полуторачасового боя вынудила их повернуть обратно. После чего начала бомбардировку Новониколаевской, к которой подтягивались армейские части. Сила и значение десанта красными значительно преувеличивались. Для его ликвидации была создана целая войсковая группа из одной пехотной и двух кавалерийских дивизий. 15.07 после тяжелых боев Назарову удалось прорваться на восток и двинуться рейдом по станицам. За счет присоединившихся казаков его отряд вырос до 1,5 тыс. чел. Но никакого восстания не произошло. Дон был обескровлен. Одни казаки полегли в боях, другие ушли с белыми, находились в советском плену, вымерли от тифа или были подметены мобилизациями. Станицы стояли полупустые. Население жило впроголодь, не в силах прокормить не только Назарова, но порой и себя. Многие в попытках бегства от красных зимой 1919/20 г. потеряли все имущество. В дополнение всех бедствий на Дону объявилась эпидемия чумы.

Большевистские войска преследовали Назарова по пятам и в районе Константиновской окружили его, прижав к Дону. Отряд был разгромлен. Часть погибла, часть рассеялась. Назаров с небольшой группой уходил за Маныч, где его настигли и добили. Сам он спасся и вскоре был задержан. При аресте сумел выдать себя за обычного дезертира, потом сбежал и осенью добрался до Крыма... Единственным положительным результатом десанта стало то, что он на время оттянул значительные силы красных.

В середине июля на фронте настало относительное затишье. Обе стороны усиленно готовились к очередной схватке. Врангель — к новому [479] наступлению, красные — к новой попытке его уничтожить. За счет мобилизации в Таврии, за счет тыловых частей и гарнизонов, за счет пленных белому командованию кое-как удалось пополнить поредевшие части. К концу месяца Русская армия насчитывала на фронте 35 тыс. чел., 178 орудий, 38 самолетов. У красных на тот же момент было 46 тыс. чел., 270 орудий, 45 самолетов. Правда, эти цифры не учитывают подкреплений, шедших на юг и вводимых в действие в ходе операции. А было их немало — дополнительно сюда перебрасывались четыре стрелковые, одна кавалерийская дивизии, три бригады, семь бронеотрядов (28 машин) и другие части. В числе этих войск была и знаменитая 51-я дивизия Блюхера, подтягиваемая из Сибири. Уже упоминалось, что после переброски многих соединений с Восточного фронта против Деникина остающиеся там части имели обыкновение укрупняться. 51-я была из числа «гигантов». Если в белых дивизиях состояло по 3 полка, в красных стрелковых — по 9, а в кавалерийских — по 6, то в дивизии Блюхера было 16 полков (по 1—2 тыс. чел. в каждом), своя артиллерия, конница. Поэтому не удивляйтесь, что это соединение чаще других будет фигурировать в описании операций против Врангеля. Шла реорганизация и в частях, находившихся на фронте. Из остатков корпуса Жлобы, 2-й кавдивизии и др. была создана 2-я Конармия численностью около 9 тыс. чел., которую возглавил Городовиков. Учитывая недостатки, выявившиеся в боях, авиация объединялась под единым командованием И. У. Павлова. А командующим 13-й армии вместо Эйдемана стал Уборевич. Наступление планировалось на начало августа, но белые опередили его.

25.07 корпус Кутепова ударил на север, в направлении на Александровск и Екатеринослав. Марковцы и дроздовцы нанесли поражение 3-й и 46-й советским дивизиям, одна из «интернациональных» бригад была окружена, два ее полка, венгерский и латышский, полностью погибли. В образовавшийся прорыв вошла кубанская конница ген. Бабиева. Белые заняли г. Орехов. Для развития успехов Врангель перебросил сюда и кавкорпус Барбовича. Опомнившись, большевики стали бешено контратаковать. Наступление продолжалось, хотя и ценой больших потерь. Вскоре белым удалось занять крупный железнодорожный узел Пологи, а 2.08 — Александровск, обойденный кавалерийским рейдом. Значительный успех был и на восточном фланге, где Донской корпус, руководимый лично атаманом Богаевским, разгромил 40-ю красную дивизию.

И на этом победы закончились. Белые части выдыхались, неся существенный урон. А красные, пользуясь численным преимуществом, быстро латали дыры в обороне и, дождавшись подхода свежих соединений, сами перешли в наступление. Русская армия стала отходить на прежние позиции. 4.08 она оставила Александровск, через два дня — Орехов и Пологи. 8.8 пал Бердянск. Тогда большевики начали задуманную операцию. План ее оставался все тот же — удары с запада на Перекоп и с северо-востока — на Мелитополь. Только подготовились они уже намного тщательнее. Для форсирования Днепра была опять выбрана Каховка. Ширина реки тут сужалась до 400 м, левый берег без плавней, ровный и удобный для высадки, а возвышенный правый огибал Каховку полукольцом, давая возможность установить на нем артиллерию и обстреливать противника. Кроме Латышской и [480] 52-й, сюда направили 15-ю дивизию, понтонные части, два дивизиона тяжелых орудий. Скрытно сосредоточивались лодки, материалы для моста, плоты. Поддерживала переправу Днепровская флотилия из 4 пароходов, 5 катеров и 2 плавбатарей.

В ночь на 7.8 красные авангарды двинулись через Днепр. Опрокинули белогвардейцев и захватили Каховку. А в тылу у них инженерные части тут же приступили к наводке моста, по которому потекли главные силы. Вина целиком ложилась на ген. Слащева, чей корпус оборонял рубеж Днепра. Всеми своими успехами — победами над Махно, обороной Крыма, десантом на Мелитополь — он был обязан полупартизанской тактике лихих атак, отчаянных рейдов. Переход к позиционной войне оказался не для него. Должной разведки Слащев не вел и вообще на задачу прикрытия Днепра смотрел свысока, рассчитывая, что если противник и рискнет переправиться, будет легко вышибить его контратакой, как он неоднократно делал в Крыму. Хотя это была уже вторая попытка переправы в том же месте, красные застали Слащева врасплох. Главный их удар пришелся прямо по его штабу, находившемуся в Каховке. А в штабе той ночью обильно отмечали чей-то день рождения...

К полудню, приведя части в порядок, Слащев стал контратаковать. Поздно. На левом берегу находилось уже слишком много сил. А южнее переправлялась 15-я дивизия. Понесла жестокие потери, но заняла г. Алешки и несколько других населенных пунктов. Преодолевая упорное сопротивление, красные стали теснить 2-й корпус в направлении Перекопа. Тем временем в Херсоне большевики в одночасье мобилизовали все «нетрудовые элементы» — буржуазию, интеллигенцию и пр. Поголовно — мужчин, женщин... И на баржах перебросили в Каховку — строить укрепления под руководством Карбышева. Рылись окопы, насыпались валы, готовились артиллерийские позиции. По Днепру шли материалы, и устанавливались ряды проволочных заграждений. Приказ Блюхера, назначенного комендантом укрепрайона, гласил: «Оборонительные работы вести круглые сутки». Три дня и три ночи выбивались из сил подневольные люди. Так создавалась знаменитая «Каховка». Позаботились ли их вывезти к началу боев? Или милостиво отпустили на четыре стороны, предоставив добираться 90 км своим ходом? История об этом умалчивает. А на плацдарм с 10.08 начали прибывать части огромной 51-й дивизии.

Началось наступление и с востока. 2-я Конармия, усиленная 1-й стрелковой дивизией, двинулась по тому же пути, что Жлоба, — от Токмака на Мелитополь. Прорвать фронт ей удалось, 11.08 она оказалась в тылах белых, удерживающих станцию Токмак. А вот углубиться в расположение Русской армии Городовикову не дали. Корпус Кутепова нанес ему удар во фланг, потрепав 20-ю кавалерийскую и 1-ю стрелковую дивизии, задержав их и вклинившись между ними и тремя кавдивизиями, вырвавшимися вперед. Армия была рассечена надвое. К вечеру ее головная группировка повернула на обратный прорыв. Ожесточенное сражение продолжалось и на следующий день. Сначала не выдержала и стала отходить красная пехота, а за ней и конница.

После ликвидации прорыва Врангель тут же снял с правого фланга [481]

корпус Барбовича с броневиками и направил на левый, где атакующие большевики продвинулись уже на 20—30 км. Вместе со Слащевым Барбович остановил красных, погнал назад к Днепру. И натолкнулись на сильно укрепленный Каховский плацдарм — несколько мощных линий обороны, достигавшей 15 км в глубину и занятой свежими частями 51-й дивизии. Местность, опутанная сетью проволочных заграждений, была пристреляна, и свыше 50 орудий вели огонь по «квадратам». Все атаки на Каховку разбились с серьезными потерями. Взбешенный Слащев не преминул обвинить во всех грехах Врангеля, выискивая его «ошибки» и упущения. Но Врангель гораздо менее был склонен терпеть в своей армии очаги смуты, чем Деникин. Учитывая, что в интригах против командования Слащев отмечался и раньше, а катастрофа произошла из-за его собственной недисциплинированности, главнокомандующий сместил его с должности. Правда, с почетом. За прошлые заслуги присвоил титул Слащев-Крымский и отправил «в отпуск по состоянию здоровья». Корпус принял ген. Витковский. А над Перекопом остался висеть дамоклов меч Каховского плацдарма.

95. Чудо на Висле

Быстрым отступлением от "Киева и Днепра полякам удалось избежать намечавшегося окружения и разгрома. Но территорию при этом они оставили значительную. Новая линия их обороны восстановилась по рекам — Южному Бугу, Случи и Горыни.

27 июня Конармия Буденного форсировала Случь, заняла г. Новоград-Волынский и двинулась на Ровно. Южнее пошла на прорыв 14-я армия Уборевича. Жестокие бои разгорелись у села Мессиоровки. Обе стороны понесли большие потери, полегло по нескольку полков. Ген. Ромер, командующий 6-й польской армией, усиливал оборону за счет неатакованных участков и отбивал все красные атаки. Тогда Уборевич, воспользовавшись маневренностью своих конных соединений, быстро перенес главный удар как раз на эти, прежде неатакованные направления. Его 8-я кавалерийская и 60-я стрелковая дивизии прорвали фронт у села Комаровцы, а бригада Котовского — у г. Любар.

Ромер в это время готовил контрудар против прорвавшейся армии Буденного, подходившей к Шепетовке. Собрав крупные силы у г. Староконстантинова, он намеревался атаковать ее с фланга. Прорыв 14-й армии спутал все его планы. По тылам поляков пошла гулять 8-я кавдивизия Примакова. Ромер еще мог бросить ей наперерез украинскую конницу Тютюнника, однако не рискнул этого сделать — Тютюнник прикрывал его южный фланг. Посчитав, что Примаков ринется на Каменец-Подольский, «столицу» Петлюры, польский командующий ограничился тем, что выставил заслоном со стороны прорыва один-единственный петлюровский полк. И жестоко ошибся. Красная кавалерия пошла на Проскуров (Хмельницкий), 4.07 налетела на город и разгромила располагавшийся там штаб Ромера. А затем ударила на Староконстантинов и проутюжила тылы готовящейся к наступлению группировки. Удар против Буденного был сорван. [482]

1-я Конармия с двумя стрелковыми дивизиями Якира и бригадой Котовского, перешедшими в ее оперативное подчинение, продолжала продвигаться вперед и завязала бои за Ровно. Город несколько раз переходил из рук в руки и пал 10.07. Фронт поляков опять оказался разрушенным. Оставив Подолию, они откатывались к реке Збруч, где проходила прежняя российско-австрийская граница и с мировой войны осталась линия старых укреплений.

Пользуясь тем, что значительное количество польских сил и резервов оттянулось на Украину, 4.07 перешел в наступление главный, Западный фронт. На этот раз пять его армий, 4, 7, 15, 16-я и 6-я, сломили оборону противника и быстро начали продвигаться в глубь Белоруссии и Литвы. Польский фронт здесь продержался дольше, чем на Украине, но и крушение его стало намного катастрофичнее. Войска охватила паника. Отступление превратилось в повальное бегство. Ситуация обострялась отношением местного населения. На Украине оно было настроено в основном антибольшевистски, и поляки выступали для него избавителями. В Белоруссии дело обстояло иначе. В 1919 г. красные пробыли здесь не так долго и не успели сильно нагадить крестьянам. Поляки же находились здесь год и вели себя далеко не лучшим образом. Оккупационный режим не был суровым, тем более что за взятку оказывалось возможным получить любые послабления. Но большинство чиновников, офицеров, даже рядовых солдат страдали крайним национальным гонором, изводя неполяков мелочными придирками, издевками, унижениями на национальной почве. В системе народного образования велась линия полонизации. Притеснялась православная церковь. И большевиков ждали как «русских». Едва оккупанты побежали, население стало отыгрываться — портили паровозы, стреляли из леса по обозам, кидали исподтишка гранаты в колонны, заполонившие дороги. 11.07 поляки бросили Минск, 14.07 — Вильно. Вместе с отступающими войсками двинулись множество беженцев — из интеллигенции, буржуазии, горожан, не желающих оставаться под красными. По дорогам катились сплошные лавины перемешавшихся воинских частей, обозов, машин. Вышедшие из повиновения солдаты занимались грабежами и мародерством.

Чем дальше, тем более уродливые формы принимала паника. Опасаясь засад, войска поджигали леса, и части, следующие за ними, вдруг оказывались в зоне пожара. Страсть к разрушительству приобрела патологический характер. Взрывали мосты, когда следом еще двигались отступающие массы. Портили железнодорожные пути под носом у своих же поездов. Поджигали бросаемое имущество — и гибли от рвущихся в огне снарядов. Поджигали поломавшиеся телеги, забивающие дорогу пробками, — и пламя перекидывалось на исправные телеги, рвало бензобаки автомашин... Ни о каком сопротивлении уже не было речи. Бежали при одном появлении красных или слухов о красных, которые буйно порождались выстрелами крестьян и взрывами собственных уничтожаемых боеприпасов. Тухачевскому оставалось только преследовать эту ошалевшую массу, не давая ей опомниться и остановиться.

Вот в таких условиях 12.07 большевикам была направлена очередная «нота Керзона». Британия требовала от Советской России воздержаться [483] от наступления на Польшу, обещая в противном случае усилить военную помощь ей. Условия мира предлагались почти те же самые, что в предыдущей ноте от 4.05.20, — сохранение существующего положения на Кавказе, граница с Польшей по «линии Керзона», отвод белогвардейцев Врангеля из Таврии на Крымский полуостров ценой прекращения атак Крыма и последующие переговоры. Условия-то почти те же, да обстановка мая была противоположной. И реакция Ленина тоже стала противоположной. Теперь он уже отнюдь не являлся сторонником немедленного положительного ответа Керзону. Вождь пишет:

«Я просил Сталина 1) ускорить распоряжение о бешеном усилении наступления. У нас хотят вырвать из рук посредством жульнических обещаний победу...»

Стоит ли после этого спорить, кто был виновником последующей катастрофы — Сталин, Егоров, Тухачевский или Буденный? Они — лишь исполнители того или иного ранга. А мудрое ленинское «бешеное усиление наступления» — без оглядки, теряя тылы и фланги, в итоге привело к тому, к чему должно было привести.

На Украине красных еще раз смогли остановить. На старых позициях по р. Збруч упорные бои шли две недели. Близ Тернополя города Волочиск и Подволочиск, находящиеся на разных берегах, в результате атак и контратак переходили то к одним, то к другим хозяевам. Однако армии Западного фронта уже выходили на финишную прямую, угрожая Варшаве. И Пилсудский решил ради Варшавы пожертвовать Галицией и Львовом. Начал снимать отсюда войска для прикрытия столицы.

Первоначально план красного командования предусматривал сходящееся к Варшаве наступление обоих фронтов, и Западного, и Юго-Западного, в котором 12-я и 1-я Конная армии нацеливались на Ковель — Брест, выходя на фланг войск Тухачевского, а 14-я армия действовала на Львов — Тарнов, поддерживая их с юга. Но успех Тухачевского выглядел уже неоспоримым фактом. Движение двух армий на Брест для удара с юга по отступающей группировке поляков казалось лишним — они и так бежали там без оглядки. К тому же Егоров искал собственных громких успехов, вспомогательные задачи Юго-Западного фронта он считал исчерпанными и больше не нужными. 22.07 он изменил план наступления. Не на северо-запад, а на запад. На Люблин, Ярослав, Николаев-Днестровский. Главком Каменев, находившийся в Минске, план утвердил с некоторыми поправками, но не урезающими проекты Егорова, а усугубляющими их и предусматривающими дальнейшее отклонение к югу от Тухачевского. Он требовал разгромить в районе Львова 6-ю польскую армию, еще сохраняющую боеспособность, а петлюровцев оттеснить в Румынию.

24.07 ослабленный польский фронт по Збручу был прорван, 1-я Конармия из района Ровно повернула на юго-запад, к Бродам, нависая над тылами 6-й армии противника. Буденного манил богатый Львов, обещавший лавры победителя и несчетную добычу. 12-я советская армия пошла на Ковель, но не взяла его, встретив упорное сопротивление. Оставив у Ковеля заслон, она тоже повернула южнее, на Владимир-Волынский. 14-я армия вторглась в Галицию. Двигаться ей приходилось с боями. По многочисленным рекам — Гнезне, [484] Серету, Стрыпе, Золотой Липе, Гнилой Липе, Свиржу были понастроены укрепленные полосы мировой войны, и поляки, потеряв один рубеж, занимали следующий. Каждую реку приходилось форсировать со значительными потерями. Потом красные приноровились: немедленно бросали в прорыв ударные кавалерийские соединения, которые выходили к очередной линии обороны раньше, чем отступающие польские части. Фронт рухнул и на этом направлении. Лишь на самом южном участке атаман Тютюнник в жестоких боях сдерживал 41-ю красную дивизию. Но отдельные очаги сопротивления уже не воспринимались всерьез. Война казалась выигранной. Впереди маячил триумф и чужие города, которые вот-вот должны были пасть.

2.08 в Белостоке образовалось новое «правительство» Польши в составе Мархлевского, Дзержинского, Прухняка, Кона и Уншлихта. Другое «правительство» во главе с Затонским появилось таким же образом в Галиции. Оба руководящих органа разродились манифестами, где признавали себя единственными представителями высшей исполнительной власти в «своих» государствах и, временно, законодательной власти. И Польша, и Галиция объявлялись, естественно, советскими республиками.

Галичане поначалу встретили красных хорошо. Поляков, особенно «галлерчиков», уничтоживших их самостоятельность, они ненавидели, считая оккупантами. Потом постепенно стали разбираться, что новые оккупанты, пожалуй, хуже. В Австро-Венгрии Галиция считалась отсталой и забитой провинцией. Народ тут был простой, очень религиозный, живущий по патриархальным обычаям. И здешние крестьяне никак не могли понять — зачем они должны брать чужую собственность? Почему должны ненавидеть помещика и сельского священника? А дальше пошли грабежи «буржуев» под предлогом реквизиции всех ценностей «для сдачи в ревкомы». Пошло осквернение храмов...

Но что было красным до отношения каких-то там галичан? Перед нами теперь раскинулась вся Европа! На запад катилось новое нашествие варваров. Представить их облик нам с вами нетрудно. Откройте «Конармию» Бабеля, стряхните с ее героев пафос «революционности», и вы увидите сборище убийц, грабителей и насильников. Дикую орду, признающую лишь авторитет вожака. Можно взять для примера и прославленную группировку Якира. Его 45-я дивизия формировалась на базе махновских частей, а 47-я — на базе григорьевских. Ну а Котовский и сам был из уголовников. В знаменитой 8-й кавдивизии Примакова личный повар комдива Исмаил был по совместительству его личным палачом и по мановению руки хозяина сек головы неугодным... Лавина, подобная ордам Батыя, рвалась в Европу, поставив ее на грань катастрофы. Перед большевиками снова замаячили перспективы «мировой революции», достижимой путем мировой «революционной» войны. Польшу они уже не только сбросили со счета, а даже брали «в актив», Дзержинский прорабатывал вопросы мобилизации и формирования польских частей Красной армии. За Польшей лежала Германия — разгромленная, разоруженная, возмущенная условиями капитуляции и все еще не успокоившаяся после собственной революции, сотрясаемая то попытками путчей, то [485] забастовками. За Галицией — такая же Венгрия. Красные обнаглели настолько, что не скрывали своих глобальных замыслов. Тухачевский прямо объявлял в приказе по войскам фронта:

«На штыках мы принесем трудящемуся человечеству счастье и мир! Вперед на Запад! На Варшаву! На Берлин!»

Британия спешно направила на Балтику военную эскадру. Несколько кораблей бросили якоря в Данциге (Гданьске), несколько — в Гельсингфорсе, в качестве предупреждения. Полякам усиливалась помощь вооружением и техникой, в Варшаву выехала англо-французская миссия ген. Вейгана и ген. Редклиффа. Франция послала также офицеров-инструкторов. Черчилль обратился к германским генералам Гофману и Людендорфу, выясняя возможность срочного создания второй линии обороны против большевизма — немецкой. Даже Ллойд-Джордж вынужден был пойти на попятную, заявив в палате общин, что ею правительство возобновит снабжение белых армий. В Англии и Франции начали создаваться отряды добровольцев из лиц польской национальности, пожелавших помочь родине. Госдепартамент США 10.08 выступил с «нотой Кольби», указывая, что американское правительство «относится враждебно ко всякого рода переговорам с советским режимом». А Латвия, формальная союзница Польши, наоборот, поспешила 11.08 заключить с Совдепией сепаратный мир. Решила, от греха подальше, перескочить в «нейтралы». Как прежде немцев предала, так теперь поляков вместе с Антантой. Большевикам это было тоже выгодно — они могли теперь не опасаться за этот фланг и снять войска на главное направление.

В самой Польше красное нашествие подняло и объединило все слои населения В данном случае как раз национального гонора коммунисты не учли. Пилсудским использовалось в агитационных целях уже упоминавшееся воззвание Брусилова, Гутора и других «покрасневших» генералов к бывшим офицерам — как доказательство неизменности «имперской» политики России. Другим козырем национальной агитации стало создание советского «правительства» в Белостоке — причем сформированного в основном из евреев (хоть и польских). Всячески подогревались и антирусские настроения. Учредительный Сейм ускорил принятие решения об аграрной реформе, выбив у большевиков орудие агитации среди крестьянства — теперь оно шло в армию сражаться за собственную землю. Поднять народ на защиту отечества правительству помогала католическая церковь. Колеблющихся убеждали действия Красной армии на оккупированной территории — погромы, реквизиции, поруганные костелы. Формировались добровольческие «охотничьи» полки. Социалисты создавали для борьбы с большевиками «красный легион», а аристократия для той же цели — «черный легион», причем одна из рот в нем была женская, куда пошли представительницы знатных фамилий страны.

Окончательно решив пожертвовать Львовом ради Варшавы, Пилсудский снял оттуда 18-ю пехотную дивизию, ряд других частей 6-й армии. Из них, из вновь формируемых войск и разбитых, приводимых в порядок, из перебрасываемых с германской границы гарнизонов, он начал создавать сильную резервную группировку в районе Демблина (Ивангорода) — южнее Варшавы, на фланге наступающих армий Тухачевского. [486]

10.08 Западный фронт получил директиву главного командования на штурм польской столицы. Ленинское «бешеное усиление наступления», призрак «мировой революции» опьянили красных. Наступление уже катилось, как в хмельном угаре. Далеко отстали вторые эшелоны, тылы, резервы, многие строевые части — застрявшие из-за взорванных мостов, дорожных пробок или выставленные заслонами против обойденных узлов обороны. В результате к началу штурма у Тухачевского под рукой оставалось всего 50 тыс. чел. Однако, считая противника уже уничтоженным, такими мелочами пренебрегли. Около 30 тыс. выделялось для обхода Варшавы с севера, 16-я армия — 11 тыс. чел., наступала на нее в лоб, а Мозырская группа — около 8 тыс., обходила с юга.

11.08 главком Каменев забеспокоился, почуяв неладное. И решил временно отказаться от взятия Львова, 12-ю армию Юго-Западного фронта, уже повернувшую от Владимира-Волы некого на юг и пошедшую в обход Львова на Томашев и Рава-Русскую, он приказал повернуть на запад — на Люблин, чтобы прикрыть фланг Западного фронта, 1-ю Конармию нацелил в том же направлении — на Замостье. Но куда там! Все менять, все комкать, маршировать черт знает куда только затем, чтобы перестраховаться и оберегать чужие успехи? Притом уже предопределенные! А здесь сыпались свои собственные громкие успехи, один за другим сдавались города! В угаре побед терялась связь между армиями и соединениями, начавшими выбирать себе достойные цели — побогаче и посолиднее.

13.08 Егоров ответил Каменеву, что изменение основной задачи армий он считает уже невозможным. В тот же день Конармия Буденного вышла к Львову и начала атаки города. Но в тот же день на трупе польского майора был обнаружен приказ по 3-й армии противника, где указывалось, что 16.08 начнется контрнаступление со стороны Демблина. Красное командование за три дня узнало о готовящемся ударе! Полетели повторные директивы войскам Юго-Западного фронта срочно прикрыть фланг Западного. 14.08 внезапно налетела на преграду 12-я армия. Углубившись на запад, она вдруг наткнулась на свежие польские части (относящиеся к сосредоточиваемой Пилсудским группировке), крепко получила от них, начав пятиться. Поскольку и в тылу, под Ковелем, она оставила недобитую группировку, армия попала в затруднительное положение и на директивы ответила в Ставку, что помощи Западному фронту оказать не может. Наоборот, сама просила помощи. 15.08 1-я Конармия была передана в подчинение Тухачевскому. Он приказал Буденному выступить на Замостье и Владимир-Волынский. Буденный требование проигнорировал. Какое там Замостье, когда перед его 20-тысячной ордой лежал огромный, богатый Львов? Город, правда, отчаянно сопротивлялся, но должен же был сломаться.

А 16.08 Пилсудский начал с рубежа реки Вепш «чудо на Висле», бросив в бой свою ударную силу — около 50 тыс. чел. при 200 орудиях. Мозырская группа красных была раздавлена мгновенно... 17.08 командование 1-й Конной соизволило сообщить Тухачевскому, что армия не может прервать бои за Львов. В тот же день другая ударная группировка, Примакова, из 8-й кавалерийской и 60-й стрелковой дивизий, вырвавшись на оперативный простор, пошла гулять по Галиции. [487]. А Пилсудский уже врезался в тылы 16-й армии Западного фронта и вовсю громил ее.

18.08 на подступы ко Львову вышла отставшая группа Якира из двух стрелковых дивизий и кавбригады Котовского, подключившись к штурму. Группа Примакова обходила город с юга, походя создавая на местах «ревкомы» и устраивая «реквизиции» среди катившихся по дорогам беженцев. А Пилсудский продолжал разгром армий Тухачевского. 19.08 Западному фронту стало совсем худо. 1-я Конная получила второй, категорический приказ идти на Замостье. Но цель была так близка! И Буденный опять бросил войска на штурм Львова. Город держался из последних сил. Обороной руководил ген. Ивашкевич. По незанятым дорогам во Львов непрерывно текли беженцы из окрестностей, разоряемых красными разъездами. Многие становились в число защитников. Этот день стал для обороны критическим. Во всех костелах, церквях, синагогах шли молебны об избавлении от опасности. На позиции выступила добровольческая бригада, сформированная из горожан. 10 пехотных и 3 кавалерийских полка отражали натиск красных (18 стрелковых и 26 кавалерийских полков) — в резерве Ивашкевича оставался всего 1 полк. Весь день, с посадками лишь на заправку, провели в воздухе американские летчики-добровольцы эскадрильи майора Лероя. Якир одной из дивизий сумел глубоко вклиниться в оборону, но прорвать ее и войти в город красные так и не смогли. А группа Примакова, решив, что исход битвы за Львов ясен и победителей там своих хватит, пошла искать собственных побед, повернула в Карпаты, на Стрый и Дрогобыч.

20.08 Буденный снял армию из-под Львова и двинулся на Замостье. Лакомая добыча оказалась очень уж трудной. Понеся большие потери, 1-я Конная потеряла и охоту лезть на львовские форты, и полученный ранее приказ Тухачевского послужил хорошим предлогом выйти из игры. Но, уйдя со львовского театра боев, армия уже заведомо не успевала на варшавский. К исходу дня 20.08 там в основном все было кончено. Войска Пилсудского оттесняли остатки разгромленных советских сил к границе с Пруссией. Якир продолжал штурм Львова. Натиск, естественно, стал слабее, и город вздохнул свободнее. Теперь Якир искал Примакова, чтобы тот помог ему. Однако тот был уже далеко, в 80 км к югу, и завязал бой за г. Стрый. Тут красных встретила единственная белогвардейская дивизия так называемой 3-й Добровольческой армии ген. Перемыкина, создававшейся из русских волонтеров на территории Польши. Во время побед поляки не очень интересовались русскими добровольцами, игнорировали их нужды, да и опасались усиливать. А во время поражений им стало не до белогвардейцев. Теперь эта малочисленная и слабо вооруженная дивизия, находящаяся на стадии формирования, вступила в бой с полнокровной 8-й кавдивизией красных. Потерпев поражение, белые отошли в карпатские предгорья. Но и большевики не продвинулись дальше, получив отпор. В сражении они израсходовали боезапас артиллерии, а тылы отстали. К тому же здесь они узнали о событиях под Варшавой. На следующий день Примаков оставил Стрый и пошел назад.

Якир все еще безуспешно искал его, собирая свои резервы и еще [488] два дня бросая дивизии на штурм. Но и над ним уже нависла угроза. Методика безоглядного рывка на запад стала сказываться и здесь. Польские части, раскиданные при прорывах многочисленных рубежей обороны, — по Збручу, Серету, Стрыпе — вовсе не исчезли с лица земли. Они находились в красных тылах и далеко отстали от большевиков. Они приходили в себя. Отступая, связывались друг с другом. И образовали новый фронт, перевернутый, все плотнее стягивающийся к западу и отрезающий красные войска от России. Они заняли городишки Бобрку и Перемышляны в непосредственном тылу у Яки-ра, прижимая его к Львову, и он оказался вынужден немедленно отступать, чтобы не быть раздавленным с двух сторон. Примаков получил приказ о движении на помощь Якиру, когда тот уже откатился на 40 км. В результате группировка Примакова влетела в окружение, из которого еле выбралась. И начала отступать, отбиваясь от насевшей на нее конницы Тютюнника.

Что касается 1-й Конной, то, бодро маршируя на Замостье, она сама влезла в коридор между двух польских дивизий. Ее окружили и оттеснили в лесисто-болотистую местность, неудобную для действий кавалерии. Здесь начались атаки на нее с целью расчленения и полного уничтожения. Лишь ценой больших потерь Буденному удалось прорваться в дефиле между двумя озерами и уйти к своим, к отступающей 12-й армии. Остатки войск Тухачевского спаслись, перейдя границу Германии, где были разоружены и интернированы. При выходе из окружения они понесли больший урон, чем за время движения на запад.

Перешла в наступление против красных и Литва. Правда, со своей подспудной целью — захватить Вильно раньше Польши и решить таким образом территориальный спор. 16.09 началось общее отступление красных из Галиции. Поляки преследовали их, ударив от Львова и вдоль Днестра на Галич. Конница Петлюры рушила тылы. В г. Теребовле атаман Тютюнник окружил и разгромил штаб 41-й советской дивизии. Вокруг всей 14-й армии замыкалось кольцо. Пробиться на восток и уцелеть она сумела, но, опять же, с огромными жертвами. Гоня разбитых большевиков, поляки пересекли старую границу, заняли Волынь и часть Подолии до Шепетовки включительно.

«Чуду на Висле», спасению Европы от красного нашествия, немало способствовал еще один важный фактор, о котором редко упоминают. Естественно, ведь он был таким далеким, почти не видным из «цивилизованных» стран. Русская армия Врангеля. Уже 5 августа, т. е. в разгар побед, Пленум ЦК РКП(б) вынужден был принять постановление: «Признать, что Кубано-врангелевский фронт должен идти впереди Западного фронта». С польских направлений на юг войска еще не перебрасывались, но и Западный фронт с Юго-Западным свежих соединений больше не получали. С июня-июля все они шли в Таврию, против горстки белогвардейцев Врангеля. Горстки, оттянувшей на себя 14 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий. Причем лучших, отборных дивизий. Что случилось бы, появись они на западе, остается лишь гадать... [489]

96. Владыка Туркестана

Кроме польского, врангелевского и семеновского, летом 20 г. оставался действующим еще один фронт — Туркестанский. Здесь в качестве «царя и бога» правил командующий, он же полномочный представитель ВЦИК и СНК М. В. Фрунзе. Хотя позднее он занимал и более высокие посты, наверное, несколько месяцев в Туркестане были лучшими в его карьере. Он сумел тут развернуться в роли настоящего восточного владыки — определял и менял политику, объявлял войны, вел хитрую азиатскую дипломатию, принимал пышные почести. При визитах в селения в его честь устраивали скачки, традиционную «байгу» — козлодрание, и он одаривал победителей велосипедами — награда, по тем временам, дороже хорошего коня. В г. Ош он торжественно поднимался к местной мусульманской святыне, камню Трон Соломона, и демонстративно поклонился ей. Посетил он и гробницу своего кумира Тамерлана. В тугаях Амударьи он создал красноармейские охотничьи команды и устраивал грандиозные кабаньи гоны. Нанес визит «соседу» — эмиру Бухарскому, подарив ему в знак вечной дружбы 4 орудия (правда, «забыв» снаряды к ним).

Когда басмаческое движение, так и не слившись в единую силу, было основательно расколото, один из главных лидеров, Иргаш, погиб в междоусобице и опасность общего восстания ослабела, Фрунзе резко сменил тактику по отношению к басмачеству. От заигрывания с курбаши и их переманивания на свою сторону внезапно перешел к борьбе на уничтожение. Приказал вылавливать басмаческих соглядатаев, за доставку продуктов повстанцам — расстреливать. Был создан Андижанско-Ошский боевой участок, ядром которого стали Татарская бригада и интернациональная бригада из бывших военнопленных. Учитывая национальную рознь в этом районе, стали формироваться летучие конные отряды из местных русских — игра на национальных отношениях раскручивалась теперь в другую сторону. Направлялись дополнительно артиллерия, броневики, бронепоезда. Отряд Хал-ходжи, вырезавший сводную часть красных, Татарская бригада загнала в горы и преследовала, пока курбаши не погиб в камнепаде. Остатки его войск сдались. На станции Нарын был окружен и уничтожен отряд Баграмова — часть перебили, 2 тыс. взяли в плен.

Когда погиб «союзник» Мадамин-бек (вроде бы попав в басмаческую засаду, а там кто знает?), Фрунзе перестал церемониться и с теми басмачами, которых переманил на сторону красных. 1-й Тюркский полк бывшего курбаши Ахунджана вызвали в Андижан, вывели на площадь якобы для парада и оцепили войсками. Ахунджана, приглашенного в штаб, арестовали, а полк после короткого боя разоружили.

Принимались меры против вторжения семиреченских казаков, ушедших в Китай. Их стали усиленно разлагать. Командиров пленных казаков упросили написать своим собратьям письмо-обращение. В любой редакции. Согласились даже на то, что командиры Приилийского и Алатовского полков написали, что, мол, «настал момент забыть все прошлое. Заблуждались как та, так и другая сторона». Письмо дополнилось и коммунистическими воззваниями, опыта в составлении прокламаций большевикам было не занимать: обещали прощение, [490] уговаривали «прекратить кровопролитие и вернуться домой». И часть казаков, затосковавших на неуютной чужбине, потекла на родину.

12.06.20 восстал против большевиков гарнизон г. Верного (Алма-Аты) и 27-й полк 3-й Туркестанской дивизии — около 5 тыс. чел. Роман Д. Фурманова, одного из активных участников этих событий, «Мятеж» — весьма любопытный документ. Разве не интересны приводимые в нем воззвания восставших?

«Товарищи красноармейцы! За кого вы бились два года? Неужели за тех каторжников, которые работают теперь в особом отделе и расстреливают ваших отцов и братьев? Посмотрите, кто в Семиречье у власти: Фурманы, Шегабутдины — разные жиды, киргизы. А трудовые крестьяне снова в рабстве...»

«...А насчет разверстки не беспокойтесь. Все это проделки мусульманско-мадьярских комиссаров. Скоро увидите, как будут они болтаться на деревьях. Настоящая революция трудовиков наступит через месяц. Горные орлы, доблестные герои, бившие Анненкова и Щербакова, сумеют бить и жидо-мусульманско-мадьярских комиссаров...»

А вот, например, портрет одного из вождей «кулацкого» мятежа:

«...Красноармейские иссаленные, во все цвета заштопанные штаны, как на шесте мешок, болтались на худых долгих ногах, сползая, словно хвостиками, двумя подвязками, на босые широкие ступни с черными и, верно уж, вонючими, пропотелыми пальцами. Рубашка коротка ему, долговязому, чуть прикрыла пуп и влезла рукавами на самые локти сухих, нездоровых рук. Волосенки жидкие... видно, что голову наспех, у забора обдергивали-стригли полковые ножницы. Лицо в густых, заплесневелых веснушках, желто-бурые впалые, иссохшие щеки... верно, чахоточный...»

Это — «мироед», восставший против рабоче-крестьянской власти!

Роман Фурманова интересен и тем, что приоткрывает нам психологию тогдашних большевиков: вероломство, коварство, обман преподносятся как вполне нормальные явления, более того — они возводятся в ранг доблести. Ложь приравнивается к подвигу. Коммунисты водили восставших вокруг да около, кормили обещаниями, тянули переговоры, а сами тем временем стягивали войска. Из Семипалатинска, из Ташкента, 4-й кавполк той же 3-й Туркестанской дивизии. Им, естественно, рассказали о «контрреволюции», свившей гнездо в Верном. О том, что мятежники продались закордонным казачьим генералам. 19.06 4-й кавполк, сняв посты восставших, ворвался в город... Мятеж был ликвидирован. Если повстанцы так и не пролили крови, — несмотря на все угрозы в воззваниях, ни один из комиссаров и особотдельцев не пострадал, то в ответ 12 чел. расстреляли, остальных кого арестовали, кого разослали по другим городам и губерниям.

Ликвидировав и ослабив большинство противников в Туркестане, Фрунзе стал готовить войну против Бухары. Он усилил Амударьинскую флотилию, доведя ее до 38 единиц с 26 орудиями на борту. Сюда же добавились гидроотряд и 6 катеров, присланных по его просьбе из Самары. Главной задачей флотилии было пресечь сообщение Бухары с другими государствами Востока, шедшее в основном водным путем — по Амударье в Афганистан. Таким образом эмир Сейид-Алим лишался возможной поддержки. Эмират с 1868 г. находился в [491] русской таможенной черте, а через его земли проходила железная дорога, вдоль которой располагались русские поселки и станции, обладавшие правом экстерриториальности. Теперь они стали «пятой колонной», центрами экспорта революции. Через них в Бухару шли оружие, деньги, агитационные материалы. В них находили убежище все противники власти эмира. На базе левого крыла исламской партии младобухарцев спешно была сколочена «бухарская коммунистическая партия» численностью 5 тыс. чел, во главе с Файзуллой Ходжаевым. Партия, само собой разумеется, тут же взяла курс на вооруженное восстание на съезде в советском Новом Чарджуе (Чарджоу). В экстерриториальных поселках начала формироваться «Бухарская красная армия». К августу она достигла 7 тыс. чел.

Уже 12.08 Фрунзе издал директиву своим войскам:

«В связи с ожидаемым выступлением бухарского народа на путь открытой борьбы со своим эмиром и его правительством приказываю...»

Сейид-Алим в ответ на эти выходки сначала запретил советским гражданам выходить за черту своих поселений. Потом приказал завалить арыки, подающие воду в русские сеттльменты, и запретил своим дехканам возить туда продукты. Начал мобилизацию. Бухарская армия, по разным источникам, составляла 45—60 тыс. чел. Но это вместе с отрядами вассальных беков. А регулярная армия эмира насчитывала 16 тыс. штыков и сабель. Фрунзе собрал против нее 17 тыс. плюс 7 тыс. «Бухарской красной армии». На его стороне было огромное качественное преимущество. Современные орудия, броневики и аэропланы против боевых слонов. Обстрелянные красноармейцы с опытом одной или двух войн против плохо обученных, малодисциплинированных сарбазов.

По мере нарастания напряженности эмир приказал солдатам разобрать «источник всех бед» — железную дорогу. Не тут-то было. По ней курсировали бронепоезда, пресекая огнем всякую попытку приблизиться к полотну. Исходным пунктом сосредоточения войск Фрунзе избрал станцию Новый Каган — в 20 км от Бухары. И 28.08 начал разыгрываться обычный коммунистический сценарий агрессии. В местечке Сахар-Базар под Чарджуем вспыхнуло «восстание». Из советского, Нового Чарджуя, «на помощь братьям» выступила «Бухарская красная армия». Без боя заняла Старый Чарджуй, за ним — Шахрисабз, Керман. Восставший народ, конечно же, немедленно организовал правительство, обратившееся за помощью к Советскому Туркестану. Вот тут чуть не случилось осечки. На заседании Турккомиссии ЦИК война не получила поддержки! Голоса разделились. Фрунзе и Куйбышев подверглись резкой критике за то, что «спровоцировали своими действиями бухарцев на выступление». Но такая реакция коллегиальных властей Фрунзе мало смутила. Его части уже стояли на исходных позициях, и он отдал приказ:

«В ряде местностей Бухары вспыхнуло революционное движение. Полки нарождающейся Бухарской Красной армии двинулись на помощь родному народу. Красные полки рабоче-крестьянской России обязаны стать подле них. Приказываю всей нашей вооруженной мощью прийти на помощь бухарскому народу в этот час решения...»

Вечером 29.08 красные перешли в наступление и уже к ночи были [492] у стен Бухары. Через несколько часов после начала войны эмир оказался отрезанным и от вассалов, и от тех войск, которые послал на подавление мятежа. Следующим утром начался штурм. Город был укреплен старинной глинобитной стеной высотой 5 метров с 11 воротами и 130 башнями. Снаряды красных стену пробить не могли, и первый день приступа не принес успеха большевикам. Хотя на отдельных участках схватка доходила до рукопашной, везде их отбили. Потери составили свыше 500 чел.

31.08 Фрунзе начал массированную бомбардировку Бухары из всех орудий. Снарядов не жалели: имея в распоряжении железную дорогу, их нетрудно было подвозить. В Ташкенте остался Куйбышев, занимавшийся срочной переброской на фронт всего необходимого. Он выслал и запрошенные Фрунзе резервы — курсантскую бригаду, дополнительные бронемашины. К вечеру красная артиллерия сделала пролом в стене. Ночью бухарцы заделали его, но все равно на следующий день последовал новый штурм. Бронемашины подкатились под самые стены города, неуязвимые для защитников. В одном месте под их прикрытием саперы взорвали стену. В пролом ворвался отряд особого назначения... К 6 часам при сильной артиллерийской поддержке были захвачены Мазар-Шарифские ворота. В 10 часов части Татарской бригады овладели Каршинскими воротами. Бой перекинулся на улицы. Город горел, жители разбегались. Остатки защитников укрылись во внутренней крепости — Арке.

2.09 красные пошли на штурм Арка. После двенадцатичасового боя крепость пала. Эмир накануне ночью выбрался из города через Северные ворота, еще остававшиеся свободными, и бежал в кишлак Дюшамбе. Где-то как-то подзабыв, что пришли в это государство на помощь «братьям по классу», красные провели в Бухаре капитальную «реквизицию» — вывезли в Самаркандский банк 7 вагонов золота и драгоценностей, захваченных из сокровищниц эмира в Бухаре и Шахрисабзе. Не забывали герои-освободители и себя. Интернациональная бригада, переброшенная затем на Южный фронт, щеголяла там саблями, усыпанными редкими по величине драгоценными камнями с золотыми эфесами и ножнами тончайшей работы. А в поездах, шедших из Туркестана в Москву (вплоть до поезда самого Фрунзе), чекисты стали устраивать повальные обыски, надеясь урвать и себе часть разграбленных ценностей.

Сейид-Алим заявил, что отдает эмират в подданство Великобритании. Практических последствий этот акт не имел. Каким образом англичане добрались бы до Бухары? Через враждебный им Афганистан? Вместо эмирата образовалась Бухарская Народная советская республика. Как думаете, кто ею руководил — председатель Совета Народных Назиров, 24-летний Файзулла Ходжаев или советский полпред? Им стал не кто иной, как В. В. Куйбышев. А Фрунзе нацелил новую республику на войну. С оставшимися басмачами — Куршир-матом, Муэтдином, Исраилом, Ибрагим-беком. Чтобы выбить у них религиозные и национальные козыри. Дескать, теперь против них сражаются вообще не русские, а бухарцы. Азиатская война руками азиатов... [493]

97. Кубанский десант

11 августа 1920 г., когда Польше приходилось совсем худо, Франция опубликовала заявление:

«Принимая во внимание военные успехи и усиление правительства генерала Врангеля, а также его заверения относительно верности прежним обязательствам России, французское правительство решило признать правительство ген. Врангеля фактическим правительством Южной России».

Это было первое (и единственное) официальное признание Западом белогвардейских правительств. Поскольку даже Колчак такового не удостоился, то можно полагать, что белых так «зауважали», лишь увидев большевиков, рвущихся в Европу. И Англия одумалась, решив возобновить поставки Врангелю. Да и Польша, до того игнорировавшая белогвардейцев, только теперь разглядела в них союзников и начала присылать через Румынию части ген. Бредова, еще с февраля интернированные в ее лагерях.

Однако Врангель тоже находился в тяжелом положении. «Военные успехи», отмеченные Францией, конечно, были, но они не носили решающего характера. Русская армия, вышедшая из Крыма, осталась запертой в Северной Таврии. Красные имели численный перевес и непрерывно подтягивали свежие силы. Фактически белым удавалось держаться лишь постоянными перегруппировками одних и тех же частей, что изматывало войска, а интенсивность боев вела к большим потерям. Становилось ясно, что такая война рано или поздно до добра не доведет. Чтобы добиться перелома, взять в свои руки стратегическую инициативу, требовались какие-то новые, кардинальные решения. И с июля начал разрабатываться план крупного десанта на Кубань.

План вовсе не был авантюрным, как его впоследствии классифицировала советская история. Он основывался на объективных предпосылках и, с точки зрения закономерностей гражданской войны давал надежду на крупный успех. Хотя политика казачьего геноцида коммунистами больше не проводилась, но «нормальная» советская власть тоже была штукой несладкой. И те же дезертиры, те же «зеленые» снова пошли в леса и плавни. То там, то здесь вспыхивали восстания. По большевистским данным, на Кубани насчитывалось около 30 крупных отрядов общей численностью 13 тыс. чел. Самый значительный — «армия возрождения России» ген. Фостикова — достигал 5,5 тыс. чел. с 10 орудиями и 35 пулеметами. Одержав ряд побед над красными, Фостиков занял Баталпашинский и часть Лабинского отделов. В общем, ситуация напоминала 1919 г. на Дону, когда в тылу у врага полыхало Вешенское восстание и прорыв к нему относительно небольших сил привел к крупному разгрому красных и освобождению значительной территории.

Для связи к Фостикову Врангель направил полковника Меклинга с группой офицеров, а чтобы не возникло более недоразумений с казачеством, 4.08 заключил договор с правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани, находившимися в Крыму, согласно которому казачьим войскам обеспечивалась полная независимость во внутреннем устройстве, их представители вводились в состав южнорусского [494] правительства, а главнокомандующему предоставлялась вся полнота власти над казачьими вооруженными силами. Кубанское правительство состояло из тех же самостийников, но, очутившись в Крыму, они стали гораздо сговорчивее.

Подготовка велась долгая и основательная, однако в Кубанской операции все с самого начала пошло наперекосяк. Несколько раз она откладывалась. Из-за необходимости вывести с фронта кубанские части, естественно, кем-то заменив их. Из-за ликвидации красных прорывов, угрожавших самому существованию армии. Из-за ожидания первых эшелонов бредовцев, чтобы обеспечить десант регулярной пехотой. Вопрос с пехотой вообще стоял очень остро, поэтому значительную ее часть составили юнкера Корниловского и Алексеевскою училищ.

Скрытность операции на этот раз почти не соблюдалась. Уроженцам Кубани из других частей даже предоставили возможность перевода в части, предназначенные для десанта. Казаки, отъезжая «домой», грузились на корабли с семьями, со всем скарбом. Ехали члены Рады, общественные деятели. О десанте открыто говорилось на базарах. Правда, большевики оказались все же не готовы к его встрече. Возможно, приняли столь откровенную шумиху за очередную дезинформацию и ожидали высадки в другом месте — снова на Дону, на фланге фронта. А возможно, просто прохлопали ушами из-за обычной халатности. Однако кое-какие части они все же стянули к Тамани, Новороссийску, Ейску. В десант назначались конные дивизии Бабиева и Шифнер-Маркевича, пехотные части Казановича: всего 8 тыс. чел. при 17 орудиях, под общим командованием ген. Улагая. Вместе с прочими желающими ехать на Кубань набралось аж 16 тыс. Суда грузились в Керчи и по ночам выходили в Азовское море, рассредоточиваясь там.

В ночь на 14.08 эскадра соединилась и двинулась к станице Приморско-Ахтарской. Подавив огнем кораблей слабое сопротивление врага, белые начали высадку. Авангард конницы под личным командованием Улагая тут же рванулся в направлении на Тимашевскую, чтобы с ходу овладеть этим важным железнодорожным узлом, выводящим на подступы к Екатеринодару. Большевики поначалу запаниковали, ударились в бегство. У населения при этом забирали всех лошадей, чтобы не достались белым. Там, где успевали, старались угнать и мужское население. Казаки, уже приученные белыми и красными мобилизациями, при таких попытках прятались по плавням. Против десанта сперва бросили лишь малочисленную 1-ю Кавказскую кавдивизию с 9 орудиями. Она смогла некоторое время продержаться и клевать белых наскоками. К ней подтягивались подкрепления — бронепоезд, кавбригада Балахонова. Но потом завершила высадку дивизия Бабиева и под станицами Ольгинская и Бриньковская разгромила большевиков. Бригада Балахонова вырвалась, а 1-я кавдивизия была уничтожена, как и бронепоезд. Сам командующий 9-й красной армией Левандовский едва сумел спастись.

Белые войска стали расходиться широким веером. На левом фланге генерал Бабиев вел свои части на станицу Брюховецкую. В центре пехота Казановича пошла следом за авангардом Улагая на Тимашевскую. [495] А на правом фланге дивизия Шифнер-Маркевича устремилась на юг, на Гривенскую. Вершиной «веера» стала Приморско-Ахтарская, где остались штаб, вся «гражданская» часть десанта и небольшое прикрытие. Все начальники подобрались лихие и безудержно гнали вперед. Начальник штаба ген. Драценко безуспешно предостерегал Улагая об опасности такой тактики, требовал обратить внимание на фланги. Высадка затянулась на 4 дня. Когда она завершилась, наступающие белые части были уже в 50—80 км от штаба и тыловой базы. В общем-то Улагай и его начальники дивизий попытались повторить тактику 18-го года: стремительный марш вперед, победа, общее восстание — и большевики бегут. Но в 20-м и Кубань была уже не та, и красные не те. Подведя с севера дополнительные силы, они решили перерезать основание «веера». Сбили слабый заслон, оставленный в Бриньковской, и двинулись на юг, к железной дороге Приморско-Ахтарская — Тимашевская, чтобы отсечь главные силы от тыловой базы. Драценко приказал Бабиеву немедленно восстановить положение. Тот вернулся, отбросил большевиков и снова, оставив лишь слабый заслон юнкеров, пошел на Брюховецкую. 18.08 он занял ее. Одновременно части Улагая и Казановича взяли Тимашевскую, Шифнер-Маркевича — Гривенскую, Новониколаевскую и ряд других крупных станиц. Развивая наступление, белые подошли на 40 км к Екатеринодару. Советские учреждения в панике бежали оттуда. Ожидали, что вот-вот Кубань взорвется общим восстанием. С востока активизировались повстанцы Фостикова, намереваясь пробиться на соединение с Улагаем.

В этот день под Анапой Врангель высадил еще один десант — 1,5 тыс. бредовцев, юнкеров и черкесов под командованием ген. Черепова. Но красные уже успели прийти в себя и стягивали против десантов силы, многочисленные, хоть и разбросанные по всему Северному Кавказу и Азовско-Черноморскому побережью. С севера после ликвидации отряда Назарова подходили 9-я и 2-я Донская стрелковые дивизии. Собирались полки и бригады, стоявшие гарнизонами против повстанцев. Перебрасывались войска из Азербайджана, запасные части. В городах шли сплошные мобилизации, «неделя борьбы с Врангелем» сменялась «неделей красного добровольца». Для общего руководства из Баку был срочно вызван Орджоникидзе. А чтобы не дать Врангелю подбросить на Кубань новые части, в Таврии началось еще одно наступление 13-й и 2-й Конной армий.

Черепову вообще удалось продвинуться только на 8—10 км от берега. На него навалилась 22-я красная дивизия. Прибыл связной от «зеленых», которых в этих местах хватало и состоявших теперь в основном из белогвардейцев, укрывшихся в горах после падения Новороссийска. Однако продержаться до их подхода десант не сумел, расстреливаемый 20—30 красными орудиями. Присоединившаяся группа из 15 «зеленых» предлагала провести отряд в обход артиллерии врага горными тропинками. Черепов не решился им довериться. Через пять дней десант, понесший большие потери, был эвакуирован.

Начались и активные операции против Улагая. Воспользовавшись уходом белых кораблей прикрытия (посчитавших свою задачу [496] выполненной), к Приморско-Ахтарской подошла красная Азовская флотилия и устроила интенсивную бомбардировку. Одновременно с севера возобновилось наступление на железную дорогу с целью отсечь десант от тыловой базы. Заслон юнкеров, выбитый из Бриньковской, еле держался. Штаб, оставшийся в Приморско-Ахтарской, давно потерявший связь с главными силами, и гражданское население, приехавшее с десантом, вот-вот могли быть отрезаны, прижаты к морю и уничтожены. Пришлось составлять огромный железнодорожный состав, чтобы пробиться к Тимашевской, к своим войскам. Поезд, набитый тысячами людей, еле тащился. У станицы Ольгинской штабу пришлось вылезать из вагонов и вместе с истекающими кровью юнкерами ложиться в цепь, отбивая атаки. Едва проскочили — сразу после этого красные перерезали дорогу. И отсекли десант от берега.

28.08 наступление на Улагая развернулось и с фронта. Тимашевская, атакованная 2-й Донской дивизией и отдельной бригадой, несколько раз переходила из рук в руки, но осталась за красными. Под усиливающимся напором советских частей войска Улагая стали пятиться. На какое-то время еще получилось нормализовать положение. В пос. Ачуев создавалась новая приморская база, сооружалась пристань. Штаб и тыл были переведены в ст. Гривенскую. В ночь на 25.08 Врангель высадил третий десант, на Тамани — около 3 тыс. чел. под командованием ген. Харламова, чтобы занять переправы через Кубань у Темрюка и ожидать подхода частей Улагая, откатывающихся на запад. Это дало бы по крайней мере возможность сохранить на Кубани крупный плацдарм. Своей задачи Харламов выполнить не сумел. Занял Таманскую, выбил красных с полуострова, а на перешейках они его остановили.

Тем временем в результате упорных боев большевики заняли станицу Степную, где проходила единственная дорога через обширные болота. Группа Улагая оказалась разрезанной надвое. Ее северную часть, дивизию Бабиева, потерявшую связь со штабом, оттесняли к болотистым лиманам и плавням, в места, неудобные для действий конницы. Несмотря на ожесточенные контратаки, вернуть Степную не удалось. По Кубани и р. Протоке красные направили на трех пароходах десант — около 1 тыс. чел. под командованием Ковтюха. Пройдя ночью, под прикрытием тумана, линию фронта, он нанес удар по Гривенской, по тылам и штабу Улагая. Одновременно 9-я советская дивизия перешла в наступление на Новониколаевскую — в 18 км вос-точнее, где держались части Казановича и Шифнер-Маркевича. Ков-тюх, вызвав панику, ворвался на окраины станицы. Пленных не брали, истребляли, кого могли. Опомнившись от неожиданности, работники штаба и охрана организовали оборону. Станица оказалась разделенной пополам. Началось отступление белых из Новониколаевской, ускоренное боем в тылу. Когда подошли строевые части, Ковтюха из станицы выбили, но по пятам уже двигались красные полки, и снова за Гривенскую завязались бои.

Под прикрытием арьергардных сражений десанты стали эвакуировать. Общего восстания на Кубани не получилось. Правда, к Улагаю во время его наступления примкнули свыше 10 тыс. казаков, но большинство из них были безоружными, и использовать их на фронте [497] не смогли. Когда продвижение остановилось, приток добровольцев резко сократился. Даже по объявленной мобилизации станицы с 30-тысячным населением давали по 120—150 чел. А в период отступления желающих вовсе не стало. В последних числах августа началась посадка на корабли северной группы Бабиева, а в южной — безоружных добровольцев, тылов и гражданской публики.

1.09 красные прорвали оборону на таманских перешейках, подтянув большое количество артиллерии. У белых из трех находившихся на фронте орудий два вышли из строя. Понеся большой урон, бредовцы и донской полк, потерявший командира, стали отходить. Страшно пострадали юнкера, прикрывавшие эвакуацию. Часть войск была отрезана и пробивалась группами по 30—50 чел. К середине следующего дня таманский десант эвакуировали. Миноносец «Жаркий» подбирал отставших защитников, прикрывая их огнем от красной кавалерии. Еще несколько дней он курсировал у берегов, спасая укрывшихся в тростниках людей. Пленных большевики на Тамани не брали.

К 7.09 из Ачуева завершилась и эвакуация главных сил Улагая. Она прошла в полном порядке. Несмотря на тяжелые условия — шторм разрушил пристань, было вывезено все, и личный состав, и лошади, и артиллерия, и даже броневики. Русская армия снова была заперта в Крыму и Таврии. Единственным положительным результатом операции стало получение существенных пополнений. Несмотря на потери, особенно жестокие среди пехоты и юнкеров (вместо 100 в ротах осталось по 30—40 чел., в одной — 8), десант вернулся в удвоенном составе. Привезли и 6 тыс. лошадей, давая возможность усилить конницу.

Ну а красные навалились на повстанцев Фостикова. Его «армию возрождения России» вскоре разбили. Потеряв всю артиллерию, почти без патронов, она была прижата к горам. С двумя тысячами казаков Фостиков двинулся через Краснополянский перевал и вышел на побережье в районе Сочи. С ходу атаковал Адлер и выбил оттуда противника, продвинулся до Хосты. В Адлере он захватил несколько тысяч патронов, позволявших продержаться несколько дней. Для связи с Врангелем через Батум отправил офицера с просьбой прислать боеприпасы и несколько орудий — Фостиков намеревался потом вернуться на Кубань. Но большевики двинули от Туапсе новые силы. Выдерживать их натиск казаки оказались не в состоянии. Они отступили в Грузию, где были обезоружены. Через несколько дней к Гаграм подошли корабли Врангеля, обстреляли грузинские войска и вывезли казаков в Крым. Впрочем, не исключено, что обстрел был инсценировкой. Грузины уже видели, что случилось с Азербайджаном, поэтому могли просто отдать интернированных Врангелю, разыграв насильственный увоз.

98. Признать фронт главным…

Как уже отмечалось, 5.08.20 пленум ЦК РКП(б) постановил признать приоритет врангелевского фронта перед польским. А 19.08 Политбюро приняло решение «Признать врангелевский фронт главным...» [498]

В чем же дело? Ведь первая дата соответствует уверенному броску Красной армии на Варшаву, открывавшему перспективы «мировой революции», а вторая — катастрофе на Висле, где гибло пять армий. И вдруг — главным врагом признается маленькая армия Врангеля, теснящаяся на пятачке Таврии? Разгадка лежит во внутренней обстановке. Шел тот самый процесс, на который надеялись белогвардейцы: Россия все шире поднималась против большевизма. Победы над Колчаком и Деникиным уничтожили основные очаги сопротивления, но они же вскрыли лживость советских обещаний — мол, стоит покончить с белыми, и все изменится к лучшему.

Продолжались бесчинства ЧК, лето принесло новую продразверстку. 9.07 Ленину пишет из Омска Смирнов:

«Половина Алтайской и Томской губерний охвачена кулацким движением, которое мы подавляем вооруженной силой».

(Это после «колчаковщины»!) В Башкирии только весной было подавлено крестьянское восстание «Черного орла», а летом началось новое, под руководством 3. Валидова, которого коммунисты, переманив от белых и использовав, обвинили потом в «национализме» и выкинули за ненадобностью вместе с проектами башкирской автономии. Валидовский «ревком» бежал в горы, где встал во главе повстанцев. Независимо от него действовали казачьи отряды есаулов Звездина и Выдрина, снова всколыхнулось движение «Черного орла». Уфимская губерния была объявлена на военном положении. Крупные формирования «зеленых» возникли на границах с Пермской и Челябинской губерниями. Повстанцам даже удалось временно захватить г. Златоуст.

Рядом, на Урале, — мощное восстание Сапожкова. Того самого бывшего красного комдива, который оборонял от казаков Уральск и удостоился приветственной телеграммы Ленина. Теперь о Сапожкове Ленин слал другие телеграммы:

«2.8.20... Пресекать в корне всякое сочувствие и тем более содействие местного населения Сапожкову, используя всю полноту революционной власти, в тех случаях, где содействие имело место, потребовать выдачу виновных главарей, от селений, лежащих на пути следования отряда Сапожкова, брать заложников, дабы предупредить возможное содействие».

В Дагестане возглавил восстание имам Гоцинский. После «целого ряда ошибок, допущенных на местах и в центре Дагестана» большевиками, горцы Гунибского, Аварского и Андийского округов под лозунгом «имамство и шариат» сбросили советскую власть... На Левобережной Украине — Махно. Правобережная снова кишела отрядами, бандами, мятежами. Волнения и восстания начались в Донбассе, на Кубани. 2.08.20 Ленин писал Сталину:

«Из Кубани и Донбасса получаем тревожные, даже отчаянные телеграммы о грозном росте повстанческого движения. Настаивают на ускорении ликвидации Врангеля».

А 28.08, в связи с десантом Улагая «Если мы получим восстание на Кубани, вся наша политика крахнет...»

Начались волнения в Воронежской и Тамбовской губерниях, где прошлогодний рейд Мамонтова обильно обеспечил крестьян большевистским оружием. Еще чуть-чуть — и здесь полыхнет знаменитая «антоновщина».

Врангель мог стать центром «кристаллизации» и организации антибольшевистской стихии. Корнилову в свое время не удалось поднять [499] Кубань, а Деникин вторым походом уже смог это сделать. Точно так же у Деникина не получилось поднять всю Россию. Для Врангеля, прорвись он на север, это становилось вполне реальным. Даже слухи о нем и его победах, часто преувеличенные, вселяли в людей надежды и способствовали сопротивлению. О таких настроениях говорит и агитплакат Маяковского:

«Крестьянин! Если ждешь Врангеля, как с неба ангела, вспомни сказку про барскую ласку...»

Поражение на западе грозило лишь территориальными потерями и отказом от попытки «мировой революции». А Русская армия — самому существованию советской власти. Уже 2.08 Ленин писал Сталину:

«В связи с восстаниями, особенно на Кубани, а затем и в Сибири, опасность Врангеля становится громадной, и внутри ЦК растет стремление тотчас заключить мир с буржуазной Польшей...»

Поэтому, как только Врангель начал Кубанскую операцию, большевики немедленно назначили новое наступление в Таврии. С одной стороны, отвлечение части белых сил в десанты вселяло надежду наконец-то разгромить Русскую армию. С другой — предполагалось, что угроза с севера помешает переброске на Кубань дополнительных частей или вообще сорвет планы Врангеля, заставив перебросить десантные войска назад, для обороны Крыма. Оправиться от прошлой попытки наступления участвовавшие в нем красные дивизии еще не успели, но они получали постоянную подпитку,, ограничиваемую только пропускной способностью железных дорог. Подтянулись все части громадной дивизии Блюхера, еще несколько свежих бригад. План оставался прежним — сходящимися ударами отрезать белых от Крыма, окружить и уничтожить. Все так же с северо-востока 13-я и 2-я Конная армии нацеливались на Мелитополь. Но с запада, с Каховского плацдарма, наносилось два удара: 51-й дивизией Блюхера, тоже на Мелитополь, а 15-я, 52-я и Латышская дивизии должны были, как и раньше, наступать на Перекоп.

20.08 операция началась. На 2-й корпус ген. Витковского двинулись полки Блюхера и приданной ему кавалерийской группы Саблина. Белые отчаянно сопротивлялись. Несколько раз останавливали большевиков контратаками, заставляли переходить к обороне. Обнаружив разрывы в боевых порядках, бросали конницу. Только в одном бою 450-й полк красных потерял свыше 500 чел., а 453-й пришлось свести в батальон. Южнее, под прикрытием прорыва Блюхера, продвигались три «перекопские» дивизии, за три дня углубившись на 40—50 км и оказавшись на полпути от перешейков. 21.08 началось наступление и с востока. На центральном участке, в районе Токмака, снова разгорелись жестокие бои. Но прорваться здесь красным на этот раз не дали. 1-й корпус Кутепова с Донской бригадой Морозова дрались насмерть. Часто сражения принимали встречный характер. Населенные пункты переходили из рук в руки.

Крымский журналист А. А. Валентинов писал в своих воспоминаниях:

«...То, что сделали наши войска, даже не героизм, а нечто сверхъестественное. Дроздовцы достигли апогея. Под ураганным огнем ходили в атаки в строю. Каждый снаряд вырывал из цепи по 10— 15 человек. И каждый раз после разрыва следовала команда «ас, два, в ногу!». 1-й корпус выпустил за неделю 40 тысяч снарядов. Большевики [500] раз в пять больше. Наштаглав телеграфировал главкому о необходимости издания приказа об относительной экономии снарядов. Врангель изорвал депешу. Потери у нас очень тяжелые, но красные разбиты всюду...»

Отразив все атаки на восточном фланге, Врангель тут же снял отсюда Корниловскую и 6-ю пехотную дивизии, а затем и кавкорпус Барбовича, бросив их для ликвидации прорыва. К этому времени части Блюхера и Саблина подошли уже на 30 км к Мелитополю, а авангарды Латышской дивизии, продвинувшись еще на 15—20 км, были в районе Чаплинки, совсем рядом с Перекопом. Контратаками врага остановили. Сбив кавалерийскую группу Саблина, прикрывавшую прорыв с северной стороны, белая конница, около 1,5 тыс. чел, ударила во фланг и тыл передовых частей Блюхера, заставив их пятиться. Блюхер попытался зацепиться у большого села Нижние Серогозы, организовав там линию обороны. Здесь закипело напряженное сражение. Красные запросили о помощи.

Воспользовавшись тем, что переброска частей против Блюхера ослабила силы белых на северо-восточном участке, советское командование снова атаковало его, бросив в бой 2-ю Конармию Городовикова. Ей было приказано прорвать фронт, разбить резервы Врангеля и двигаться на юго-запад. С тыла ударить по белогвардейцам, сражающимся у Нижних Серогоз, и соединиться с 51-й дивизией для совместного наступления на Мелитополь. 29.08 Городовиков проломил оборону врангелевцев и пошел по белым тылам. К утру следующего дня разрыв между его армией и частями Блюхера сократился до 60 км. Конармию обнаружила авиация ген. Ткачева, стала клевать ее пулеметным огнем и бомбардировками. Наперерез Городовикову Врангель кинул группу ген. Калинина из 2-й Донской кавдивизии, отдельной бригады, донского пехотного полка и марковцев. Бой продолжался целый день. Решительной победы не достигла ни та ни другая сторона, но на юг Конармию не пропустили. Городовиков был вынужден отвести ее на северо-запад, в село Новоекатериновку, чтобы привести в порядок потрепанные части. Выставив против него заслон, Врангель тут же направил все силы против Блюхера и 31.08 возобновил решительное наступление.

Не дождавшись обещанного подхода 2-й Конной и неся потери, Блюхер стал отступать на каховский плацдарм. Получив ряд контрударов, покатилась назад и «перекопская» группа. Хотя она состояла аж из трех дивизий, но все они были серьезно ослаблены в предыдущих операциях. Знаменитая Латышская по боеспособности стала далеко не та, сопротивление которой Кутепову пришлось ломать в июне. 2-я Конармия смогла выступить из Новоекатериновки только 1.09, когда Блюхера на прежнем месте уже не было. Обнаружив это, она двинулась вслед за фронтом, уходящим на запад, и стала атаковать белых с тыла, стараясь пробиться к своим. Атакой с фронта ей помогла кавгруппа Саблина. Корниловцев и части Барбовича удалось потеснить, Конармия соединилась с другими отступающими войсками, проскочив в Каховский укрепрайон. Собственно, «армией» она осталась чисто номинально. После двух августовских прорывов от первоначального 9-тысячного состава в строю остались 1,5 тыс. чел. [501]

2-я Конная выводилась в резерв на переформирование. Городовикова отстранили и вернули в подчинение Буденному, а командующим назначили Миронова.

Кроме остатков 2-й Конной, на Каховском плацдарме собрались 4 стрелковые дивизии и одна кавбригада. Несмотря на такое скопище войск, Врангель решил атаковать Каховху. Расчет был и на отступательную инерцию советских частей, и на их моральный надлом. Добейся белые успеха — и та же масса войск, прижатая к Днепру, была бы уничтожена. На штурм пошла группа ген. Витковского — около 7 тыс. штыков и сабель, несколько броневиков и танков. Танки по тем временам были редким оружием, они носили персональные имена, как корабли — «Суворов», «Кутузов», «Скобелев», «Ермак», «За Русь Святую»... Но под защитой сильных укреплений большевики быстро пришли в себя. Крепостная артиллерия встретила части Витковского убийственным огнем. Многорядные проволочные заграждения приходилось рвать голыми руками, рубить штыками — ножниц для их резки не было (Франция обещала, но так и не прислала их), а снаряды приходилось экономить, особенно к английским орудиям (поставки-то прекратились).

Попытки прорвать оборону танками тоже ни к чему не привели — красные научились бить их, выкатывая легкие орудия на прямую наводку. Атаки продолжались 5 дней. И даже ночей. Чтобы избежать огромных потерь от артиллерии, штурм был предпринят в ночь с 4 на 5 сентября. Два танка были подбиты, два, прорвав первую линию заграждений, застряли во второй и были захвачены контратакой красных. А от огня и ночь не спасала — артиллерия большевиков била по квадратам, вся местность оказалась пристрелянной с математической точностью. К 6.09 атаки выдохлись. Витковский, потеряв 3 тыс. чел. и 6 танков, перешел к обороне.

В надеждах создания единого антибольшевистского фронта Врангель искал контактов с различными повстанческими группировками. С кубанцами, о которых уже говорилось. С сочинскими «зелеными» (категорически отказавшимися от любых связей с «генералами»). К нему приезжали представители повстанцев с Правобережной Украины, он помогал им снабжением. Искал Врангель и контактов с Махно, засылая к нему своих агентов. Но тут вопрос был сложным. Активных действий против белых, как при Деникине, батька не предпринимал. Наоборот, тревожил красные тылы, отвлекая на себя десятки тысяч бойцов ВОХРа. Однако и на союз не шел. Не отвечал ни «да» ни «нет». Отделывался общими фразами, вроде заявлений в махновской прессе (была и такая — газеты «Набат», «Известия военно-революционного совета армии имени батьки Махно») и прокламациях:

«Пока у большевиков есть чрезвычайки, мы с ними будем вести войну как с контрреволюционерами. Врангель тоже против чрезвычаек и обещал нас не трогать».

Основывающиеся на таких высказываниях сообщения крымской печати о союзе с Махно были не более чем газетными утками или неумелым пропагандистским приемом. Одно время в Севастополе даже начали публиковать и демонстрировать на Нахимовском бульваре «сводки штаба Махно», взятые из сплетен и нелепых слухов. Лишь по требованию штаба главнокомандующего эти глупости [502] прекратились. Врангель для батьки тоже был «контрреволюционером». Красные и белые сражались за власть — каждый за свою. Махно не нужна была никакая власть. Да он и по своей натуре в принципе не мог быть ничьим союзником, предпочитая «гулять сам по себе».

Некоторые махновские атаманы местного масштаба — Володин, Ященко, Чалый, Хмара и др. — действительно согласились на сотрудничество. В Ставку несколько раз группами приезжали «камышовые батьки», обретавшиеся по приднепровским и приазовским плавням, увешанные оружием и столь сомнительного вида, что офицеры штаба конфиденциально советовались — можно подавать им руку или нет. Велись переговоры, где обе стороны чувствовали себя не в своей тарелке. Ни те ни другие полностью не доверяли друг другу. Реальное значение «союзов» бывало ничтожным — разве что задания о порче мостов и железнодорожных путей, которые иногда выполнялись, иногда нет — уж как там сложится, какое у «батек» будет настроение. О каких-то совместных действиях и думать не приходилось. А кое-кого из таких «союзников» потом пришлось повесить (например, Володина) за грабежи или работу на красных. Сам же Махно, имевший к тому времени армию в 10—12 тыс. чел., когда фронт приблизился к Гуляй-Полю, отошел на запад, обосновался в Старобельске. В своих действиях он руководствовался только тем, что было выгодно ему. В данный момент — щипать тылы большевиков, а не Врангеля. К тому же ему льстило внимание к его особе белых военачальников. Он любил говаривать «Мы еще подурачим генералов, а с ними коммунистов».

Союз с Махно, даже формальный, позволил бы белым решить целый ряд проблем. Скажем, с крымскими «зелеными». Их накопилось в горах довольно много, они безобразничали на дорогах, грабили едущих без охраны, совершали налеты на населенные пункгы. Все это вынуждало держать гарнизоны в тыловых городах, снаряжать против них экспедиции из юнкеров и тыловых частей. Для борьбы с ними был создан и специальный штаб во главе с ген. Носовичем. А с «идейной» точки зрения зеленые считали себя махновцами, признавали над собой верховный авторитет батьки, который никогда не был связан с этими «подчиненными». «Махновцами» поголовно считали себя и крестьяне Таврии. И раз батька держался по отношению к Врангелю нейтралитета, то и они заняли ту же позицию. Вражды не проявляли, но и поддержки не оказывали. В Русскую армию крестьянство не шло, мобилизации срывались. Главнокомандующий вынужден был издать «драконовский» приказ о круговой поруке — вместо уклоняющегося от призыва брать в армию другого мужчину из семьи от 17 до 43 лет, а если годных в семье не найдется, село должно было дать на службу кого-то из жителей. У дезертиров было приказано конфисковывать имущество. Врангель писал:

«Я вынужден был всей силой власти эти требования поддерживать. Беспощадная борьба требовала общих жертв».

В Совдепии такие «драконовские» меры были бы, конечно, невозможными — какая там круговая порука, если мобилизации носили поголовный характер? Да и борьба с дезертирством отнюдь не ограничивалась конфискацией... Ну а в Таврии [503] результаты оказались мизерными. Могли ли подобные приказы подействовать на «махновское» крестьянство, привыкшее рассредоточивать и прятать у себя целые полки? В селах с десятитысячным населением в нужный момент просто не находилось ни одного годного призывника.

Неудачи с крестьянством во многом объясняются и крайней слабостью белой пропаганды. Например, «Закон о земле», который Врангель считал краеугольным камнем своей политики и на который возлагал надежды, так и остался неизвестным подавляющему большинству населения. Правительственный отдел печати удосужился разослать его по... 500 экз. на корпус. Причем кому-то из тыловых «умников» пришла мысль сделать оттиски... платными, по 100 руб. за экземпляр. По крымским меркам, где заработки и цены исчислялись тысячами, сумма была ничтожной. Но в Таврии цены на продукты были ниже в 30—50 раз, и рубль, соответственно, котировался намного выше. И 100 руб. тут кое-что значили. Это после бесплатной красной литературы, навязываемой насильно! Да и из пришедших в армию экземпляров многое разбирали «на память» штабные, писаря, делопроизводители. То же повторялось с газетами. Они стоили от 50 до 500 руб., издавались небольшими тиражами, даже в тыловом Мелитополе их покупал далеко не каждый. А на фронт высылались вообще в ничтожном количестве, в день по 200—500 газет на корпус. Учитывая, что добрая половина оседала в штабах и канцеляриях, на передовой новости узнавали чаще из харьковских и московских газет, которыми щедро заваливали своих солдат коммунисты. Что уж говорить об агитации среди гражданского населения!

Армия задыхалась от недостатка пополнений. Значительную часть населения Крыма составляли татары, отдающие предпочтение «зеленым», а также беженцы, негодные к службе. Что-то удавалось наскрести мобилизацией в городах Восполняли потери за счет пленных, за счет расформирования тыловых учреждений и штабов Врангель писал:

«Все эти источники пополнений по своему качеству не могли возместить наших потерь, особенно в офицерском составе».

В сущности, уже с июля вопрос пополнений начал диктовать стратегию войны — Кубанскую и последующие операции

В сентябре положение врангелевцев стало меняться к лучшему. Забрезжил просвет во внешней обстановке — Польша, разгромив атакующих ее большевиков, перешла в наступление. Врангель направил в Париж миссию во главе с министром иностранных дел Струве и ген. Юзефовичем, предлагая план —

«чтобы поляки, задержавшись на старых германских укрепленных линиях, в дальнейшем свои операции распространили бы в направлении Киева».

Со своей стороны, Врангель намеревался форсировать Днепр, соединиться с ними и, разгромив красных, двигаться в глубь России. При крымском правительстве был создан «Украинский национальный комитет» во главе с Маркотуном — приехавшим из Франции лидером «умеренных» националистов, стоявших за автономию Украины в рамках единой России. Врангеля такая позиция удовлетворяла, и он предполагал использовать комитет «как противовес украинским самостийникам». Из Забайкалья о своем признании верховного руководства Врангеля [504] сообщил атаман Семенов. Из Варшавы о том же телеграфировал Савинков. При его участии было достигнуто соглашение с Пилсудским о формировании в Польше 3-й Русской армии численностью до 80 тыс. чел.

Удалось добиться кое-каких улучшений и с пополнениями. Прибыли 10 тыс. казаков, присоединившихся к кубанскому десанту. Из Польши завершилась перевозка 15-тысячного корпуса Бредова. Объявлялась дополнительная мобилизация 1900—1901 гг. и ранее освобожденных от службы лиц 1885—1899 гг. рождения. Из Грузии прибыл 2-тысячный отряд Фостикова. С помощью заграничных миссий и эмигрантских организаций в Крым поодиночке и группами направлялись белые офицеры, застрявшие в Прибалтике, Румынии, Германии, Польше, даже из Китая. Конечно, эти контингенты нуждались в переформировании, в хорошей подготовке. Среди кубанцев значительную часть составляла «камышовая публика» — бывшие дезертиры и «зеленые», давно забывшие о дисциплине. Состояние бредовцев тоже оставляло желать лучшего после украинского отступления и польских лагерей. Повстанцы Фостикова прибыли крайне измученные скитаниями по горам, оборванные и изголодавшиеся. Всех прибывших нужно было вооружить...

Но все же Врангель смог провести реорганизацию своих вооруженных сил. 1-й армейский и Донской корпуса составили 1-ю армию, во главе которой был поставлен ген. Кутепов. 2-й корпус Витковского и 3-й армейский, заново сформированный из пехоты Казановича, кубанцев и бредовцев, сводились во 2-ю армию Драценко. Отдельный корпус Барбовича объединял всю регулярную кавалерию, и в отдельную группу выделялась конница Бабиева из Кубанской дивизии и Терско-Астраханской бригады. Если в конце августа боевой состав белых войск исчислялся в 33 800 чел. (включая даже конвой главнокомандующего), то к середине сентября его удалось довести до 44 тыс. при 193 орудиях, 998 пулеметах, 34 самолетах, 26 броневиках, 9 танках, 19 бронепоездах. Пополнялись армии экстренным порядком — всеми, кого можно было с ходу поставить в строй. Поэтому в тылу, на формировании, оставались и другие части, которым еще нужно было дождаться подвоза от союзников обмундирования, получить оружие. Но дожидаться их готовности у Врангеля уже попросту не хватало времени.

Потому что красные тоже проводили реорганизации, намереваясь уничтожить его. Директива Политбюро ЦК РКП(б) предписывала «взять Крым до наступления зимы». На базе Правобережной (Каховской) группы войск создавалась новая, 6-я армия во главе с Авксентьевским. Армии, действующие против Врангеля, 6-я, 13-я и 2-я Конная, выделялись в самостоятельный Южный фронт. Его командующим стал Фрунзе, членами военного совета — Гусев и Бела Кун (возглавлявший в 19-м венгерское советское правительство, арестованный и... высланный «зверями-контрреволюционерами» в Россию). Назначение Бела Куна было не случайным — учитывалась насыщенность фронта «интернационалистами». Тут сражались и направлялись дополнительно многочисленные латыши, венгры, поляки, эстонцы, [505] немцы и др. Русская мобилизованная «серьмяга» погибала на западе, а против Врангеля требовались солдаты ненадежнее.

После августовско-сентябрьских боев силы Южного фронта составляли около 60 тыс. чел., 451 орудие, 2137 пулеметов, 12 бронепоездов, 3 танка (взятых у поляков), 14 броневиков, 42 самолета. Но это соотношение грозило вскоре измениться. Из Беломорского, Заволжского округов, Сибири и Кавказа дополнительно перебрасывались 5 стрелковых, 2 кавалерийские дивизии, 4 бригады, артиллерийские, броневые, автотанковые части — в общей сложности более 80 тыс. чел. Всячески форсировались переговоры с Польшей. Большевики шли на любые уступки ради заключения немедленного мира. Ленин писал Каменеву «Надо сказать (насчет границ) — дадим больше (линия будет восточнее)»

Т. е. коммунистические лидеры соглашались отдать территорию восточнее «линии Керзона», предлагавшейся в качестве границы в мае и июле, лишь бы развязать руки против Врангеля. С запада на Южный фронт передавалась 1-я Конная армия — еще 15 тыс. сабель.

По Совдепии шли сплошные мобилизации. Учитывая «классовый характер» врангелевского фронта, Оргбюро ЦК РКП(б) постановило мобилизовать на него 5 тыс. коммунистов, из них 10% ответработников. По профсоюзной разверстке были направлены 9 тыс., по комсомольской — 5 тыс. Если Врангель знал не обо всех этих фактах, то не мог не понимать, что над ним собирается гроза. И спасти его, а одновременно и вызвать перелом в боевых действиях, может только немедленная победа — до подхода новых крупных сил неприятеля. Поэтому он отдал приказ о переходе в наступление. Впрочем, когда мы говорим об «операциях», наступлениях, контрнаступлениях, необходимо помнить, что никакого резкого разделения между ними не было. Бои гремели непрерывно, почти без передышек. Для наглядности достаточно привести даты: июльское наступление белых на север началось 25.07 Ответное наступление красных — 7.08. Оно было отбито 15.08. Кубанская операция началась 14.08, а новое наступление красных в Таврии — 20.08. Неудачный штурм Каховки завершился 6.09, последние части десанта эвакуировались в Крым 7.09. Следующее наступление Врангеля началось 14.09... И все реорганизации, о которых говорилось выше, должны были производиться на ходу, безо всякого вывода войск с передовой. Возможность получить относительную передышку, хоть немного привести себя в порядок части получали только тогда, когда главные бои перемещались на другой участок. А лучшие дивизии 1-го корпуса — Корниловская, Марковская, Дроздовская, перебрасываемые на самые угрожаемые направления, не имели передышек практически вовсе.

99. Последнее наступление Врангеля

План сентябрьской наступательной операции Русской армии предусматривал нанесение главного удара на запад, за Днепр. Перспективной задачей являлось соединение с поляками, гнавшими красных по Украине. Ближайшей задачей — форсировать Днепр у Никополя, [506] обойти с тыла Каховский плацдарм, уничтожить находившуюся на нем 6-ю красную армию и прорваться на Правобережную Украину, охваченную повстанческой войной. Там Русская армия имела все шансы найти поддержку и значительные пополнения. Но прежде чем наступать на запад, нужно было обезопасить себя с севера и востока, где нависала 13-я красная армия, разгромить ее или отогнать подальше от крымских перешейков. Кроме того, наступление 1-й армии Кутепова в этом направлении должно было оттянуть сюда силы большевиков и дать некоторое время для 2-й армии Драценко и конницы Бабиева, на их подготовку и доукомплектование после кубанских десантов.

14.09 первый удар нанес Донской корпус ген. Абрамова. В трехдневных боях серьезно погромив 40-ю и 42-ю красные дивизии, отбросил их на восток и северо-восток. Были заняты Бердянск и станция Пологи. Развивая наступление, казаки погнали разбитых большевиков дальше, в Донбасс. Вслед за тем двинулся вперед 1-й армейский корпус. Нанес поражение правому флангу 13-й армии, взял г. Орехов, а 19.09 выбил красных из Александровска (Запорожье), продолжая теснить на север.

26.09 командование Южным фронтом принял Фрунзе. Белое наступление было в самом разгаре. Донцы заняли крупную станцию Волноваха, взяли Мариуполь, подступили к Юзовке (Донецку) и Иловайской. Войска 1-го корпуса тоже продвинулись на 60 км и взяли Синельниково, угрожая Екатеринославу. Москва слала панические телеграммы, требуя решительных действий и ликвидации угрозы.

«Настроение войск, — докладывал новый командующий, — было несколько надломлено».

Проанализировав обстановку, Фрунзе понял, что на востоке Врангелю, собственно, делать нечего. Ну продвинься он еще немного, займи еще какую-то территорию, а дальше что? Никакого стратегического выигрыша это не сулило. А на север далеко зарываться для белых было бы рискованно, имея в тылу Каховский плацдарм. Логика подсказывала, что главный удар еще впереди. Поэтому Фрунзе не стал трогать своих основных группировок. В Донбассе он решил ограничиться подкреплениями, перебрасываемыми с Северного Кавказа и Кубани. Первой подошла 9-я стрелковая дивизия Куйбышева. Ее командиру Фрунзе подчинил остатки отступающих частей и приказал «стоять насмерть». Потери она понесла жуткие, 77-му ее полку пришлось выполнить приказ буквально — он был уничтожен полностью. Но ввод в бой свежих сил остановил продвижение казаков. Точно так же на северном участке Фрунзе оставил находившиеся там 46-ю, 3-ю стрелковые дивизии, объединив их под командованием Федько и усилив одной кавбригадой.

Новый комфронтом сумел понять еще одну вещь — что красные могли бы уничтожить Врангеля гораздо раньше, если бы... не предпринимали одну за другой трех попыток его уничтожения. Если бы обеспечили подавляющий перевес, а не спешили с очередной операцией, едва подтянутся несколько свежих соединений. И белогвардейцы перемалывали эти соединения поочередно, одно за другим. Поэтому Фрунзе отказался от идеи общего наступления на Врангеля до подхода всех движущихся к нему и ожидаемых резервов, главным [507] образом 1-й Конармии. Фрунзе уже обладал достаточным авторитетом, славой победителя, к тому же был ленинским любимцем как единственный толковый полководец «из партии». Он мог позволить себе гораздо большую свободу, чем другие военачальники. Притормозив четвертую операцию по ликвидации Врангеля, он стал усиливать оборону. Непрерывно совершенствовались укрепления Каховки, благо рабочая сила — «буржуйский» Херсон — была под рукой. Копались противотанковые рвы. Для борьбы с бронетехникой строились специальные позиции с орудиями, предназначенными бить прямой наводкой по танкам и броневикам. Между линиями обороны оборудовался ряд ротных опорных пунктов — чтобы в случае прорывов противника брать его в клещи. Дополнительно Фрунзе перебросил на плацдарм ударно-огневую бригаду, имевшую в составе огнеметные роты и 160 пулеметов.

А в районе Никополя для прикрытия переправ и правого берега была размещена 2-я Конная армия Миронова. Фактически сформированная заново, она достигла 17 тыс. сабель. Сделать это Миронову было не столь трудно. Он обладал репутацией «народного вожака», и едва принял командование, как к нему начали перебегать из других соединений — особенно донцы. Знали, что он своих «не выдаст» и сумеет вывести из трудных положений. Возвращалась в строй даже часть дезертиров, прятавшихся по лесам после разгрома Жлобы и Городовикова.

С Махно Фрунзе вступил в переговоры. Ему, опутывавшему своими дипломатическими играми басмаческих лидеров и эмира Бухарского, вести их было гораздо легче, чем твердолобым ортодоксам. В Харьков приехала делегация от батьки во главе с Поповым и Куриленко. 6.10 было заключено соглашение о совместных действиях против Врангеля. Батьке пообещали золотые горы, самые заманчивые условия. Его Повстанческая армия сохраняла самостоятельность, подчиняясь красному командованию лишь в оперативном отношении. Задачей Махно определялись действия в тылах Врангеля, а районом этих действий — Гуляй-Поле, батькина вотчина. Обещали помочь снабжением и оружием. Разрешили свободно вести мобилизацию в свою армию в Таврии и Екатеринославщине. В прочный союз Махно вряд ли верил, но временная смена курса была ему выгодна. Давала передышку в столкновениях с красными, сулила перспективы усиления. Скопление войск на фронте сковывало свободу его маневра, а теперь можно было снова «погулять». Весьма заманчиво выглядела и возможность вместе с красными пограбить Крым. Ну а для Фрунзе, тоже таившего камень за пазухой, главным было на время ближайших операций обезопасить свой тыл. Его устроили бы в принципе даже не активные действия Махно, а его нейтралитет.

В Донбассе тем временем собралась сильная советская группировка, подошли с Кубани несколько новых дивизий, и Фрунзе начал на восточном фланге частное наступление против донцов, выдохшихся в атаках и израсходовавших боезапас артиллерии. Левый фланг казаков подвергся удару 5-й кавдивизии, центр — группы из 9-й стрелковой, 7-й и 9-й кавалерийских дивизий, а правый фланг — Морской дивизии. 3.10 прорывом кавалерии и угрозой охвата красные заставили [508] Донской корпус отступить от Юзовки, на следующий день отбили Мариуполь. Поддержать казаков другими частями Врангель не мог. Время работало уже против него. Чтобы не быть раздавленным и обрести шанс на победу, он должен был до подхода новых крупных сил большевиков провести Заднепровскую операцию. На востоке оставалось ограничиваться обороной. Более того, Донскому корпусу приходилось растянуть эту оборону к северу, поскольку соседний, 1-й корпус, передавался на направление главного удара

Скрытно, по ночам, он сосредоточивался в районе Александровска, а напротив Никополя — 3-й корпус. Перебрасывалась сюда конница Бабиева и Барбовича. 2-й корпус Витковского оставался на левом берегу для атаки в лоб Каховского укрепрайона после его обхода с тыла. Вязались плоты, в плавнях готовились лодки. Утром 8.10 передовые батальоны Марковской дивизии начали переправу севернее Александровска у острова Хортица, отбросили от берега красные части Федько и захватили плацдарм. Следом по наведенным мостам двинулась Корниловская дивизия, 3-я советская дивизия, прикрывавшая этот участок, была разгромлена, потеряв более половины личного состава. Один полк корниловцы целиком взяли в плен, много пленных захватили и марковцы. Остатки красных войск отступали, а на плацдарм пошла конница Бабиева. Прикрывшись с севера частями марковцев, а на левом берегу оставив дроздовцев для защиты переправ с востока, главные силы группировки двинулись на юго-запад, к Никополю. Навстречу им выступила 2-я Конармия, пытаясь контратаковать Но в ночь на 9.10 южнее началась переправа другой группировки — 3-го армейского корпуса и конницы Барбовича — 2,5 тыс. штыков и 3,5 тыс. сабель. Они ударили во фланг и тыл армии Миронова, и она стала пятиться, огрызаясь контратаками и налетами. Обе группировки белых соединились и 11.9 заняли Никополь, развивая удар на запад и углубившись на 10—25 км от Днепра.

На восточном участке фронта все еще продолжалось красное наступление. 8.10 они заняли Бердянск. Прикрывавший оборону миноносец «Беспокойный» сел на мель. В Ставке махнули на него рукой, считая погибшим. Но миноносцу удалось сняться вопреки всем ожиданиям и, отбившись от наседающих на него неприятельских кораблей, уйти к своим. 10.10 советская 5-я кавдивизия взяла Гуляй-Поле. Примерно на этом рубеже красных сумели остановить.

Заднепровские части белогвардейцев 12.10 взяли крупную станцию Апостолово. Фрунзе указывал Миронову, что отход с линии Днепра и с Каховского плацдарма недопустим ни в коем случае, «2-я Конармия должна выполнить свою задачу хотя бы ценой самопожертвования». Для поддержки Миронова с севера на правый берег была целиком переброшена Екатеринославская группа Федько. Тут, возможно, белые допустили тактический промах, не воспользовавшись этим — в течение нескольких дней перед Дроздовской дивизией, остававшейся на Левобережье, вообще не было противника. Даже Екатеринослав стоял беззащитный. Но потом прикрытие появилось — и пошла мощная подпитка группы Федько. Начали прибывать первые полки перебрасываемой из Сибири 30-й дивизии — такой же огромной, как 51-я дивизия Блюхера. Когда ее передовые части выгружались [509] в Павлограде, последние еще только подъезжали к Москве, а тылы и артиллерия были еще за Волгой.

С Каховского плацдарма на помощь Миронову снимались Латышская, 15-я и 52-я дивизии. Врангелевская воздушная разведка засекла это перемещение, но истолковали его совершенно неверно. Решили, что красные отступают с плацдарма, чтобы избежать окружения. Поэтому Витковскому было приказано на следующий день начать лобовой штурм.

А три красные дивизии с марша вступили в бой. Одновременно Миронов собрал в кулак свои отходящие соединения, ввел последние резервы и перешел в контрнаступление. Сюда была брошена вся большевистская авиация. 13.10 завязалось ожесточенное встречное сражение. Большевики стали одолевать. Миронов смог разорвать боевые порядки конницы Барбовича, выйти к Днепру. И.. вот тут-то сказались спешка в комплектовании частей, ненадежность и недостаточная подготовка вливаемых пополнений — из «зеленых», пленных, мобилизованных. Белые войска не выдержали. Сломались. И начали отступать. 6-я и 7-я пехотные дивизии 3-го корпуса (да какие там дивизии, по тысяче человек в каждой, меньше красного полка!) были смяты и побежали. Осколок снаряда сразил генерала Бабиева, одного из самих лихих командиров — его прозвали «бешеный осетин» или «черт в красных штанах». До того он 14 раз был ранен, но всегда возвращался в строй, а подчиненным говорил:

«Всякий патриот и герой, идущий в атаку на безбожную сволочь, уже должен считать себя погибшим за веру и великую Россию...»

Выбыл из строя раненым и другой начальник кубанцев — ген. Науменко. Всякая связь между частями и командованием потерялась. Отступающая конница давила пехоту. С севера ударила группа Федько, тесня марковцев, Врангель писал: «Смятение овладело полками. Части на рысях стали отходить к переправам. Ободрившийся противник перешел в наступление. Смятение в рядах расстроенной конницы увеличилось. Восстановить порядок было невозможно. Все устремились к переправам. На узких лесных дорогах, в плавнях смешались отходившие конные и пехотные части... Потрясенный всем виденным, растерявшийся ген. Драценко отдал приказ об отходе всей армии на левый берег Днепра».

В Ставке получили донесение об этом утром 14.10. А Витковский уже пошел на штурм Каховки. 6700 чел. при 10 танках и 14 броневиках. И сюда же была перенацелена авиация, дав тем самым возможность советским самолетам беспрепятственно долбить сбившиеся у переправ заднепровские войска. Бой за Каховку длился весь день. Атака следовала за атакой. Белогвардейцы смогли прорвать и захватить внешний обвод обороны — красные отошли на внутренний. Но части Витковского этим успехом были обескровлены. Они потеряли 9 танков — 4 уничтоженных артогнем, 2 застрявших в заграждениях, 3 подбитых и вытащенных в тыл. Правда, Фрунзе вынужден был отозвать на плацдарм ранее снятые отсюда дивизии, но это уже не имело решающего значения.

Заднепровскую группировку теперь громили ударами и с фронта, и с флангов. Корниловцы и марковцы еще пытались сопротивляться, [510] но их давили кавалерийскими атаками. Бросаемые навстречу красной коннице кубанцы уже не принимали боя, а в последний момент поворачивали назад, преследуемые лавой неприятеля. Паника усиливалась слухами, что это уже подошла с польского фронта конармия Буденного. На переправах, на дорожках к ним через плавни, возникла давка. Бросали обозы, орудия, пулеметы. Пехота оттесняла конницу, конница — пехоту, стараясь прорваться на левый берег. Части Миронова подталкивали их атаками и рубили бегущих.

Чтобы не дать Врангелю снять с фронта части Донского корпуса и бросить их на выручку заднепровской группы или под Каховку, Фрунзе направил в рейд 5-ю кавдивизию. Скрытно миновав линию фронта, она прошлась по тылам от Бердянска до Токмака, уничтожила подразделение в селе Астраханка, взорвала 8 вагонов снарядов в Токмаке и разграбила поезд атамана Богаевского. Сам он, несколько адъютантов и ординарцев успели вскочить в автомобиль. Красные погнались за ними. Машина сломалась, налетев на столб. Богаевскому и адъютанту удалось в темноте ускользнуть и, добежав до ближайшей деревни, занятой донцами, поднять тревогу. Большевики ушли также стремительно, как появились. 15.10 Витковский снова попытался штурмовать Каховку, но безуспешно. Более того, повыбив его корпус, Блюхер перешел в контратаку и вернул свои утраченные позиции. В этот день завершилась и «заднепровская трагедия». Остатки правобережной группировки закончили обратную переправу и развели понтонный мост.

100. Остров Крым

12.10.20, когда Врангель из последних сил старался пробиться на запад, Польша заключила с Совдепией мир. Большевики в дополнение к «линии Керзона», предлагавшейся им ранее, спешили теперь отдать и Западную Белоруссию, и Западную Украину, только бы поскорее развязаться с поляками и сосредоточить усилия против главного врага — Врангеля. Блицкриг на западе кончился для них провалом, но возможности для продолжения войны были. Списочная численность Красной армии осенью достигла 5 миллионов человек. Конечно, из этого количества какая-то часть пребывала в дезертирах, сотни тысяч лежали по тифозным баракам или находились в отпусках после болезни, войска были раскиданы по всей стране из-за восстаний, да и процент никуда не годных частей, которые никак нельзя было послать на фронт, у красных был повыше, чем у Врангеля. И тем не менее военные потенциалы Совдепии и Пилсудского вряд ли были сопоставимы. Не будь белогвардейцев, война на европейском театре грозила принять затяжной характер.

Поэтому поляки тоже спешили заключить мир. Они побеждали, но повидали красных под Варшавой и торопились выйти из игры победителями. К тому же они понимали, чем вызваны такие громадные уступки большевиков, и спешили принять их, пока Русская армия еще держалась в Таврии. Ну а белогвардейцев очередной раз предали. Пилсудскому до них дела не было, тем более что никакого союза с ними [511] он так и не заключал. Врангелевскую миссию во главе с ген. Махровым до последнего момента держали в Варшаве и водили за нос — просто для того, чтобы этими переговорами подстегнуть уступчивость большевиков... Мир немедленно был ратифицирован Сеймом. И тотчас же с Юго-Западного фронта на Южный двинулась 1 -я Конармия.

После тяжелого поражения за Днепром на совещании командного состава в Ставке Врангеля было решено перейти к обороне, оставаясь в Северной Таврии. Против высказался только начальник штаба ген. Шатилов, опасаясь окружения и уничтожения армии. О причинах решения Врангель писал:

«Отход в Крым, за перешейки, не только обрекал нас на голод и лишения, но, являясь признанием невозможности продолжать активную борьбу, создавал угрозу лишения нас в дальнейшем всякой помощи со стороны Франции. Засев в Крыму, мы перестали бы представлять угрозу советскому правительству...»

Можно назвать и другие причины. В отличие от гражданской публики, успокаиваемой газетами, и «тыловых стратегов», белое командование знало, что Крым отнюдь не является неприступной крепостью, и при колоссальном неравенстве сил оборонять его будет сложно. В Таврии по крайней мере сохранялась какая-то свобода маневра, уже трижды позволившая отразить красные попытки окружения.

Но с четвертой попыткой Фрунзе не спешил, и впервые с июля белые получили двухнедельную передышку. Врангель смог «подлатать дыры» в поредевших войсках, влив в них пополнения из оставшихся запасных частей, хотя эти пополнения были уж совершенно «сырыми», — все мало-мальски годное ушло на фронт к началу наступления. Он провел еще одну реорганизацию. В 1-ю армию Кутепова вошли 1-й и 2-й корпуса, она оборонялась по Днепру и на северном участке фронта. Восточное крыло прикрывала 2-я армия из 3-го и Донского корпусов. Драценко был снят, и ее командующим стал ген. Абрамов. В резерве находились кавкорпус Барбовича и группа ген. Канцерова (остатки группы Бабиева). Общая численность белых составляла 38 тыс. чел. при 249 орудиях, 1 тыс. пулеметов, 32 самолетах.

Несмотря на опасения и подстегивания Москвы, Фрунзе это усиление не пугало. Он за то же время получил гораздо больше. Завершалась переброска 30-й дивизии, крупной и полнокровной (в полках по 2 тыс. штыков). На базе ее и других свежих соединений создавалась новая, 4-я армия во главе с Лазаревичем, из 9-й и 5-й кавдиви-зий — новый, 3-й кавкорпус Каширина. Огромные пополнения за счет непрерывно прибывающих маршевых батальонов получали и «старые» армии. В 6-ю, которую вместо Авксентьевского возглавил Корк, влились около 30 тыс. чел., в 13-ю — 34 тыс. Несколько тысяч кавалеристов получила 2-я Конармия. Подходила и 1-я, буденновская. Всего к концу октября на Южном фронте было собрано 144 тыс. чел., 527 орудий, 2664 пулемета, 17 бронепоездов, 45 самолетов.

Суть плана уничтожения Врангеля оставалась той же, что и раньше. Но соотношение сил было другим, и ударов наносилось больше. Две группировки действовали с Каховского плацдарма, 15-я и 51-я [512] дивизии нацеливались на Перекоп, 1-я Конармия с латышами — на восток, где должны были соединиться со 2-й Конармией и приданными ей четырьмя дивизиями, наступающими от Никополя, окружить таким образом и уничтожить армию Кутепова, а затем вместе идти на Аскания-Нову, на юг, отрезая все дороги в Крым. 4-я армия с севера, а 13-я с востока наносили сходящиеся удары на Мелитополь, чтобы окружить и уничтожить белую армию Абрамова. Фрунзе говорил «Мы должны задушить Врангеля в наших объятиях».

В эти дни Русская армия обрела последнего союзника — Петлюру, обратившегося через своего посланника в Румынии с предложением военно-политического соглашения. При заключении мира польские союзники предпочли и об украинцах «забыть», удовлетворив собственные аппетиты. Армия Петлюры, около 40 тыс. чел., все еще удерживала фронт в Подолии. Чтобы помочь Врангелю, Петлюра предлагал со своей стороны начать наступление от Могилева-Подольского на Винницу. Врангель дал согласие на союз — примерно на тех же условиях, что с казачьими областями: полная независимость Украины во внутреннем управлении при единстве главного командования «над всеми вооруженными силами и обеспечении общегосударственных интересов». Но союз уже остался чисто теоретическим...

Бои начались 26.10 частным наступлением дивизий, приданных конармии Миронова. Форсировав Днепр возле Никополя, они отбросили поредевших в последнем сражении корниловцев и заняли здесь еще два плацдарма. Тем самым дополнительно отвлекались силы с основных направлений. А 28.10 пять армий Южного фронта перешли в общее наступление. Группа Блюхера, наступая с Каховского плацдарма, смяла 2-й корпус Витковского и двинулась к Перекопу, частично отбросив белых к северу, частично гоня перед собой. В прорыв немедленно ринулась 1-я Конармия. С Никопольского плацдарма обрушилась всеми силами группировка Миронова, заставив противника отступать. 4-й и 13-й армиям достичь решающего перелома не удалось. Хоть они и продвигались, пользуясь огромным численным перевесом, но расчленить боевые порядки 2-й белой армии так и не смогли. Части Абрамова пятились, цепляясь за каждый рубеж и нанося чувствительные контрудары.

29.08 группа Блюхера вышла к Перекопу и с ходу попыталась захватить Турецкий вал. Однако небольшим гарнизоном, занимавшим позиции и пополнившимся за счет отступивших сюда частей 2-го корпуса, штурм был отбит. А 1 -я Конармия, оставив позади поддерживающих ее латышей, глубоко ушла в белые тылы и собиралась повернуть на север, чтобы, согласно плану, соединиться с Мироновым для окружения ядра белых сил. Но тут Буденный получил новый приказ Фрунзе. Основываясь на сообщениях Миронова, что противник разгромлен и бежит, командующий фронтом предписал 1-й Конной идти не на север, а на юг, захватить район Геническа и Сальково, т. е. перекрыть две последние переправы в Крым — через Чонгар и Арабатскую стрелку. У Буденного были несколько другие сведения о состоянии белых — что они, хоть и терпят поражение, но далеко не сломлены. И он достаточно самоуверенно принял худшее из решений — свои 6-ю и 11-ю кавдивизии по старому плану направил на север, а сам [513] с 4-й, 14-й и штабом пошел занимать переправы. К исходу дня 4-я кавдивизия, не встречая сопротивления, взяла Сальково и станцию Новоалексеевка, перерезав железную дорогу в Крым, 14-я — село Рождественское, а штаб с резервной кавбригадой — село Отрада.

Окружение белых войск завершилось. Ставка Врангеля, расположенная в это время в Джанкое, оказалась отрезанной от фронта. Главнокомандующий успел передать приказ Кутепову объединить силы 1-й и 2-й армий и прорываться в Крым. Дальше связь прервалась. Встала жуткая перспектива: вот-вот большевики могли очутиться на полуострове. Защищать перешейки было некому. Врангель затребовал все остатки резервов — юнкеров, а также находившуюся в Феодосии двухтысячную бригаду Фостикова, состоящую из повстанцев. Фостиков отвечал, что его люди совершенно не готовы, не вооружены, не получили еще обуви и обмундирования, оставшись в рванье после походов по горам. Ставка, учитывая положение, подтвердила приказ — присылать людей, не медля ни минуты, хоть группами по сто человек, хоть безоружных...

Но Фрунзе, изменяя задачу Буденному, ошибался. Войска Кутепова вовсе не были разгромлены. Откатившись назад под первым натиском красных, они быстро пришли в себя и стали оказывать жестокое сопротивление. Более того при поддержке кавалерии Барбовича 1-й корпус контратаковал, нанес серьезное поражение 16-й кавалерийской и 1-й стрелковой дивизиям врага, отшвырнув их назад и прижав к Днепру. Застопорилось и продвижение 4-й армии. Восемь часов держались белые у станции Васильевка, отражая при поддержке бронепоездов массированные атаки 30-й дивизии. А 270-й полк этой дивизии у села Елизаветовки был контратакован казаками — из 2 тыс. чел. в живых осталось 700. Зато восточнее, в полосе 13-й армии, наметился перелом. Две дивизии атаковали с разных сторон и захватили Токмак, прорвав фронт и открыв путь на Мелитополь.

30.10 Блюхер, подтянув артиллерию, танки и броневики, штурмовал Перекоп. Несмотря на малочисленность защитников, успеха он не добился. Красные прорвали три ряда проволочных заграждений, в отдельных местах взобрались на гребень Турецкого вала, однако их отбрасывали огнем, а подразделения, проникшие на вал, уничтожили в рукопашной. Блюхер отказался от дальнейших попыток и перешел к обороне. В 1-й Конармии 11-я кавдивизия Морозова, продвигаясь навстречу частям Миронова, столкнулась с авангардом корпуса Барбовича, начавшего отход, и была им атакована. Красные смешались, стали отступать. На помощь подошла 6-я кавдивизия Го-родовикова. Вместе навалились на белый авангард, грозя его уничтожить. Но тут подошли и главные силы Барбовича. В рубке, длившейся несколько часов, красным нанесли серьезные потери и отбросили в степь... В полосе 2-й Конармии Миронову пришлось туго. Донской корпус, прикрывая отход основных сил, нанес ему фланговый удар, разгромил 2-ю Ставропольскую кавдивизию, вырубил ее штаб. Лишь разворот на донцов других соединений армии заставил казаков отойти на прежние позиции. Жестокие бои с переменным успехом продолжались и в полосе 4-й армии, а в полосе 13-й в прорыв вошли кавкорпус [514] Каширина, группа Куйбышева из двух дивизий. Красные ворвались в Мелитополь.

31.10 Фрунзе приказал Буденному собрать все силы в кулак и держаться против отступающих белогвардейцев, а Миронову — увеличить темп движения на Сальково, на помощь Буденному. Но связь между дивизиями 1-й Конармии была уже утеряна. Побитые накануне 6-я и 11-я, дождавшись отставших латышей, заняли село Агайман — и снова оказались на пути отступающих белых. Сюда выходили части 1-го кутеповского корпуса, контратаковали и нанесли им еще одно жестокое поражение, 11-я кавдивизия потеряла в бою весь командный состав. Прикрывшись от атак латышей корниловцами, Кутепов двинул войска к переправам, на Отраду и Рождественское. В Отраде белые ударили по штабу Буденного, резервной кавбригаде, разгромили и выбили из села. Ворошилова едва спасли из рук казаков. Буденный требовал выслать ему на помощь 4-ю кавдивизию Тимошенко, но ее атаковали донцы и части 3-го корпуса. В результате боя, длившегося весь день, разбили и взяли Новоалексеевку. А 14-ю кавдивизию Пархоменко ночью атаковал в Рождественском Барбович. Потеряв управление полками, Пархоменко отдал приказ выбираться из боя кто как может. Непобедимая 1-я Конная была разгромлена по частям...

Здесь соединились остатки 1-й и 2-й белых армий. Подтянувшаяся Латышская дивизия пробовала атаковать Рождественское — Кутепов ответил контратакой, окружив и перебив ее авангардные батальоны. Прикрыв фланг Марковской дивизией, он начал отвод войск в Крым. В Геническе белые нашли невзорванный мост, это весьма облегчило переправу. Части 4-й и 13-й армий находились еще в 40— 50 км от перешейков, буденновцы больше не совались, а 2-я Конармия подкатилась вечером 1.11. Атаковала Рождественское, но взять не смогла. Миронов собрал все силы для нового штурма, однако ночью сюда стали подходить части 6-й белой дивизии и Донского корпуса, выбирающиеся из окружения со стороны Мелитополя, нанесли 2-й Конной новый фланговый удар. Лишь 2.11 Миронов начал общие атаки, стараясь сломить белые арьергарды, прикрывающие отход. Броневики, осаживающие пулеметами красную конницу, погибли, увязнув в грязи, и арьергардные части Кутепова стали откатываться, продолжая серьезное сопротивление. К вечеру Миронов снова занял Новоалексеевку, перехватив железную дорогу и перекресток между Чонгарской и Генической переправами. Подходили и части 4-й армии, прихватив по пути потрепанные буденновские дивизии.

Положение белых ухудшилось в связи с резким изменением погоды. Грянуло сильное похолодание, морозы доходили до 10—15 градусов. А армия воевала по-летнему, в чем была. Транспорт «Рион» доставил из-за границы полушубки и зимнее обмундирование, лишь когда войска были уже в Крыму. Озаботиться сбором теплых вещей для фронта тыловая общественность как-то не догадалась. Солдаты и офицеры вынуждены были греться у костров, надевали мешки, набитые для тепла соломой. Голыми руками держали стылые винтовки. Несколько вагонов раненых пришли в Джанкой с уже замерзшими людьми... [515]

3.11 красные двинулись на Чонгарский полуостров. Ряд атак удалось отбить, но они начали обход по песчаной косе. Марковцы, оборонявшиеся здесь, стали отступать к мостам, отбиваясь на промежуточных рубежах. К вечеру они завершили отход в Крым. Пропустив на свою сторону последний бронепоезд, белогвардейцы взорвали железнодорожный мост и подожгли гужевой. По нему сквозь огонь попробовали ворваться конники Городовикова и откатились, встреченные пулями. Взорвали за собой и Генический мост. Части 13-й армии и 11 -и кавдивизии хотели наладить переправу и попасть в Крым через Арабатскую стрелку, однако сюда подошли белые корабли и накрыли их артогнем, выпустив до 3 тыс. снарядов. Удар был столь мощным, что красные не только свернули наступление, но и вообще бежали, бросив Геническ. Фрунзе писал:

«Особенно замечательным приходится признать отход основного ядра в Крым. Отрезанные от перешейков врангелевцы все-таки не потеряли присутствия духа и хотя бы с колоссальными жертвами, но пробились на полуостров».

Тем не менее поражение Русской армии было жестоким. Красные захватили свыше 100 орудий, много пулеметов, припасов. Число пленных они исчисляли «до 20 тысяч». Трудно сказать, насколько верна эта цифра. Но в надломившихся белых войсках в эти дни произошло некое расслоение. Те, кто хотел пробиться в Крым, в большинстве своем пробились. А те, чей моральный дух оказался подорван, наспех поставленные в строй новобранцы, случайные люди, измученные боями, поражениями и холодом, конечно, дезертировали и подняли руки...


Дальше